Заснувшие в скворечнике

— Это мы в школе… В нашем первом кабинете, — говорил Саша, перелистывая старый альбом, — тогда училка заказывала фотографа перед выпуском из началки… Недавно туда заглядывал, кстати, наши парты вынесли, поставили новые… Ладно, не суть… А вот здесь — на новогоднем празднике. Слева от меня, — он замер, ткнув пальцем в чуть выцветший кадр, — он тут смешной такой… Вообще был забавным парнишкой. Но тихий, как Андрюха. Он всегда был… — Он был своим, — перебил его Тимур. — Как ни парадоксально, — вставил Артём, задумчиво отводя взгляд, — но память узнаёт лицо прежде разума… Квартира бабушки Тимура дышала старостью. Не ветхостью — именно возрастом, как дерево, накрепко вросшее в землю. Линолеум у батареи трескался, подоконник хранил отпечатки летних банок с вареньем, даже сейчас пахло валерьянкой и высушенными ромашками. Сервант у стены держал сервизы в пленке пыли — не заброшенные, а будто закрытые под стекло воспоминаний. На фоне этой уютной древности Артём выглядел как гость из другого времени. Чужой и свой одновременно. В чёрном пальто, с перстнем, поблёскивающим на пальце, он не ломал атмосферу, а, наоборот, делал её нереальной — как будто заброшенный дом принял в себя призрака. Декс молча смотрел в альбом, словно искал не лицо, а доказательство существования. — В начальной школе Веретянников меня бесил. Не только потому, что вы меня чморили, — Бельский метнул в Тимура взгляд — короткий, но колючий. Тот не отвёл глаз. — А почему ещё? — попыталась я сгладить. — Потому что его звали так же, как меня. Тоже Сашка. А я мечтал быть единственным в классе… Он замолчал, и в эту паузу вплелся голос Артёма: — Глаза и нос упрямо не дают покоя — словно намекают на родство, которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть… Парни посмотрели на него, будто догоняя смысл с запозданием. — Я понимаю, о чём ты, — сказала я, стараясь не спугнуть его мысль. — А что ему было близко? Чем он жил? — спросил Дегтярёв. — Помню, в секцию ходил какую-то… — Хоккейную, — буркнул Тимур, будто своровав запоздалую мысль Саши. — Ага, точно. Артём взял в руки другой альбом, лежащий рядом. Его пальцы заскользили по страницам — он смотрел на фотографии с таким выражением, будто каждая из них могла вдруг заговорить. Тихо, чуть шепеляво, детским голосом. Как будто кто-то наконец-то был назван по имени. Не забытый мальчик из рассказов взрослых. Не далёкий силуэт с другого берега жизни. А живой ребёнок. И Тимур с Сашей однажды были тому свидетелями. Я сидела рядом, прикованная тайным любопытством к реакциям этих двоих. Бельский с Лазаревым время от времени искоса смотрели друг на друга. Между ними лежала тонкая отчуждённость. Не прямая обида, нет. Скорее, след той близости, что когда-то жила между ними. Я смотрела то на одного, то на другого, будто стараясь угадать — кто первым отведёт взгляд. Тимур был сдержан, почти надменен, а Саша — напротив. Порывистый, живой, как вырванная из тетради строфа, недописанная и вдруг оборванная на полуслове. И в этом его порыве, в неустроенности, в том, как он дышал — я ловила себя на мысли: он теперь со мной. Может быть. Наверное. Я всё ещё не осмеливалась назвать его своим, но внутри росло чувство — тёплое, тревожное. Потом мне позвонила Аня. Я отошла в дальнюю комнату, где над окнами висели старые тюли, пожелтевшие от времени. Из окна было видно светло-серое матовое небо и пустой двор. Аня говорила быстро, сбивчиво — что нужно было встретиться, что у неё новости — но я слышала её будто сквозь воду, продолжая представлять, что будет, когда я наконец-то кому-то расскажу о случившемся со мной за это время. Я услышала шаги за спиной — лёгкие, неторопливые. Сразу подумала, что это Саша подошел мне напомнить — пора было звонить Андрею… Я всё ещё держалась за надежду, что сегодня их получится помирить, и помнила, что он должен был подойти примерно в это время. Но в дверях стоял не Саша. Тимур остановился, не перешагивая порога, будто ловил тишину, которая только что родилась между нами. Я всё ещё держала в руке телефон, но Аня уже сбросила. — Андрей не пришёл? Я покачала головой. И снова это странное внутреннее дрожание. Он смотрел так, будто видел больше, чем позволено. Не пялился, не прожигал — просто ловил твои мысли глазами, будто сразу распознавая, что ты там себе надумала. — Артём интересный, — сказал он после короткой паузы. — Да. Я даже удивилась, если честно… В универе он до сих пор как чужой — все смотрят на него, как на… Я замялась. Почувствовала, как слова застряли в горле: нелепо было при Тимуре говорить о своём друге небрежно. Тем более — с такой интонацией. — Я понимаю, о чём ты, — кивнул Лазарев. — Он просто… Он даже подружился со мной из-за того, что думал, что я могу знать хоть что-то… Про Сашу. И про его брата. Артём уже давно нашёл Сашу с Андреем в соцсетях… А потом, каким-то чудом, оказалось, что они… — Да. Я помню, ты говорила, что учишься с Яной. И это имя — Яна — снова запустило во мне всё по кругу. С тех пор всё шло по швам. Яна, хоть и делала вид, что ей всё равно, охладела. Не впрямую, не демонстративно, но я чувствовала это: она начала садиться на лекциях к Курьяновой, реже писала, будто бы даже реже смотрела в мою сторону. Не нарочно — но отчуждённо. — Такая грустная история. Искать брата и найти его уже мёртвым. — Есть момент, — ответил Тимур. — Он так привязался к этой статье… — я осторожно искала интонацию, — подумал, что его брат однажды натворил что-то дурное, влез в… плохую шайку… — В плохую шайку, — повторил Тимур, и в голосе его мелькнула усмешка — не злая, усталая, словно он слышал это уже сотни раз и больше не спорил. — Боже… Это лишь сравнение, я ведь не знала вас тогда, я и сама бы… — не закончив, усмехнулась я в ответ. — Ты просто не знаешь, ради чего всё это было. — Да нет, я… что-то понимаю, — начала я, и тут же замерла. В голове вспыхнуло: Андрей же просил не говорить. Я осеклась, закусив губу. Тимур заметил. Я видела — он прочитал мою эмоцию. Но не стал давить. — Ладно. — Артём — поразительный человек, — добавила я поспешно, пряча замешательство за нейтральной улыбкой, — у него… потрясающий аналитический ум. Я и сама была в шоке, когда… Когда начала замечать в нём всё это. Вернее, слышать от него… Я так красиво игралась словами — любыми словами — делая всё возможное, чтобы кареглазый вновь меня не напугал, не поднял острую тему, не нарушил мой эмоциональный покой. Тимур всё ещё стоял немного поодаль, будто не решаясь подойти ближе, будто балансируя на грани между разговором и тишиной. Потом вдруг повернул голову, словно вспомнил что-то, и спросил: — А он давно тебе сказал? Что вы вместе. Я чуть опешила. Вопрос прозвучал почти как замечание. Без нажима, но и без дружелюбия. Просто — факт, выложенный на стол, как карта лицом вверх. — Кто? — Саша, — коротко ответил Тимур. Повернулся в сторону окна, будто слова должны были звучать в пространство, а не для меня, — он не любит делать официальные заявления. Я промолчала. Он говорил это так, словно хорошо его знал. — Или ты сама догадалась? — добавил он после паузы, чуть мягче, но с тем же внимательным взглядом, под которым всё внутри снова ёкнуло. — Нет. Он… сказал, — выдохнула я. Почему-то мне стало важно, чтобы это прозвучало именно так. Не «само случилось», не «так вышло», а именно «сказал». Тимур кивнул, медленно, будто не удивился. Он вообще редко выглядел удивлённым — скорее, как человек, который заранее разложил все ходы на доске и просто ждал подтверждения своих догадок. — Понятно. Просто интересно было, в какой момент он начал… разрешать тебе видеть то, что раньше скрывал. Я опустила глаза. Слова уткнулись где-то в горле, не прорвались. Потому что на самом деле он ничего не говорил. Ни прямо, ни даже с полунамёком. — Знаешь… Когда вы с парнями шифровались, скрывая от меня правду, я думала, что ты желаешь ему зла. Лазарев чуть приподнял брови — с оттенком изумления и иронии. — Кому? — Саше, — выдохнула я, отпуская в воздух нелепую догадку, которая жгла меня тогда, но теперь казалась почти смешной, — ну, а как мне ещё было понимать? Ты говорил про человека, который живёт только в твоей памяти. Я… я была уверена, что речь шла о Конлаке. Что Саша… что он сделал с ним что-то ужасное. И вы всё это скрывали. А в той статье… там же не было… финала. — Какой ужас, — ответил Тимур почти шёпотом. — Да, а потом… Потом я поняла, что речь была о Саше. И… получается, ты страдал и был загнан в ловушку его амнезии. — Ловушку его амнезии, — повторил Тимур за мной, будто бы пробуя мою же фразу на вкус. — Не смейся. — Я и не смеюсь, — отозвался он почти беззвучно. — К чему я веду… Стоп, я ведь уже объяснила, к чему веду. Извини, я всё неправильно поняла и поначалу воспринимала тебя как… — Как сбежавшего преступника, — закончил он вместо меня, с той же тихой, почти лениво-призрачной иронией. Не потому что хотел уколоть — как будто просто вспомнил, как это прозвучало от меня в первые дни, когда я ещё ничего о нём не знала. Когда в глазах всё ещё плыл туман недоверия и догадок. Когда каждый из нас был для другого недоступной территорией. Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но не сразу смогла. Проглотила воздух. — Какого тебе сейчас? После всего, что… Я просто вижу, какие вы отстранённые… Я замолчала, ощущая, как стыд стягивает горло. Тимур усмехнулся, но очень тихо, почти беззвучно. — Успокойся, хорошо? Забей, я… Это слово — «забей» — прозвучало как щелчок. Колкий, сухой, окончательный. Будто резинка, резко отпущенная, бьющая по коже. Меня пробрало до мелкой дрожи — не от холода, а от того, как стремительно его голос замёрз. — Но… — начала я, ещё не зная, что именно хочу сказать. — Я хотел сказать — спусти пар, расслабься, я… — Ладно. Конечно. Извини, — машинально выдохнула я. Сука. Сука. Сука. Зачем я подняла эту тему? Он помолчал, оценивая. Будто бы чувствуя, что мне стало неловко. — Мне просто… нечего отвечать. Я хорошо умею стирать чувства, Барби, — сказал он, — особенно если понимаю, что от них никому не станет легче. Я даже не успела как следует осмыслить, что именно он имел в виду. Его голос не дрогнул, но в этой кажущейся простоте пряталась такая пугающая искренность, что внутри что-то болезненно сжалось. Под рёбрами, ближе к сердцу. И вдруг — шаги. Бельский. Он просто шагнул через порог и всё сразу изменилось: плотность воздуха, ритм дыхания. Всё замерло — кроме Тимура. Тот обернулся мгновенно. Почти рефлекторно. — Иди. Он тебя зовёт, — бросил Саша коротко. Лазарев развернулся. Вышел. Мы остались вдвоём. Точнее — Саша остался, а я, кажется, до сих пор не могла собраться из осколков своего дыхания. — Доёбывался? — спросил он негромко, с лёгким прищуром. Я замерла. Даже не от самого вопроса. От его подтекста. От паузы, которую он за собой оставил. От того, что я всё ещё не понимала — о каких чувствах говорил Тимур. И, главное, к кому… — Нет, — вырвалось у меня раньше мысли. Саша кивнул. Почти безразлично. Или сделал вид. Возможно, он просто не хотел в это углубляться. — А почему он должен был… доёбываться? Бельский пожал плечами. — Не знаю, — произнёс он почти равнодушно, — он с годами стал… более загадочным, что ли. Я чуть сместилась к окну. Свет с улицы ложился в комнату мягкими пластами. Окно слегка дышало холодом — я ощутила его на щеках, как слабое напоминание о реальности. — Вы… помирились? Он тоже прошёлся к окну — неторопливо, будто бы думал по пути, как сформулировать. — Мы не ссорились. Просто… — Саша помолчал, как будто пытался поймать нужное слово, — просто пытаемся заново наладить контакт. Бельский посмотрел мне в глаза. Внимательно. Улыбнулся. Нервно, да. Но не отдалённо. Как будто на миг позволил себе быть уязвимым. — Всё нормально? — Конечно, — ответил он. Очередной невыносимый момент. Хрупкий, переломный, на тонкой грани между откровением и молчанием. Мы уже столько сказали друг другу — не словами, нет. Взглядами, паузами, касаниями, слишком долгими задержками дыхания. Сложными образами случайно выпущенных фраз. Поцелуями, которым будто не полагалось быть. Мы давно существовали в этом диалоге душ, но всё ещё избегали главного слова. И, как ни странно, именно оно — простое, живое, голое — пугало куда сильнее, чем прикосновение. Теперь он смотрел в окно, а я — на него. Его глаза… светлые, как лёд в начале весны, когда под тонкой коркой уже плещется вода. Одна непослушная прядь сползла на лоб, коснулась ресниц. Казалось, вселенная искала предлог, чтобы я прикоснулась к его лицу. Я почти подняла руку. Почти. Но так и не решилась. Он мог бы — я знала. Он бы сделал это естественно, без вопросов, как будто между нами не было страха. А я… я всё ещё держалась. За что-то невидимое. За гордость? — О чём задумалась? — спросил он, не поворачивая головы, всё так же глядя на улицу. Я улыбнулась — рефлекторно, немного растерянно. — О его загадочности, — пробормотала я, как будто речь шла о ком-то постороннем. И в тот же миг пожалела о сказанном. Слишком честно. Слишком открыто. Но Саша просто повернулся и улыбнулся — как будто между нами не было неловкости, только понимание. Лёгкая, небрежная улыбка. Сейчас он тоже думал о нём. Это читалось во взгляде. — Это какой-то пиздец, — выдохнул он с коротким смешком. На мгновение он показался таким уязвимым, таким живым… Я не знала, как ответить. Не хотела развенчать это доверие своей растерянностью. Я сбила волну. — Артём тебя не напугал? — Мы уже были знакомы. Однажды… Была одна ситуация. Не хочу вспоминать. Странно даже, что он меня узнал. — Он искал тебя, — вырвалось у меня прежде, чем я успела всё взвесить. Саша обернулся, как будто не поверил. — Меня? — Да. — Серьёзно? Я до дрожи любила в нём это — способность в одну секунду превращаться в любопытного мальчишку. Словно в нём пряталась невидимая пружина, и когда её задевали — взгляд начинал шипеть маленькой радостью от интереса. Всё во мне зацепилось за этот взгляд, за то, как в нём сверкнуло любопытство и настороженность вперемешку. Я будто бы специально замолчала, боясь спугнуть эту реакцию. — Ты зависла? — произнёс он мягко. — Просто он… безумный следопыт, — выдохнула я с натянутой усмешкой, — нашёл статью. Единственное сообщение из прошлого — про его брата. Он думал, что… найдя тебя, сможет услышать от тебя хоть что-то. Каким ты помнил его. Его брата… Но мы не успели договорить. В кармане завибрировал телефон. Андрей. Я застыла. Саша перевёл взгляд на экран, потом — на меня. — Ответь. — Ты пойдёшь? Он пожал плечами — как будто этот выбор его не касался. И пока мы оба думали, глядя на экран, Андрей сбросил. Я рефлекторно обернулась к окну — и увидела его. Лиманский стоял прямо под окнами, с Кенни. Смотрел вверх, на меня. Я не знала, заметил ли он Сашу. Но в тот момент Бельский тихо вышел из комнаты. Я натянула куртку на ходу. Дверь хлопнула за спиной, и я уже неслась вниз. Лестница промелькнула под ногами — кадрами, ритмом, нервом. Внутри было ощущение, будто я не спускаюсь, а падаю в сцену, к которой не готова. Я вылетела из подъезда — и сразу встретилась с его взглядом. Андрей стоял напротив. Он смотрел на меня спокойно, почти отстранённо — сразу показалось, что он уже несколько раз прокручивал наш будущий разговор в голове. Рядом была Кенни. Её волосы — огненно-рыжие, упрямые — ярко выбивались на фоне серого двора. Она смотрела на меня с напряжённой решимостью, будто готовилась при случае чего защищать своего… друга? — Привет, — сказала я. — Приветик, — Кенни ответила первой. — Ага, — коротко кивнул Андрей. Сухо. Пусто. Я не сразу вспомнила, что между нами не так. Слишком много всего произошло за последнее время — чувства, откровения, Саша… На несколько секунд повисла тишина. Мы стояли молча, словно трое случайных прохожих, которым вдруг пришлось что-то решать. — Прости, — выдохнула я. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но я опередила: — Ты ведь понимаешь, если бы не всё это… мы бы ещё месяцами так и ходили кругами. Ломались, боялись. Прости. Я надеялась, что ты поймёшь. Что ты… ты же всегда был на моей стороне… — А, вот как, — Андрей усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем иронии. Он бросил быстрый взгляд на Кенни, потом — снова в пустоту, — я должен был всё понять, — пробормотал он, не глядя на меня. — Ну… — я попыталась вмешаться, но слова снова подвисли. — Да. Понять и смириться. — Я не это хотела сказать… Да боже мой, — мне хотелось схватиться за виски, разорвать воздух, сделать хоть что-то, чтобы не звучать так глупо и виновато одновременно. Он поднял глаза, и в них было то, что я не видела раньше: он был уязвлён, но собран. Лиманский уже не хотел прятаться за добротой или мягкостью. Он хотел быть честным. — Нет, Алис. Именно это ты и хотела сказать. — Ладно, боже… ну да. Я полная идиотка. Извини. Я ведь уже сказала, извини. Мне вдруг до судорог захотелось снова спрятаться в подъезде. Кенни стояла рядом — молча, почти незаметно, как чуткая птица. Её глаза, всегда такие живые, сейчас были спокойны. Не вспыхивали репликами, не цеплялись к словам, не шипели. Просто слушали. Это было даже страшнее. — Да, Алис, ты извинилась. Ты большая молодец, — ответил мне Лиманский. Это было не раздражение. Это был холод. Лиманский будто намеренно бил сквозняком в щели. — А что насчёт вас с Сашей? — А что на наш счёт? В смысле? Что насчёт нас? — сразу затараторил он. Фраза прозвучала так сумбурно, даже угол его губ чуть дёрнулся, как будто где-то в глубине собиралась усмешка — та, которой человек пытается обесценить собственную неловкость. Но он тут же поймал её и подавил. Наверное, считал, что любая улыбка сейчас — это предательство. — Не знаю. Это я у тебя хотела спросить. — Ясно. Асфальт под ногами отдавал последним теплом дня. Этот март будто сбился с календаря и решил притвориться апрелем. — Никита, — неожиданно произнесла Кенни, обернувшись через плечо. Я поймала её взгляд — и увидела, как к нам неспешно приближался Никита Малаев. Мягкий шаг, немного скользящий — как если бы в голове у него играла музыка, и ноги привыкли подстраиваться под неё. Из-под зелёной шапки — немного не по сезону тёплой, но уже прочно сросшейся с его образом — выбивались до боли знакомые мне вьющиеся пряди. Я снова обернулась к Андрею. Он не изменился. Всё так же смотрел вбок, упорно избегая моего взгляда. — Ты ожидал, что мы будем молить о том, чтобы ты нас простил? На коленях к тебе приползём? — Нет, о боже… — Андрей выдохнул, почти усмехнувшись, прикрыв рот ладонью. Но это был не смех. Это была усталость, распластанная между словами, словно он сам себе стал в этот момент слишком тесен. — А тогда зачем ты пришёл, если… — я не успела договорить: в этот момент Никита подошёл совсем близко. — Привет, — сказал он нам. Никита всегда так здоровался — чуть наклоняя голову, с лёгкой полуулыбкой, в которой жила не то весна, не то подростковая грусть. Малаев пожал Андрею руку, и тот ответил сдержанным движением, будто механически. — Если… — начала я и случайно посмотрела на Никиту. И вдруг всё исчезло: Андрей, его холод, мои нерешённые вопросы. Где-то внутри меня сработало что-то забытое, упрямое и нелепо нежное, — привет, — произнесла я спокойно, даже немного чужим себе голосом. Но когда Никита поймал мой взгляд, я резко перевела внимание на Андрея. — Если — что? — переспросил Лиманский. — Если ты не собирался мириться, то зачем вообще пришёл? — Мне уйти? — Нет! И снова — тишина. Теперь уже на четверых. Я чувствовала, как Никита смотрит на меня. Тем самым взглядом, каким я сама раньше смотрела на него — украдкой, будто через стекло витрины, за которым он жил своей совершенной, недосягаемой жизнью. Тогда он казался почти выдуманным, слишком красивым, чтобы быть настоящим. А теперь стоял рядом, вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь вспомнить, из какого сна он меня знает. Я нарочно не смотрела в его сторону. Пряталась в лице Андрея — как будто там было безопаснее. Хоть какая-то защита от дрожи, что откликалась во мне старым эхом. Я старалась выглядеть сосредоточенной, словно ждала от Андрея слов, и, возможно, он именно так это и воспринимал. — А что тогда? — наконец произнёс Лиманский. — Я не знаю, — пожала я плечами, но взгляд не отвела. — Ты такая красивая стала, — вдруг, как ручей сквозь тишину, прозвучал голос Кенни. Я посмотрела на неё. — Серьёзно? — спросила я, будто речь шла вообще не обо мне. — Да. Правда же? — она потянула Никиту за рукав. — Ага, — подтвердил он. И в ту же секунду меня обдало чем-то знакомым — лёгким дежавю, как будто я уже стояла в этом круге, уже ловила на себе эти взгляды. Точно — клуб «Мерзость»… когда Никита впервые заметил меня, и я оторопела. И тогда, и сейчас — одно и то же выражение на его лице, один и тот же оттенок в голосе Кенни. Как будто время решило повториться. — Спасибо, — выдавила я. Я ненавидела себя в эти мгновения. За эту неловкую, почти детскую реакцию. За то, что не могла просто кивнуть, поблагодарить — по-настоящему, искренне, достойно. Всё превращалось в нелепую гримасу, в попытку спрятаться в глупости. — У неё просто от любви щёки горят, — отозвался Андрей небрежно, но при этом всматривался, будто пытаясь уловить, как именно эта фраза на меня подействует. — Ну конечно, — ответила я резко, почти машинально. Сначала — взгляд ему в глаза. Потом — на Никиту. А Малаев молчал. Просто стоял рядом, как стоял бы кто-то, кого ты раньше знала только по звуку чужих разговоров, а теперь вдруг оказалась с ним в одном кадре. Когда-то я вглядывалась в него исподтишка, как в старую песню, что было стыдно включать при людях. Тогда Никита казался далёким, почти иллюзорным. А теперь он знал моё имя. Внутри всё это напоминало тихий отклик на прежнюю меня — на ту, что ещё не знала Сашу Бельского, и мечтала не о сокровенных сценах, а просто о том, чтобы Малаев хоть раз посмотрел. — От какой любви? — спросила Кенни. — Да уж понятно, от какой… — буркнул Лиманский, не поднимая глаз. — Всё, хватит, — прошептала я. — Тимур там? — Ну да. Это же его квартира. — Мало ли. Вдруг вы без его ведома… — Ты серьёзно? Андрей молча усмехнулся. Слишком легко, как будто оттаял. Он вдруг развернулся и пошёл к подъезду, даже ничего нам не объяснил. — Он тебе всё рассказал? — выдохнула я, глядя в глаза Кенни. — Да, — кивнула она. — Боже мой… — Он на тебя не обижается, просто… — Правда? Но Сова не ответила сразу — её глаза блеснули, как будто она собирала остатки слов. Потом всё-таки добавила, тихо, честно: — Ему просто не нравится, что вы ездите на нём. И я вдруг поразилась этой девочке, казавшейся раньше такой дерзкой, независимой. Она умела чувствовать. Умела понимать. Видела, как я разволновалась. И сейчас не насмехалась. Не уколола. Просто поставила точку там, где я сама не решалась. — Саша там? — спросил Никита. — Да, — ответила я. — Тебе его позвать? Малаев немного помедлил — несколько секунд смотрел в сторону подъезда, будто что-то прикидывал в уме. — Кажется, он теперь её парень, — вдруг бросила Кенни, намекая на меня. Никита вскинул брови. — Серьёзно? — А ты разочарован? — неожиданно для самой себя спросила я. Он слегка усмехнулся. — Ни капли, — сказал он, и в этой улыбке было столько застенчивости, что мне вдруг стало неловко за собственную дерзость. Как будто мы оба переоценили степень нашего знакомства — или только я? — но, кажется, не пожалели об этом. Когда я вернулась в квартиру, там всё было по-прежнему — парни разговаривали, смеялись вполголоса. Я заглянула в комнату — Саша сразу поймал мой взгляд. Не так, чтобы выразить что-то определённое, просто отметил — я вернулась. Я подошла к нему ближе и тихо сказала, что Никита ждёт его на улице. Он кивнул, а через несколько минут встал и вышел. Дабы не напрягать парней своим присутствием, я направилась в другую комнату — в ту самую, где мы сегодня уже были. Сначала — с Тимуром, в той странной смеси холода, флирта и будто бы на грани между игрой и защитой. Потом с Сашей — откровеннее, мягче. Там ещё держались тени наших разговоров, воздух, как будто запомнивший голоса. Сквозь полупрозрачную занавеску я видела их: двоих парней с сигаретами в пальцах, чуть склонивших головы друг к другу. Саша что-то говорил, Никита кивал. Иногда — отвечал. Кенни присела на край бетонного бортика, слушала, спрашивала. Там, снаружи, всё было живое, простое, резкое. А здесь — за стеклом — только наблюдение. Тихий монолог глаз, который никто не слышит. Я ловила себя на том, что всё надеялась: вот сейчас Саша поднимет голову. Увидит, что я слежу за ними через окно. Что я не ушла в комнату просто так. Но он не поднял. И даже если почувствовал — не посмотрел. Декстен, пожалуй, мог бы обидеться — я ведь действительно на какое-то время забыла о нём. Не нарочно, просто в той странной концентрации эмоций, разговоров, встреч и воспоминаний я временно потеряла его из виду. Но он, к счастью, был не из тех, кто требовал внимания. Артём знал, как держаться в стороне, не теряя при этом вес. И, судя по его спокойной манере, он уже успел встроиться в пацанские разговоры. Вот почему с мальчишками мне всегда было проще. Не нужно было становиться нянькой, не требовалось сопровождения и мягких подводок к новым лицам. А девочки всегда об этом переживали, желая удачно вписаться, не задеть, не упасть в неловкость. Саша вернулся с улицы так, будто и не уходил вовсе. Бесшумно, как сквозняк в тёплом доме, он проскользнул через комнату — мимо парней, мимо разговоров, мимо всего живого. Даже не оглянулся. Я тоже вернулась обратно. Бельский опустился на диван, небрежно, с той грацией, которая бывает у людей, привыкших не просить разрешения. Закинул ногу на ногу, открыл телефон — и исчез в нём. Я знала этот взгляд. В нём не было ни заинтересованности, ни азарта. Только тихая, почти болезненная сосредоточенность. Мягкий свет падал на его плечи, освещая чуть волнистые волосы — выбеленные, почти серебряные, рассыпавшиеся по вороту куртки, чуть тронутые ветром — он их не поправил. Но даже сейчас он был красив, как непослушный ангел — не вычурной красотой, а хрупкой, странной, как у заблудившегося актёра, которого кто-то поставил не в тот спектакль. Чуть позже из квартиры вышли Лиманский с Тимуром — видимо, тоже захотели перекурить. Декстен медленно поднялся с кресла — лениво, как будто только что вернулся из долгого сна. Достал свой айкос, посмотрел на Сашу и, не теряя ни капли учтивости, спросил: — Здесь… можно? Или мне спуститься вниз? — Просто открой форточку, — коротко бросил ему Саша. Декстен кивнул с тонкой вежливостью, подошёл к окну и распахнул его. Он начал заряжать айкос, и в этот момент я подошла ближе. — Ну что? Стало хоть немного легче? Он услышал меня не сразу. Повернулся медленно, как будто всё ещё плыл где-то вдалеке. — Я бы, пожалуй, ответил иначе… Проснулся новый интерес. Я склонила голову чуть набок, как если бы хотела услышать лучше. — Поделишься? Артём бросил на меня взгляд. Его глаза даже сейчас не были совсем живыми. — Потом, — произнёс он глухо, как бы сдвигая свою реальность чуть в сторону, чтобы не расплескать ничего важного. Я не отступилась. — О чём вы говорили с Тимуром? — Секрет. Я скривилась и театрально закатила глаза. Отступила на шаг, притворяясь обиженной. — Боже. Всё, я так не играю, — в моём голосе внезапно прорезалась детская капризность, почти смешная на фоне привычных осторожных интонаций. И именно в этот момент я обернулась — а Саша уже смотрел на меня. Он улыбался. Не просто наблюдал — он всматривался. Словно увидел то, чего не знал: как я выгляжу, когда забываю об осторожности. Когда позволяю себе быть живой. В его взгляде не было вопроса. Была… лёгкая радость. Молчаливая благодарность за то, что я в этот миг не пряталась. Я будто напиталась светом от его взгляда. — Всё равно хочу знать, — вернулась я к Декстену и притворно надулась, почти уткнувшись лбом в его плечо. Артём лениво выдохнул очередную порцию пара, повернулся ко мне и сказал: — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. — Ну блин… — протянула я, закусив губу и вздыхая с наигранной драмой. Мой взгляд снова нашёл Бельского. Он уже утонул в экране, будто только что ничего не происходило. — Саша, ты ведь знаешь. Ты мне расскажешь? — в голосе — невинная полуулыбка, в которой я сама не до конца понимала, что именно пытаюсь вытянуть, тайну или его внимание. — Он мне дома всё расскажет, — добавила я, бросив лукавый взгляд Артёму. — Я выпутаю. Декс, знай это. Саша поднял глаза. Медленно. — О чём речь? — Артём что-то замышляет… — Фиг его знает. Если это то, о чём я думаю, то мне не особо интересно. Я вращалась между ними как маятник. Переходила взглядом от одного к другому, будто и вправду не знала, кто из них сейчас ближе. И в то же время — чувствовала, как невидимая ниточка тянется к нему. К Саше. Ниточка тёплого беспокойства. Протянутого молчания. Ощущения, что если он не будет нас слушать — я останусь в чём-то недосказанном. — Сударь, умоляю, усмирите свою даму, — сказал Артём с комично театральным оттенком. И вдруг — лёгкий, почти нечаянный звук. Сдержанная, но настоящая усмешка Саши. Как щёлкнувшая спичка. Он поднял глаза. Скользнул по мне взглядом. Небрежно. Вроде бы. Но я почувствовала, как он на мне задержался — на долю секунды дольше, чем можно было бы оправдать случаем. — Алиса, успокойся. Мы вечером поговорим, — сказал он. Просто. Спокойно. Но так, как будто в этих четырёх словах было всё, чего мне не хватало весь день. Как будто он уже решил, что будет со мной — в другом времени, где всё тише и ближе. — Допрос окончен? — спросил Артём. — Да. Можешь быть свободен. — Ну ещё бы, — усмехнулся он. Какое это было странное, удивительное чувство — стоять между двумя такими разными мирами и чувствовать, что я в тепле.