Черный Лебедь

Юрий Иванович Шасси оторвались от взлетной полосы. Борисполь остался за бортом далеко внизу. Василь заметно нервничал. Аэрофобия навязчивая штука, да и предстоящие дела спокойствия ему не добавляли. На них я и постарался сконцентрировать его внимание. Разложив перед ним проект новых договоренностей, которые должны были заменить минские, я суммировал для него информацию по основным направлениям, а он делал для себя какие-то пометки на полях. Борт номер один вошел в зону турбулентности. Где-то недалеко гроза. Легкий толчок, на который я бы и внимания не обратил, заставил Василька вздрогнуть. Он непроизвольно сжал мою руку, и я посмотрел на него через стол, накрыв своей его ладонь. Он тут же смущенно отвел взгляд, но руки не отнял. - Ничего страшного, - шепнул я ему, - Все под контролем. Без малого четыре часа полета прошли незаметно. Потом встреча в порту, официальные мероприятия и, наконец, легкий ужин в нашей скромной резиденции. Белла тактично завершила его раньше нас и удалилась к себе. Василь устало вздохнул и опустил глаза. - Вам нужно отдохнуть. - Да… наверное, - едва слышно ответил он и как-то странно посмотрел на меня. - Прошу. Мы покинули гостиную, и я распахнул перед ним заветную дверь. - Ваша спальня, Василь Петрович. Он переступает порог, и сердце пропускает удар. Сняв пиджак, он бросает его на кресло и оборачивается ко мне, остановившись в луче кроваво алого, инфернального какого-то заката. - Пожелания? Распоряжения? - Только одно. Из-за бьющего в окна закатного света, я не вижу его лица, он говорит тихо, но я четко слышу в его низком грудном голосе совершенно особенную мягкую хрипотцу. Я тоже перешагиваю через порог, прикрываю дверь, и ему и себе отрезая путь к отступлению. Еще секунду он словно борется с собой, а потом выдыхает это неожиданно-решительное и отчаянно-заветное: - Останьтесь. Я бессилен сопротивляться, этому инстинкту, этой эмоции,… Да нет, блядь! Этому чувству! Именно поэтому меня не нужно просить дважды. Тремя шагами преодолев расстояние между нами, я прижимаю его к себе. На мгновение замирая, тону в его глубоких темных глазах и, наконец, накрываю его губы своими. Все остальное – пыль, суета, все остальное – ничто. Я шел к этому несколько недель, а может быть целую вечность. Я ждал этого весь день, а может быть всю жизнь. Не зная его, но помня о нем. Странные временные петли, перекрестки судьбы? Я не знаю, что это, я только чувствую. Чувствую его дрожь, его слабость, его желание. Оно пульсирует под моей правой ладонью, когда он стонет мне в рот. Бросить его на постель, навалиться сверху, раздевая, разрывая на нем одежду. И он безропотно позволяет мне это сделать. - Мальчик… - Господи… - Можно просто – Юра… - Юра… От его вздохов кружится голова, я теряю разум, осыпая поцелуями его шею, плечи, грудь. Крышу срывает не только оттого, что я наконец делаю это, но и оттого, как он хочет, чтобы я это делал. Он не смеет посмотреть на меня, он весь горит от смущения, но уже просто не контролирует свое тело, трется крепким членом, приподнимая бедра. Я вижу перед собой не президента, а истекающую похотью самку. Я представляю, какой ценой ему далось это «останьтесь», но желание стало сильнее его, и он поддался ему. Как и я. Если бы в этот момент к моему виску приставили ствол и сказали: «Или ты его трахнешь и умрешь, или слезешь и будешь жить вечно», я бы его трахнул. Готов. Нет. Он не просто готов – он весь дрожит, а я как безумный целую, ласкаю его, будто извиняясь за неизбежную боль. А он так пронзительно доверчиво льнет ко мне всем телом, пряча лицо, шепчет куда-то в плечо: - Возьми… Я не в силах ему отказать. Тесный. Горячий. Тот самый стон срывается с его губ, и я пью его, как бесценное изысканное вино, опьяняющее одним глотком, с нотами железа в послевкусии – он до крови прикусывает губу, и я как зверь припадаю к ранке. Я стараюсь быть осторожным, но он жадно сжимает мои бедра коленями, подается грудью, превозмогая боль, требуя большего. Мальчик мой, как же меня сносит от тебя! Еще. Еще. Еще минуту. Еще Вечность. С ним. В нем. Его хриплые вздохи становятся глубже, чаще, он безвольно разводит колени, вскинув бедра, подставляя задницу, и протяжно стонет, проливаясь себе на живот. Как сладко все сжимается у него внутри! И я сдаюсь. Я бросаюсь в эту пропасть. Оргазм ослепляет вспышкой белого света, пронзительным ощущением свободного полета в звенящей пустоте. А потом обволакивает густая ласковая тьма. В этой тьме я слышу его дыхание, биение сердца, чувствую его горячее тело. Я открываю глаза. Он лежит подо мной, как будто без сознания. Припухшие губы чуть приоткрыты, веки сомкнуты. Смотреть на тебя вечно…. И не только смотреть… Скользнуть губами по его щеке, поцеловать в шею… Василь глубоко вздыхает и поднимает ресницы. Жизнь можно отдать за такой взгляд. - Василь… - Я… - он хочет что-то сказать, но вдруг замирает. В его глазах отражается алый неестественно долгий закат. Но он не отражается в зеркале – оно гаснет, будто монитор, внезапно отключенный от питания. Что за чертовщина… И тут я чувствую что-то горячее и вязкое под левым ребром. По голубым простыням багровыми пятнами разливается влага. Я отстраняюсь и вижу, как из открытой раны на его груди пульсируя хлещет густая темная кровь. Блики адского заката плещутся на его красивом лице. - Вася… Василь! Я накрываю рану ладонью в бессмысленной попытке остановить кровавый поток. Я готов отдать жизнь за его взгляд, только он уже неподвижен. Жар его тела остывает, руки бессильно соскальзывают с моих плеч. Я оглядываюсь, будто где-то рядом есть средство прекратить этот ужас, но вокруг только стены. - Василь! Стоп. Этого не может быть. Не может быть такого долгого заката. Не может быть выключенного из сети зеркала. Не может быть столько крови. Это просто кошмар. Нужно просто проснуться. И я просыпаюсь, резко сев в кровати. Не сразу сообразив в какой именно я реальности. Бешеное биение сердца и четкое ощущение крови на руках. Я смотрю на свои ладони. Чисто. Тут я вспоминаю какой сегодня день. Время? Семь сорок четыре. Пора. Пора дрожащими руками вылить в полстакана воды полпузырька валокордина. Пора собраться с мыслями и сделать все, чтобы те, что сегодня попытаются начисто избавиться от главы государства, потерпели неудачу в этом предприятии. Прочувствованные мной во сне бессилие и ужас немало меня взбодрили. Я продумывал шаги, кристаллизируя намерения. Ну, во-первых, целый день я должен быть с ним рядом. Как минимум присутствовать в администрации. На вечер у Василя Петровича запланирован прямой эфир… После десятилетий тренировок моя чуйка подсказывала мне с точностью хронометра, что именно этот период самый опасный. Миша же хотел символизма. А куда символичнее вальнуть президента в прямом эфире. Сам Миша, кстати, со вчерашнего дня окопался у Андрея. Будто чувствовал. Но мой шустрый мальчонка успел добраться до его мерина – следующая поездка на нем должна стать для Михал Семеныча последней. Если это случится раньше попытки покушения на Василя, сама попытка станет бессмысленной. Даже такой мудак как Савицкий не может работать на покойника. Если позже – могут быть варианты. СБУ недавно прессовала холдинг Ройзмана и тут его труп попадает на первые полосы. Лететь при таких обстоятельствах в Страсбург приблизительно тоже самое, что совать конец в пасть бешеной собаке – обязательно попомнят про разгул преступности и кэгэбэшные методы борьбы с крупным бизнесом, а потом сами же будут говорить, что у нас с коррупцией никто не борется. Конечно, лучше бы, как я изначально и задумал – пока мы будем в небе по дороге в Киев, но обстоятельства сложились так, что теперь не это главное. Главное, что провал операции имел своей целью не только возможность для Василя Петровича и дальше ходить по этой грешной земле, но и снижение вероятности повторной попытки практически до нуля. Миша уже более, чем не вечен. Но пока он жив, попытка состоится, и до этого остались считанные часы. Всю дорогу я не мог отделаться от ощущения крови на руках. Я должен был сделать все, чтобы мой сон не воплотился в реальность. Вернее – финальная его часть. Вступление, как раз, мне зашло. Сегодня разберемся с эпилогом, а уже через несколько дней вернемся к эпиграфу. Размышляя в таком ключе, я напрочь забыл, что на дворе не просто День Незалежностi, но еще и суббота, а это значит должен заехать очередной кейс. Война войной, а обед по расписанию. Черт! И речи не могло быть о том, чтобы развернуться на Вишенки. Я позвонил кому надо и распорядился везти прямо в Администрацию. Вот так и постигаешь Дао… Блядь, своими руками…. Руками… Сразу по прибытии я зашел к президенту. Напротив Василька закинув на стол ноги, сидел Мухин. - Что это вы, Василь Петрович, на работе в праздничный день?.. - Дел накопилось… - Надеюсь, не уголовных? - Как повезет, - как-то печально глядя на меня, ответил он. - Кому повезет? От этого вопроса Вася впал в ступор и съехал с темы. - А вы, Юрий Иванович? Вас что привело в Администрацию в праздничный день? Подъебал что ли? - Да тоже, знаете ли, дела… - Надеюсь, не уголовные, - вернул он мне пас. - Если что-то понадобится, я у себя – над вами, - к слову напомнил я. - Я в курсе. Не иначе к эфиру готовятся. Мухин тот еще шоумен. В коридоре я встретил Тасуняна. Блядь, а эта Ханума что тут забыла? Я насторожился, но большого значения встрече не придал. Да и потом, лучше бы, чтоб сегодня вокруг Васи было побольше неофитов из когорты Микаэля Ашотовича. Следующим, кого я встретил, оказался Толик, вывалившийся из-за двери в сортир. - Слушай сюда, Анатолий Степанович, с Василя Петровича сегодня глаз не спускать. - Так точно. А что случилось? Для Толика это просто монолог целый. Что это он так разговорился? Интересуется… - Пока ничего, а дальше все от тебя зависит. Выполнять. Где-то через час мне сообщили, что кейс выехал. Стало быть, где-то через час и приедет… Проведать пока Василя Петровича, а то потом я буду некоторое время занят… Я спустился вниз. В приемной Василька на диване сидел Толик, как терминатор неподвижно уставившись на дверь в президентский кабинет. Ей Богу, подходил к двери и боялся – сорвется, как сторожевая собака и за ляжку укусит. Но обошлось. Я приоткрыл дверь. Вася сидел за столом с открытым ноутбуком, из-за которого его было еле видно – что-то так привлекло его внимание, что, если б мог, он бы с ногами в монитор забрался. Рядом с ним стояли Тасунян и Мухин и тоже не сводили глаз с монитора. Хер его знает, чем они были заняты, но главное-«все живы, все здоровы, все в Париже». Удовлетворившись этим, я вернулся к себе и вскоре в мой кабинет занесли черный дипломат. Аккуратно пересчитав наличность, я переложил ее в дорожную сумку, позаботившись, конечно, о себе, захлопнул крышку дипломата и отправил курьера дальше – дипломат должен был доехать до первой свалки, а сумка до Конча-Заспы. Дело сделано. Теперь можно было полностью сосредоточиться на безопасности президента. В конце коридора первого этажа я увидел спины удаляющихся Мухина с Тасуняном. Вот и хорошо – похоже мне выпала возможность пообщаться с господином президентом приватно. Но я ошибся. В приемной меня остановил Толик. - Василь Петрович, просил не беспокоить. - Хорошо, зайду позже. И что я не додумался во время ремонта снабдить его кабинет всей необходимой техникой? Сейчас бы не ломал голову над тем, чем он там занят. Василек обладал волшебным даром самому себе причинять вред, и мне было неспокойно. Знать бы мне тогда, какой вред я нанес самому себе, лишь однажды пренебрегши осторожностью, во имя того, чтобы держать руку на пульсе…На его пульсе…Чтобы он не остановился… Спустя час я решил повторить попытку, но не успел выйти из кабинета, как на пороге явился сам Василь Петрович. - Юрий Иванович, а я к вам. Странный какой-то отрешенный взгляд. Пугающе отрешенный. И веки будто припухшие. Опять, наверное, не спал... - Я догадался. Проходите. Чему обязан? - Своей фотогеничности, - он едва улыбается болезненной улыбкой паяца. - Вы хотите пригласить меня сняться в шоу? - Точно, - выдыхает он, - В шоу «Диалог» сегодня вечером. Разумеется, я собирался поехать с ним и туда, но не в качестве участника. Мне нужна была свобода передвижения, а участник должен стоять на месте, как прибитый. - Я готов сопровождать вас, Василь Петрович, но не участвовать. - Что так? - К прямому эфиру нужно тщательно готовиться. - Да? А мне казалось, вы всегда ко всему готовы. И не провоцируй. Я готов за тебя убить, остальное – мелочи. - Не всегда, - сдержано ответил я. - Я вынужден настаивать. - Зачем я вам так понадобился? - Без вас мне будет сложно найти правильные ответы на некоторые вопросы, - витиевато загнул Василь. - Такие вопросы лучше вообще обходить. - Ну, это вы мастер в искусстве обходить, а я, боюсь, не справлюсь. В каждом его слове сквозила какая-то подъебка, но я никак не мог нащупать ни цель ее, ни причину. А все потому, что смотрел на него и вспоминал его остывающее тело в моих руках и горячий кровавый родник, бьющий из его груди. А он заглядывал мне в глаза, как ребенок не то просящий, не то требующий от взрослого выполнить какую-нибудь детскую прихоть. Жутковатый взгляд, но еще более жутко было бы увидеть, как он становится неподвижным. Я бессилен отказать ему. - Хорошо, Василь Петрович. О чем пойдет речь? - О, это самое интересное… Никто не знает о чем она пойдет. Интрига, - промурлыкал он, - Мне нравятся импровизации, а вам? - Иногда приходится. Да что с ним такое? - Тогда в половине шестого мы выезжаем в телецентр. - В полшестого, так в полшестого, - с сарказмом подытожил я, и Василь удалился. Толик так и просидел до вечера в приемной, бдительно контролируя дверь. Под окнами, на всякий случай, стояли еще двое моих пацанов. - Юрий Иванович, выезжаем, - лично пригласил меня президент в четверть шестого. Ну, ни пуха… Я сам послал себя к черту и спустился к машине. Двое полицейских с собаками осматривали красный Шевроле на предмет взрывчатых устройств под чутким наблюдением Анатолия Степановича. Молодец, лысый. В кои-то веки правильно понял, что от него требуется. Вася тихо чертыхался на своего телохранителя, уверяя его, что такие меры абсолютно излишни и грозят опозданием в студию. Увидев меня, он замолчал и замер, провожая взглядом мой лимузин. На выезде с ВДНХ нам в хвост уже пристроился президентский кортеж. Васе, скорее всего, столь многочисленное сопровождение тоже не зашло, но деваться ему было уже некуда. Мне, как выяснилось позднее – тоже. Но в тот момент я не думал о себе. Так опрометчиво. Может быть, если не впервые в жизни, то уж точно давным-давно… На входе в телецентр я обратил внимание на то, что вокруг приросло гвардейцев Микаэля Ашотовича, что безусловно было хорошо – это затрудняло задачу людям Михаила Семеновича. Я предпринял все, что возможно, чтобы сузить круг исполнителей до одного Савицкого, но все же быть стопроцентно уверенным в том, что не найдется еще какой-нибудь инициативник, я не мог. Посему в этот раз, как я рассудил, такое обилие преданных главе СБУ сотрудников не могло не радовать. Только радоваться было рано. Я превратился из человека в сверхчувствительный датчик, в сверхточный прибор, созданный каким-то сумасбродным инженером, фиксирующий любое движение, любой звук рядом с драгоценным президентским телом, способный видеть и знать где именно находятся те, что потенциально представляют угрозу и те, что потенциально готовы ее отразить. По моим данным Ройзман так и не покинул дом Андрея, это напрягало, но самое главное развивалось здесь и сейчас. Эфир начался и теперь, не теряя концентрации, нужно было парировать выпады оппонентов, в основном Василя Петровича. Что-то не похоже это ни хера на импровизацию. На чистую воду хочет меня вывести? Про коррупцию заговорил. С другой стороны, не с тарифов же на синьку начинать. Я его понимаю. Ни хуя я тогда на самом деле, конечно же не понимал, старый дурак. Как оказалось, толпы спецслужбистов собрались здесь вовсе не на Васин бенефис. Делай что должно, и будь что будет… Битый час мы препирались о методах борьбы с коррупцией. Вася с Мухиным наперебой рассказывали о случаях внедрения зарубежного опыта в родные реалии, а я подвергал разгромной критике все их примеры и доводы, выступая фактически адвокатом Дьявола. Ну, или своим собственным адвокатом… Карасюк вилял, как проститутка, соглашаясь то с одной, то с другой стороной, а меня участие в этом изначально бессмысленном споре уже стало утомлять. Во время перерыва, Василь поднялся на площадку, с которой я предупредительно обозревал зал, выискивая ветеранов СБУ и в особенности Савицкого, но его, собаки, нигде не было видно. - Неплохо держитесь, Василь Петрович. Так и не скажешь, что вы в политике всего сто дней. - А я быстро учусь. Какой он напряженный и злой. Прямо чувствуется эта его праведная ярость на нас крохоборов. Довыебывался. Заказали тебя уже. Нет, ты продолжаешь… - Кофейку? Давай, просто постой рядом со мной несколько минут. Не мельтеши, мне так спокойнее… - Нет, спасибо. У меня от кофе в голове шумит. Упрямый. - И не стоит. Президент голову должен беречь. А премьер-министр при таком президенте – сердце… - Правильно… - отвечает он и отвлекается на телефонный звонок. Мать. Василь отходит в сторону с площадки, и я одним взглядом посылаю Толика за ним, не обращая внимания на то, как на меня косится Тасунян. Не туда смотришь, Безпека ты хуева… Валера, где ж ты шкеришься…. Мы возвращаемся в студию, мы снова стоим друг против друга, как на дуэли, только он думает о том, как победить в этом поединке, а я о том, как спасти ему жизнь, как бы пафосно это не звучало. Яночка, девочка моя, ну конечно же ты здесь. И ход мыслей у тебя, как всегда нестандартный. - Василий Петрович, а может быть, если не получается победить коррупцию, ее нужно возглавить? Тем более, опыт получения взяток во благо у вас уже есть. А если все правильно организовать, это может быть не пятьдесят миллионов, а пятьдесят миллиардов? - Возможно, но… это место уже занято. Ох ты ж еб твою мать! Так выразительно он еще никогда на меня не смотрел. Я «увидел», как боги в Конча-Заспе вздрогнули, почти так же явно, как видел эту проклятую тетрадь. В руках моего Василя… Происходящее все больше походило на Судный День… - Здесь все – госучреждения, схемы, суммы. Фамилии фигурантов были зашифрованы, но мы нашли зацепку и потянули за ниточку. Эта ниточка называется судьба… Отсюда я слушал очень внимательно, включив все альтернативные ресурсы восприятия, не выпуская из поля зрения Мишиных бойцов и параллельно соображая до какой степени Василек и сотоварищи глубоко в теме. Он держал в руках мою жизнь, пока я старался сохранить его. Потянули они, оказывается, за Бугая. Ну это еще ничего, между нами было слишком много звеньев цепи. Но чем дальше развивалось повествование господина президента, тем яснее становилось – они подобрались ко мне почти вплотную. Вася не стал раскрывать всей информации и всех информаторов, но четко и абсолютно достоверно обрисовал структуру. Черт! - И куда же приехала эта сумка? Я заметил, как Яна взглянула на меня и вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Умница, так и надо. - Вы не поверите – в главный правительственный корпус нашей страны. У людей ничего нет – ни страха, ни совести. Его праведный гнев зашкаливал, а у меня зашкаливали индикаторы «Danger». - А кому? Кому занесли? Я уже знал кому. - Кому? А сейчас и узнаем. Я попрошу выключить свет. В студии воцарилась почти абсолютная тьма. И я понял, нет – я просто знал, что именно в этот момент на него навели ствол. Нужно было сделать что-то внезапное, чтобы дали освещение. Но тут я увидел, что свет исходит от меня самого. Меченые деньги, которые я считал… Только теперь счет шел не на доллары и уже не на секунды – на доли секунд. Как светоносный Люцифер я двинулся во тьму к центру зала. И вовсе не для того, чтобы «незаметно» покинуть здание телецентра, как потом писали в газетах. На это нечего было и рассчитывать. Я хотел, чтобы зал быстрее осветился, и операция по задержанию отца Украинской коррупции перешла в финальную фазу. Это было уже неизбежно. Люцифер обречен на падение… Такой фурор обещал оживление покруче, чем утром на Привозе. А когда идет такая движуха, трудно попасть в цель, да и стремно уже стрелять под софитами и камерами. Но не только ради этого я тронулся с места. Проходя мимо Василя, я повернулся к нему лицом, заслонив спиной его силуэт с легким налетом золотого свечения, возможно, заметного только мне. Я сквозь тьму смотрел ему в глаза, и чувствовал, как он смотрит в мои, а еще я будто чувствовал между лопаток красный огонек прицела. - Юрий Иванович, оставайтесь на месте. Когда Дьявол бессилен, ему остается только одно – пожертвовать собой, чтобы стать Богом, потому что все в руках Господних. А это значит - все еще в моих руках…