Черный Лебедь

      «Вокруг меня темнота, она делает, что я прошу…»       БГ

Василь Это была славная охота. Ребята из СБУ и Фискальной Службы выложились по полной. Их надо было бы наградить, но мне хотелось, чтоб они все горели в аду. Я сам горел в аду. Ад был внутри меня. И никакой алпрозалам не мог потушить это адское пламя. Возможный результат расследования занимал меня не меньше, чем даже поездка в Страсбург. Страсбург… В этом городе я надеялся получить ответы на мучившие меня вопросы. И это были вопросы не только и не столько территориальной целостности… Во мне самом не было никакой целостности. Меня разрывало на части. Умом я понимал, куда тянутся нити, но сердце сопротивлялось этому из последних сил, заставляя цепляться за мысль, что пока недостаточно фактов для однозначного обвинения премьера. Я не готов был заключать сделку с отцами основателями, как бы Юрий Иванович не подталкивал меня к этому, но я готов был заключить сделку с ним. Когда мы полетим, у меня должно быть достаточно информации для того, чтобы склонить его к лояльности. И, если все пройдет, как следует, и он согласится… Тогда я смогу прямо спросить его о том, что означает его беспокойство о моей безопасности, что означают эти его взгляды, которые он бросает на меня иногда публично – перед Кабинетом Министров, Радой и даже целой страной, а иногда приватно – в лифте, кабинете или даже раздевалке тренажерного зала… Так многое зависело от его ответа… Если бы только он был таким, какого я ждал… Хоть бы ничего не случилось до отлета… Я прикрыл глаза, пролистывая в памяти панорамные снимки интерьеров Страсбургской резиденции. - Какой цвет вы предпочитаете? - Голубой… Зачем он тогда об этом спросил? Не все ли равно? Но он спросил… В ту ночь, засыпая на Дарнице, я видел себя в просторной спальне цвета неба, и в постели я был не один… Странное состояние – что-то среднее между девичьим кокетством и ребячьим озорством, накрывает меня, и я шепчу куда-то ему в шею: - Легко давать обещания, которые не собираешься сдержать? - Мы же заключили сделку. Это не просто обещание. - Если это была сделка, то почему мы теперь в одной постели? - Если угодно, потому что это одно из условий сделки. Может быть, то главное, ради которого я на нее и пошел, - он легко, но настойчиво целует меня в губы, - Что надо сказать папочке? Я шумно набираю в грудь воздух, расправляю плечи, ухватившись за тонкие прутья изголовья, и выдыхаю: - Я твой… А дальше становится непередаваемо, невыносимо хорошо. Но только до утра. А потом снова наваливается какой-то пиздец. С утра я даю себе зарок завязать с колесами, но к обеду уже закидываюсь. За последние недели я перепробовал разных препаратов, они, конечно, плюс минус имели эффект, но нужно же было не просто тупить, как овощ, а пристально следить за расследованием, готовиться к Эльзасу и Лотарингии и параллельно прикидывать способ, которым можно сделать из премьер-министра союзника. Это было, признаться, самым приятным, но, к сожалению, не единственным, о чем мне приходилось беспокоиться. Побочным эффектом моих фармацевтических практик стали раздражительность и бессонница. Хотя, возможно, вовсе и не в практиках было дело… Когда я все-таки засыпал, сны изобиловали если не откровенным сексом, то едва ли не мистическим символизмом. Говорят, в ночь на Ивана Купала красным цветом цветет папоротник. Говорят, тому кто сорвет его, откроются все клады, сокрытые в земле. Говорят, чтобы сорвать цветок, нужно принести кровавую жертву… Не знаю, что цветет в ночь на День Незалежностi, но явно какая-то паранормальная дрянь, надышавшись которой, как дельфийская пифия дышала парами от мертвого тела Пифона и впадала в особый транс, можно увидеть самое ближайшее будущее в буквально читаемом пророческом видении. Какое-то серое пространство. Не то комната, не то коридор с каменными ровными стенами, перегороженный решеткой. В решетке через равные промежутки такие же решетчатые двери с тяжелыми засовами. Все двери открыты и у самой ближайшей ко мне по ту сторону стоит он. Как-то неформально он одет для своего обычного амплуа – джинсы, свободная темная рубашка, расстегнутая до середины груди. Челка падает на лоб. Я видел его таким только во сне. Впервые в том самом сне, когда сосал у него в его кабинете. Он держит руки за спиной, будто они связаны… или он боится мне их показать. Я подхожу к нему и заглядываю в глаза. То, что я хочу в них увидеть, очень для меня важно, но я не мог бы выразить это вопросом, словами. Он не отводит взгляд, но я ничего не могу в нем прочесть. - Ты снова обманешь меня? – все-таки вынужден я спросить. - Нет, - просто отвечает он, а моя рука почему-то тянется к двери, закрывает ее и задвигает засов. Будто это чужая рука. Он идет вдоль решетки и останавливается у следующей двери. - Ты врешь мне сейчас? - Нет. И я закрываю перед ним и эту дверь. Он переходит к следующей. - Но ты же врал мне раньше. - Да. Меня охватывает злость, и я запираю засов. - Зачем? – спрашиваю я его у следующего проема. - Я врал не только тебе. - Зачем?! – я повышаю голос, чтобы заглушить железный скрежет. - Чтобы ты жил. - Не правда! – я поранил руку о стальной движок. - Правда, - спокойно отвечает он, и меня бесит его спокойствие, меня бесит, что с его змеиного языка срывается это слово: «правда». - Ты – сама ложь. Я вдруг осознаю, что сейчас самое важное. - Покажи руки. Он пожимает плечами. - Не могу. - Врешь. Он только усмехается. - Покажи руки. Он качает головой. - Тогда, тебя больше не будет. Фраза абсурдная даже для сна. Какой-то апокалиптический грохот железа. Последняя дверь заперта. Несколько секунд он смотрит на меня с, абсолютно ни с чем не вяжущейся, просто вопиющей отеческой нежностью, и едва улыбается так, будто хочет сказать: «Посмотрим…» Он поворачивается ко мне спиной и уходит в серое марево за черной решеткой. И я вижу, что его запястья скованы золотыми цепями, а его ладони светятся в темноте… Я остаюсь один. Только тогда, оглядевшись вокруг, я понимаю, что все засовы задвинуты снаружи, а я стою внутри. Внутри огромной клетки, в которой запер себя сам. Звонок будильника милосердно вырвал меня из этого кошмара. День предстоял напряженный –сегодня снова должен поехать кэш, и я хотел сам присутствовать при наблюдении. А на вечер запланирован праздничный эфир в «Диалоге», хронологически совпадающий с моей стодневкой. И за эти сто дней народу Украины нужно предоставить отчет о проделанной работе. Детали нашего глобального расследования раскрывать было нельзя, а других успехов пока не много наблюдалось. Поэтому Мухин с утра пораньше повторял цитаты Ли Куан Ю и натаскивал меня на предмет того, что акцент нужно делать не на незначительности собственных успехов, а на некомпетентности служб, ранее занимавшихся проблемами коррупции. Честно говоря, я был уверен, что кроме меня, Мухина, Толика и административной охраны в здании никого больше нет, но Мика еще не успел добраться, как в мой кабинет явился Юрий Иванович. Это было так неожиданно - будто что-то оборвалось внутри. Как во сне, я смотрел в его хитрые пропащие глаза, пытаясь разглядеть в них нечто, что позволило бы мне надеяться, что мое беспокойство по поводу возможных результатов операции СБУ напрасно. И, как во сне - ничего… - Что это вы, Василь Петрович, в праздничный день на работе? Тот же вопрос… - Дел накопилось, - сказал я вслух. - Надеюсь, не уголовных. Какая проницательность… - Как повезет. - Кому повезет? Я надеюсь, тебе. А значит и мне тоже… Покажи руки… - А вы, Юрий Иванович, почему в праздник в Администрации? - Да тоже, знаете ли, дела… - Надеюсь, не уголовные. Господи, пожалуйста… - Если что-то понадобится – я у себя. Над вами. Спасибо, что напомнил… - Я в курсе. Господин премьер вышел, а спустя минуту к нам присоединился наш армянский гений. Мика запустил приложение, и мы сосредоточились на ползущем по карте маячке, попутно разъясняя Мухину что к чему. - Они в этой что ли? - Деньги обработаны люминесцентной краской. И, сердце, что называется, ёкнуло. Сон… Странно, но в этот раз машина направилась прямо в Киев. - Как думаешь, куда едет? – усмехнулся Серега. - Ставлю на Житомирскую, - в тон ему ответил Мика. - Почему на Житомирскую? - Там апартаменты Юрия Ивановича. - Мик, давай расследовать, а не фантазировать, - прервал я их веселье, - К тому же Юрий Иванович сегодня здесь. - А, да, точно – я только что его встретил. Что он, кстати, тут делает в выходной? - Дела у него какие-то, Господи… - раздраженно выдохнул я. - Ну, ладно, ладно, давай дождемся… Дождались. С Глушкова машина завернула на территорию ВДНХ. Чем ближе объект наблюдения подбирался к административным корпусам, тем сильнее колотилось сердце. - Ни фига себе, вы посмотрите куда они приехали. На эмоциях Мика с Серегой готовы были подорваться с места и бежать к главному входу, но я их остановил. - Вы с ума сошли! Это еще не конец… Да, это не конец, это Апокалипсис… Вдруг монитор потемнел. - Что это? -Это - дипломат сейчас откроют. Сердце ухнуло куда-то вниз. Его открыли. Открыли те самые руки, которые я готов был целовать, только бы они никогда больше не прикасались к этим грязным деньгам. Боже, как это наивно! Рассчитывать, что ради меня хищник выпустит свою добычу! «- Это правда…» Да. Это правда. Чистая правда открылась передо мной так явно и бескомпромиссно, что лучше бы мне ослепнуть… Покажи руки! На его тонком аристократичном лице – ни эмоции. Асс. Он пересчитывает деньги, перекладывает их в другую сумку и захлопывает дипломат, будто крышку гроба, и монитор снова наполняется тьмой. Все. Мухин и Мика, переговариваясь о чем-то, продолжали наблюдать, как маячок поплыл на юго-восток и застрял где-то под Теремками, но я не слушал, о чем они говорили. «- Ты врешь мне сейчас? - Нет». Я закрыл лицо руками. Нет. Нет… Нет! Он ничего мне не обещал, это все дурацкие сны, но… единственным поглотившим меня ощущением было ощущение предательства… - Вась… Вася… Васо! – Мика тряс меня за плечо, - что делать будем? Я слышал его голос будто издалека. - Что делать… Что делать, после того, как упала гробовая крышка? Забивать гвозди… - Закрывать… - это не мой, это чей-то чужой голос. - Сейчас… - Нет. Мне надо подумать… как лучше. Мне надо побыть одному. - А ты не боишься, что он… - Он ничего не заподозрил, главное не подавать вида… - Ладно. - Структурируйте пока докази. Я позвоню. Ребята вышли, а я попросил Толика никого ко мне не пускать. Никого… Никого будто нет вообще. Только боль реальна. И пустота. Я один. Доказательства правды Мика представил мне более чем убедительные, но в тот момент мне неважна была правда. Важно было, чтобы от боли не разорвалось сердце. Сердце, которое замирало, когда он смотрел на меня, когда он выкидывал эти свои номера – в кабинете и в лифте. Но теперь, я вряд ли стал бы его спрашивать, что все это значит. Потому, что значит все это очередную ложь. Закрутил мне голову, заворожил, и все только для того, чтобы под шумок приходовать миллионы долларов. Он не просто предал. Он продал меня. Правда не за тридцать сребреников, а значительно дороже. Но от этого не легче. Но каков артист! Я же поверил… поверил в то, что он… Если бы боль могла течь, как кровь - уже бы по полу лилось…. Какой же я наивный! Как я мог сомневаться, что взятый СБУ след рано или поздно приведет в кабинет премьера? И он привел. Просто буквально привел в кабинет… Комком в горле скрутилась какая-то детская бессильная ярость. Нет. Я не позволю себе так реагировать… Но пока я резко открываю ящик стола и нашариваю рукой таблетки, глаза уже застилает пелена, и горячие капли скатываются по щекам. Я жду, когда препарат подействует. Исходя из принятого количества, должно быть вот-вот. А пока я снова и снова пересматриваю запись. Это какая-то особая форма мазохизма, но, Господи, как он красив! Четкие техничные движения рук, он действует, как хорошо отлаженный механизм. Терминатор, сука! Цель – обобрать страну до последней гривны. Мне бы хотелось, чтобы у него была другая цель, и еще вчера я всерьез верил, что мне удастся изменить его целеполагание. Еще вчера мне бы хотелось, чтобы эти руки, такими же четкими техничными движениями, снимали с меня одежду. А теперь они испачканы в люминесцентной краске… Ему нужен не я. Ему нужна возможность продолжать. Я для него досадное препятствие на пути к цели, и, если б ему не удалось меня нейтрализовать, так легко вскружив мне голову, он бы не задумываясь меня устранил. На видео премьер-министр в очередной раз хлопнул крышкой гроба. А если уничтожить эту запись? Просто уничтожить, будто ничего не было? Сумасшедшая какая-то мысль, но рука сама тянется к кнопке «Delete», будто это действительно что-то изменит. Там доказiв и без этого до ебаной бабушки. Но отсутствие главного доказательства затянет следствие и процесс. Может быть за это время… Правая кнопка мыши. «Очистить корзину». Да ничего я не смогу за это время! Опомнившись, я бессильно сжимаю кулаки. Зачем я это сделал?! Мика меня убьет и будет прав: недели работы – нахуй одним кликом! Колеса начали вставлять, но на сей раз они не просто успокаивали. Это было похоже на медикаментозную заморозку сердца. Я даже почувствовал холод в груди, как мальчик Кай из старой сказки. Вот уж во истину – не верь, не бойся, не проси. Раз уж ты такой артист, считай, что ты прошел кастинг на главную роль. Я тоже умею устраивать шоу. Арест премьера должен стать публичным. Во-первых, чтобы показать и врагам, и друзьям, что мы реально работаем, а во-вторых, чтобы не оставить себе возможности отступить. Опрокинув стакан холодной воды, чтобы окончательно заледенеть, я вышел из кабинета. Толик тут же подорвался. Я попросил его остаться в приемной, но он упрямо проследовал за мной до кабинета премьера. Блядь, да что ж это за восстание машин! - Толик, останься здесь, у меня конфиденциальный разговор, - сказал я даже, пожалуй, грубо, и, оставив Толика в коридоре, толкнул дверь. Юрий Иванович явно собрался куда-то идти. - А я к вам, - констатировал я, вглядываясь ему в глаза. Что я хотел в них увидеть? Хоть каплю совести? Да щас! - Я догадался. Чему обязан? - Своей фотогеничности. Да. На видео ты получился просто великолепно… - Вы хотите пригласить меня сняться в шоу? Ты смотри, угадал… - Точно. В шоу «Диалог» сегодня вечером. Хотя, какой там диалог. Это я думал до сегодняшнего утра, что между нами возможен диалог, а ты… - Я готов сопровождать вас, Василь Петрович, но не участвовать. Да ну! - Что так? - К прямому эфиру нужно тщательно готовиться. - Мне казалось, вы всегда ко всему готовы. А если и нет – ты же мастер импровизации. - Хорошо, Василь Петрович. О чем пойдет речь? Покажи руки! - О, это самое интересное. Интрига. Ну, ты глянь – все божия роса! Так и хотелось спросить – за что? - В полшестого мы выезжаем в телецентр, - поставил я его перед фактом и вышел. Я вернулся к себе и набрал Мике и Мухину. Через пятнадцать минут они оба были у меня, и мы занялись непосредственным планированием операции на вечер. Вечер Судного Дня, если перефразировать классику. Вечер, который я запомнил на всю жизнь. - Васо, а в финале нужно кино наше показать! – с энтузиазмом говорил Мика. «Кина не будет…» Я промолчал. - Так, где там файлик… - глава СБУ полез в недра компьютерной памяти, - Не понял… Не сохранился что ли?.. Мика обескуражено уставился на дисплей, а у меня не хватало духу признаться в том, что я натворил. - А что, он в единственном экземпляре? – поинтересовался Мухин. - Должно быть в резерве еще… Но вообще, сигнал с камеры идет сюда… - А в памяти самой камеры? - Саму камеру месяц на свалке искать будем! Васо, ты там ничего не нажимал? - Не знаю, - я отвернулся, чтобы не смотреть Мике в глаза, - просто закрыл воспроизведение. - Так ищите, Мик, там же маячок в портфеле! – порекомендовал Серега. - К вечеру не успеем, а жаль… Такая бы картинка получилась! – Мика принял свой ноут со стола, - Отнесу айтишникам нашим, они из пепла восстановят. - Ну, в общем тогда под занавес гасим свет, - подвел итоги репетиции Мухин, - Вась, ты понял? Ты меня слышишь, вообще? Я все прекрасно слышал, просто от колес меня втыкало, и я смотрел прямо перед собой, как мне казалось, совершенно стеклянным ничего не выражающим взглядом. По законам жанра я решил пригласить Юрия Ивановича на выезд лично. Королева ходит, как угодно… Зайдя в его кабинет, про себя я подумал, что вот сейчас в эти последние секунды наедине, может быть, последние на несколько лет, а может и навсегда последние, он скажет что-то важное, что-то, что все перевернет. Что? Что?! Что это его операция по отъему средств у бизнеса с целью пополнения госбюджета? Бред! Разумеется, он ничего такого не сказал и, вообще, казалось, что мыслями он где-то далеко. Покажи руки! Сердце окончательно затянулось льдом, как полынья. - Юрий Иванович, выезжаем. Шах. Сидя в машине, я думал о том, что выиграю эту партию, как бы он не изворачивался. Только я не представлял, какой ценой заплачу за эту победу и не знал, какими тяжелыми будут побочные эффекты. В студию я вошел с совершенно холодной головой. Дальше все должно быть четко, по плану. Зная, о его коварстве, (вот уж во истину – Миледи), я распорядился усилить охрану здания. Старой гвардии СБУ я не очень-то доверял, поэтому позиции в усилении заняли люди Микаэля. И вот начались дебаты. Я старался держаться протокола, действовать по сценарию, но все мое внимание было сосредоточено на нем. Не знаю зачем, наверное, просто по инерции я спорил с ним, парировал его выпады, хотя все с ним уже было мне окончательно ясно. Пара фраз, брошенных друг другу в перерыве: - Хорошо держитесь… - Я быстро учусь. Учусь у тебя устраивать шоу. Тебе понравится… Телефонный звонок. - Простите… - Да ради Бога… И вот настал момент Х. Я представил пред очи толпы ту самую тетрадь. Клянусь, мне казалось, что она весила полтонны. На его лице не дрогнул ни один мускул, но что-то неуловимое, нехарактерное его непроницаемому взгляду, мелькнуло в глазах. - Так кому, кому занесли? - А вот это мы сейчас и узнаем. Мат. И свету настал конец… «Тьма накрыла ненавидимый прокуратором город…» И в этой тьме светятся его ладони. Преступные, порочные, так долго державшие меня за естество. И сердце кровоточит подо льдом… Он двигается с места и останавливается против меня за считанные секунды до финала пьесы. Странное, но отчетливое чувство, будто я умираю, глядя сквозь тьму в его бесстыжие глаза. - Юрий Иванович, оставайтесь на месте. Свет такой болезненно яркий, что хочется зажмуриться, но я не свожу с него глаз. Он тоже. С меня. - А я никуда и не ухожу. Я слышу в этих словах, какой-то тайный, сакральный для себя смысл, но не могу его разгадать. Его выводят из студии, и пустота становится абсолютной. Пустота шелестит аплодисментами, пустота заставляет отвечать на вопросы и равняться на камеры. Пустота давит на виски, разрывает грудь, путает мысли. И я понимаю: - Это только начало. Начало настоящего безумия. Безумие уже то, что я едва не улыбаясь, говорю это в эфир. И пустота подхватывает и выносит во вне, под руку с, откуда-то взявшейся, Аней, пустота заполняет сознание, притупляя рвущуюся наружу, заглушенную химией боль. А впереди еще одно публичное мероприятие. Теперь семейное. Только вряд ли оно дастся мне проще. Пить придется, а пить под химию нельзя. Да, уже похуй… Но выпить толком я так и не успел, хотя нолито было, и я уже держал рюмку в левой руке, а Мухин настойчиво совал мне в правую телефонную трубку. - Тебя президент России. Нет, меня – премьер Украины, президент России – точно не меня… Хотя, они оба заебали... Блядь, сука! Вот этого еще не хватало! - Какой президент? Путин что ли? - В России уже другой президент. Ну, это, что-то типа - Гималаи провалились под землю. Взяв трубку, я и вовсе охуел, но не больше, чем от того, что произошло несколькими часами раньше не просто в моей стране, а конкретно в моей жизни. Никогда еще я не был так благодарен русской революции. - Мухин, срочно в министерство. Санин, позвони Мике. Оксана, ты будешь нужна. - А я? – услышал я голос Ани. Я совсем забыл о ней. - Прости, но ты же понимаешь, насколько это важно. Побудь пока с моими, познакомьтесь поближе, - я поцеловал ее в щеку, - Да, Скорика поднять надо, пока он не накидался до полной незалежностi. Я мягко отстранил Аню от себя. Слава Богу, сегодня мне больше не придется изображать из себя ни эффективного менеджера, ни счастливого влюбленного. Хотя со временем, это стало получаться все лучше. Было у кого учиться… Толик, как знал – машина стояла у подъезда, Серегин экипаж тоже. По приезде в МИД, Оксана подняла всех на уши, десятки разных специалистов куда-то звонили, что-то выясняли, ловили инсайды, связывались с посольством, с «Эхом Москвы», с лысым чертом, но картина не прояснилась даже к утру. Бессонница была мне в помощь. К шести утра говорить могли только мы с Оксаной, у которой, вероятно, был альтернативный источник питания. Мухин и Скорик - потенциальный счастливый отец, откровенно засыпали за столом, Санин, клевал носом, прокручивая новостную ленту, а Мика вообще куда-то незаметно пропал. - Придется корректировать позицию по мере поступления информации, - резюмировала помощница министра иностранных дел. - Видимо, да. - И программу на Страсбург придется переписывать с учетом текущих изменений. Страсбург. Это слово резануло слух, и в области сердца начались фантомные боли. Вероятно, это стало заметно, потому что Оксана встревоженно спросила: - Василь Петрович, что с вами? - И Страсбург… придется…. Придется забыть навсегда о связанных с ним глупых надеждах… Дверь открылась и появился Мика. Выражение лица у него было… охуевшим – иначе не сказать. Ну, что еще? Вот осталось только ядерной войне начаться… - Что? Мика вернул меня на родину одной фразой: - Васо, только что была совершена попытка покушения на Ройзмана. Не дохуя ли событий для двадцати четырех часов? - Кто? Наивно задавать такие вопросы в начале расследования. - Идет сбор информации. Технично сделано – профессионал руку приложил. Руку… Сбор информации – дело не скорое, интуиция куда быстрее. Возможно, я совсем съехал с катушек, но что-то подсказывало, что мне знакома эта рука… Покажи руки!