Черный Лебедь

Юрий Иванович В тот исторический момент мой путь пролегал по коридору телецентра, и у меня оставались считанные секунды, чтобы кое-что удалить из памяти телефона. Контакты и переписка были надежно зашифрованы, да и не содержали они никакой явной крамолы, а вот моя «Пионерская Зорька», вещавшая мне с поднебесья о надеждах и чаяниях небожителей, могла обратиться колоссальной проблемой. Поэтому я ее снес, не скажу, что безжалостно - с очень глубокими сожалениями. В том, что я буду на связи с нужными людьми и в тюрьме, я не сомневался, да и пробыть планировал там совсем недолго, но сейчас, как никогда важна была информация именно оттуда, потому что там, хочу я этого или нет, будет решаться его судьба. Моя судьба была в моих руках, с той разве оговоркой, что я знал, за кем, если что, останется последнее слово. Поэтому, в глазах Триумвирата я должен быть чист, как голубь. А это несколько затруднительно, учитывая анамнез – для начала, присвоение части доходов концессионеров, потом подготовка покушения на одного из них, параллельно – внесение хаоса в операцию по устранению главы государства – уже дохуя. И так были поводы подумать об алиби, а тут еще вероятность, что мою тайную дверцу в мир олигархата обнаружат СБУшники и/или, что еще хуже, об ней прознают старики. По поводу безопасников я не сильно напрягался – эти хер вскроют, а вот если б на Олимпе заподозрили что-то похожее на правду, вскрыть могли меня. Прометей, ебт… На весах рацио безупречность перевешивала пользу от информации о том, как и когда именно Триумвират превратится в Унию. Негативная энтропия… Неизвестность… Что ж – это просто вызов. С индейским спокойствием рассудил я. Эх, Вася, Вася, связался я с тобой, непутевым… Знал бы ты, что над тобой нависло… А я знал. И Мишу знал неплохо – из-за своих суеверий, он вряд ли рискнул бы повторить попытку, но с того момента, как я покинул студию, уверенности в том, что сегодня она окончательно сорвалась, у меня не было. Именно поэтому я искренне скорбел по своей «Пионерской Зорьке». Не типично для таких ситуаций, но я вовсе не держал на Василя злости, даже наоборот – спасибо, целее буду… В отличие от него… Я сделал все, что мог. Теперь оставалось только ждать новостей – плохих или очень плохих. Васе предстояло выучить первый закон диалектики Гегеля – о единстве и борьбе противоположностей. Он слишком светлый, он не справится в одиночку – без своей тени; он слишком левый, он слишком легкий - без противовеса… и абсолютно беспомощный – без меня… Я бы предпочел, чтобы он был беспомощным передо мной… Ну, ничего… Противоречия между противоположностями, как известно, накапливаются и выливаются в глобальные изменения. Ну, а пока можно прокачать харизму, а именно - скилл политзаключенного и поднять свой рейтинг. С этой целью, как только в моем распоряжении снова оказалась мобильная связь, я позвонил кому надо и подкинул идею собственной пиар кампании. Насколько мне стало известно, уже на следующий день, плакат с моим фото под лозунгом: «Свободу политзаключенным!», висел в зале заседаний Рады. Я и отсюда тебя достану… Свое помещение под стражу, я расценивал, как кратковременный отпуск. В апартаменты на Бучанском централе, я заехал уже назавтра. Прейскурант платных услуг в нашей пенитенциарной системе довольно широк, а механизм их получения - давно отлажен. Посему, я не испытывал особых неудобств – ну разве что, бассейна не было и конюшни, а так – жить можно. Дважды в день я гулял по отдельной локалке в сопровождении Максимыча и вел с ним жизнеутверждающие беседы: - Максимыч, а где заключенный? - В смысле? - Поразмысли. Вот, смотри, Максимыч: я - подозреваемый, ты – охранник, а где заключенный? - Так вы же заключенный… - терялся Максимыч. — Вот я через сколько отсюда выйду? - Как суд решит. - А как суд решит? Максимыч мнется, соображая, в общем-то, что к чему. - Ааа, понимаешь, значит. Вот и думай: я – как суд решит, а ты – только на пенсию. Так что чалиться тебе здесь, Максимыч, еще полжизни. Когда Максимыч начинает скрипеть зубами – это просто Ария Варяжского Гостя – заслушаешься. Знал бы ты, как от меня достается президенту – перекрестился бы. Завтракал, обедал и ужинал я, естественно, у себя. В промежутках между прогулками и приемом пищи, мне было чем себя занять – бассейн не поместился, а вот беговая дорожка и мультистанция вписались в одно из помещений. Ну, и конечно, я жадно потреблял новости, из телевизора, интернета и телефона. День Незалежностi, Василь Петрович благополучно пережил. Это хорошо. Плохо то, что его пережил Михаил Семеныч. Устройство было закреплено под задним сидением посередине – он всегда так ездит. Но в тот вечер Миша от Немчука так и не вышел, зато послал водителя за каким-то барахлом к себе в усадьбу – в поло что ли они играть собирались. Водила барахло забрал, бросил сумку на заднее сидение, тут-то и ебануло. Парень выжил, а клочки Мишиной экипировки вместе с ошметками обивки растащило по обугленному салону мелким фаршем. Я ожидал скорого явления мне Троицы и, вполне был к нему готов. Тюрьма – хорошее алиби. Но, тюрьма тюрьмой, а обед, как говорится, по расписанию. Вечерами меня ждал бокал виски и объемная библиотека, в которой я с удивлением обнаружил книжку собственного сочинения. «Мой путь…» Есть такая духовная практика – стирание личной истории. Эта книжка могла бы стать ее иллюстрацией. Не то чтобы в ней не было правды, просто – не вся. В свое время, я основательно подошел к ее написанию: определенные факты своей биографии нужно подчеркнуть, иные – правильно подать, а о некоторых следует умолчать… «Факт номер один – я родился в Одессе. В одном из самых самобытных городов мира». Это была чистая правда. «Я закончил школу с золотой медалью и поступил на технический факультет Одесского Морского. Определиться с выбором ВУЗа и специальностью мне помогла детская еще любовь к морю, более зрелое желание его покорить и технический стиль мышления». На самом деле, еще помогла одна женщина – жена декана, которую обшивала моя мама. Помогла сдать экзамены позже, чем остальные абитуриенты. Сдал я их сам, но тем летом я был несколько занят, и не успел вовремя. На самом деле я не хотел проебывать экзамены, но обстоятельства, сложившиеся тогда, были сильнее меня, хотя такое случалось редко. Если вообще случалось до этого… Только, как раз данную тему разворачивать не стоило… «Кроме того, я серьезно взялся за французский язык. Дело в том, что в 1973 году городом-побратимом Одессы стал Марсель. А в 1974 сошел со стапелей и отправился в первое плавание грузовой ролкер с таким же именем. Я наблюдал за этим событием, и оно очень тронуло мою детскую душу». На самом деле в этом возрасте мою детскую душу трогала Марина - молодая разведенка с Хмельницкого, спустя год она трогала не только душу, а с французским языком получилась совсем другая история и позднее… «В Университете училось катастрофически мало девушек, их нехватка компенсировалась возможностью сосредоточиться на учебе, не отвлекаясь на прекрасный пол. Однако существовали сферы студенческой жизни, где альтернативы их участию практически не было. Таковой сферой, например, был университетский театр. После нескольких удачных выступлений на студенческих мероприятиях, руководитель, буквально, затащил меня в студию. Обаятельнейший человек был Тарас Андреевич, но при всем своем обаянии так и не смог найти для нашей труппы ни одной актрисы. Я и мои товарищи по сцене успешно зачитывали монологи из классики, ставили сцены и целые эпизоды из известных произведений, но проработать какое-либо из них основательно – не удавалось, так как в пьесах, разрешенных к постановке на сцене советского студенческого театра, обязательно фигурировали героини, которых решительно некому было исполнять». Тогда я сам исполнил - попробовал себя первого апреля на студенческом капустнике в роли Солохи по Гоголю. Это была сцена упрятывания в мешки целой плеяды ее поклонников – от черта, до сельского головы. Сюжетно сцена как-то соотносилась с нашей студенческой жизнью, сейчас уже не вспомню, как именно, но хохотал весь зал. После выступления, как раз в тот момент, когда я вынимал из-за пазухи серьезный такой бюст, сконструированный из двух резиновых мячей и продуктовой авоськи, в импровизированную гримерку за актовым залом ворвался Тарас Андреевич, поздравил меня с успехом и безапелляционно заявил, что мы будем репетировать «Трех мушкетеров». Я сразу сообразил, что после моих экспериментов с мячами и авоськой роль Д’Артаньяна мне вряд ли достанется. «Высочайшим произволением руководителя, мною была получена роль одной из главных героинь – Миледи». «Хорошо не Констанция», - подумал я тогда. «На роль Констанции и Анны Австрийской, Тарасу Андреевичу удалось пригласить своих бывших выпускниц, чтобы уж окончательно не превратить «молитву в фарс». Коль скоро мое участие в этом проекте было неизбежно, я взялся за подготовку со всей серьезностью. Недавно вышедший на экраны СССР мюзикл про представления советских людей о французской жизни, по мотивам вышеозначенного произведения, дал нам возможность так же не строго придерживаться канона Дюма, как это сделал Хилькевич, и мы в полной мере воспользовались ею». Гримируясь и переодеваясь для этой роли, я видел в зеркале нечто похожее на фронтмена какой-нибудь западной глэм-рок группы – с этими искусственными платиновыми кудрями ниже плеч. «Я включился в процесс репетиций, как в веселую авантюру, а получилось так, что, когда мы показали спектакль, сцена казни леди Винтер была встречена зрителями благоговейной тишиной, за которой последовал шквал аплодисментов, а Тарас Андреевич, сидящий в первом ряду, так растрогался, что пустил слезу. После столь оглушительного успеха я еще несколько раз выступал как травести-актер, например, сыграв Катарину от Шекспира и Беатриче от Гольдони. Но именно Миледи я был обязан своим студенческим прозвищем. Кстати, мало кому известно, но похоронена графиня де Ла Мотт, вдохновившая Дюма на образ Миледи, не так уж далеко от Одессы – в Крыму». Чем еще я был ей обязан, описывать в официальной биографии не следовало. Как не удивительно, но некоторым моим партнерам по сцене пришлось несколько раз доступно объяснить, иногда в жесткой форме, что не следует путать сценический образ с тем, кто его воплощает. «После окончания ВУЗа, в возрасте двадцати трех лет, я трудоустроился в конструкторское бюро при Черноморском Судостроительном Заводе. Без ложной скромности скажу - моих способностей было достаточно, чтобы меня сразу привлекли к крупному проекту. Это был танкер. Конечно, в начале работы я больше молчал и слушал опытных специалистов, но в процессе ее развития искренне увлекся и показал хорошие результаты. В связи с этим у меня появилась возможность поехать по программе обмена опытом во Францию. Язык я знал на уровне носителя. Однако, неповоротливая советская система долго тормозила исполнение этой программы. Опять же - Чернобыль навалился. В общем, было не до нас. Только в 1988 году, когда дышать стало легче, мне удалось вырваться в Марсель». Неповоротливая советская система тормозила, а я вот, наоборот, очень поворотливый, и тормозить мне было некогда и нельзя. Волынили три года, но по всему было видно, что с приходом Горбачева столпы зашатались. Поэтому, я не спешил вступать в партию - что-то настойчиво шептало мне, что это не пригодится в моей дальнейшей карьере. Поспешай медленно… «Мой путь по карьерной лестнице - последователен и логичен. Потому, что в первую очередь я стараюсь овладеть знаниями о той области, в которой мне предстоит функционировать, ключ к этому – постоянное образование и самообразование. Не смотря на возраст, я регулярно чему-то учусь, даже после того, как сам читал лекции в Гарварде». К 1988 году завод заканчивал еще один проект, на сей раз – ролкер. Судно было почти готово, но правление не утверждало название. Они там тогда все с ума посходили. Раньше проще было – называй именем какого-нибудь советского или дружественного деятеля – не ошибешься, а теперь думай – хорошо это или плохо. В правлении думать не любили, а потому не умели. Процедура крещения затянулась до самого моего отплытия. Я решил идти морем, но не только потому, что сам был флотским конструктором, и лететь самолетом было как-то не аутентично, существовали и другие причины… - Если эти мудаки что-нибудь утвердят – телеграфируй. Мы прощались с Гришей-инженером на пристани. - Если эти мудаки, что-нибудь утвердят, то об этом скажут по радио даже во Франции, - засмеялся он и похлопал меня по плечу, - Ты там это – не сильно социально загнивай. - Постараюсь, - я пожал ему руку и поднялся на борт. Марсель… «Марсель поразил меня широтой объятий самой крупной портовой гавани на Средиземном море. Аэропорт – второй после «Де Голля». Родина Марсельезы и Эдмона Дантеса». Да, конечно, поразил… Марсель – город контрастов… Недели напролет я встречался с респектабельными солидными людьми, учеными, конструкторами, представителями Департамента Образования по обмену опытом. Нас часто приглашали на конференции, а пятничными вечерами - на фуршеты – всем было интересно посмотреть на советского человека в буржуазном интерьере, но я почти всегда выпадал из этой категории. Во-первых, потому, что я отменно говорю по-французски, а во-вторых, потому, что первой моей покупкой в заморской стране стали брендовые костюм и туфли. Валюты, конечно, было в обрез, но в этом городе мне не хотелось выглядеть провинциалом. Разумеется, с нами прибыл человек «не из профсоюза», но ни у кого не возникало вопросов о том, кто он такой. Это уже попроще стало, в прежние времена к шестерым бы троих приставили. Но даже с одним следовало соблюдать осторожность. Покажи одесситу портовый город, и - через три дня он будет знать его, как свои пять пальцев. Днем я учился, практиковался, расширяя палитру компетенций. А вечером, разработав целую схему ухищрений, чтобы не спалиться, я углублялся в портовые переулки и видел совсем другой Марсель… Совсем другой… А еще, я любил смотреть, как солнце валится за море, и силуэты парусников и яхт филигранно вырисовываются на фоне заката. Тогда я окончательно осознал - в какой жопе мы живем в своем совке, и поклялся себе, что проплыву мимо заката под собственным парусом… Прежде, чем выпустить нашу группу на загнивающий запад, с нами, конечно, проводили беседы, относительно верности родине, намекая на тяжелые последствия невозвращения, относительно «руссо туристо -облико морале», и прочего, но как-то очень не вовлечено, будто просто для галочки. Несмотря на оттепель, мне показалось это странным, но я и предположить не мог, что самое интересное начнется по возвращении. В Николаеве у меня была казенная квартирка – в Одессу я уезжал только на выходные. На этой квартирке мы с Гришей и отмечали мое возвращение. Я привез из Франции все, что только можно было привезти, полностью исчерпав свой валютный лимит и, даже, по договоренности, воспользовавшись не истраченным лимитом своих товарищей. На таможне, конечно, возникли некоторые вопросы, но мы с таможней пришли к консенсусу, и таможня дала добро. Гришкиной жене я привез парфюм, дочери - джинсы, ему - бутылку коньяку. - На праздник… - благоговейно произнес Гриша и любовно погладил бутылку по стеклянному боку. Прованское розовое за встречу, пошло лучше привычных отечественных крымских, да под рыбку одесскую! - Ну, как там… вообще? Гриша – здоровый взрослый мужик, но иногда – как ребенок, готовый восхищаться всем на свете. Наверное, это присуще гениям, а как инженер, он безусловно им являлся. - Там вообще - по-разному. Я долго рассказывал про прибрежные виллы и бедные кварталы, про конференции и бордели, не вдаваясь в подробности, относительно того, как мне удалось все это разглядеть в рамках программы по обмену опытом. Ближе к полуночи Гриша ушел. Это был вечер пятницы, назавтра я собирался к своим. С мамой мы уже обсудили что и во сколько, так что звонков я ни от кого не ждал. Тем не менее, на тумбочке заверещал телефон. Хм… Я поднял трубку. - Алло. - Чуйко, Юрий Иванович? – да, вот так, через запятую спросил голос в трубке. - Я. - Подполковник Комитета Государственной Безопасности Украинской ССР, Гунько Виктор Петрович. Прям сразу так! - Слушаю. - У Комитета возникли вопросы относительно вашего пребывания в капстране. - Я ездил по обмену опытом в составе конструкторской группы. — Это нам известно. Но не только это. Есть моменты, которые необходимо прояснить. - Тогда проясним. - Завтра в десять за вами заедут. Будьте на связи. Спокойной ночи. Подъебал что ли? Редко кому хорошо спится после звонков оттуда. Что они могут знать? Про мои ночные отлучки? Не думаю, что у них в каждой марсельской трущобе сидит по агенту. Факт моего отсутствия, это еще не госизмена. Конечно, за такими как мы туристами могут присматривать нелегалы, но, полагаю, им и без нас есть кого пасти. За исключением моих несанкционированных вылазок в город, я был чист, как ангел. Ну, на крайняк, можно сказать, что собирал материал для статьи в местную газету о «тлетворном влиянии запада». Обдумав возможные варианты развития событий, я пришел к выводу, что и из этой ситуации можно извлечь определенную пользу, после чего уснул с чистой совестью. Ровно в десять я был готов. Я не стал надевать свой марсельский костюм, чтобы не раздражать лишний раз родную безопасность вражескими трофеями. Вообще, в смысле костюмов, одевала меня мама, так что в моем гардеробе можно было подыскать дресс-код на любой случай. Подъехала черная «Волга». Хорошо не воронок… Это обнадеживало. В машине кроме водителя сидел безликий человек в штатском, он и проводил меня в ничем особенным не примечательное здание, каких в Одессе много. Виктор Петрович Гунько оказался плотным дядькой за пятьдесят с тяжелым носом, седыми висками и уверенно пробивающейся лысиной. Одет он был в гражданское и, видно, что не из универмага. Для начала, подполковник предложил мне коньяку. - Привыкли там, небось, к французскому. Он достал из бара бутылку «Фрапена». Нормальный ход. - Предпочитаю обсуждать серьезные вещи на трезвую голову. Все-таки пришлось мне Д’Артаньяна сыграть – ни дать, ни взять – встреча с Ришелье. — Это правильно. Петрович закрыл бар и запер маленьким ключиком. Ишь ты, прям, как Сталин… - Однако, в коньяке, вы, молодой человек, разбираетесь. Даже вон другу привезли. Неужели Комитет заинтересовался нашей с Гришей беседой на кухне? Я, в который раз, поблагодарил себя за способность, что называется, фильтровать базар и подбирать синонимы. - Вы же не для этого за мной послали. - Верно. Вы выезжали с хорошими характеристиками, - Виктор Петрович достал из ящика, судя по всему, мое личное дело, - Спортсмен, комсомолец… Я уж подумал, что он процитирует классику до конца, но он спросил: - А почему в партию не вступили? Блядь, прям тридцать седьмой год. - Морально не созрел. Большая ответственность, - по-моему, я не сумел достаточно завуалировать иронию. - Ответственность, действительно большая и, кстати, о морали… Ваши ночные отлучки из общежития бросают на нее тень. Комитет не мог быть в курсе их целей, но я знал, что чекист ухватится за любое слово, чтобы поймать тебя за язык. Я только скептически поднял брови. - Мне бы не хотелось, чтобы тень упала и на вашу блестяще начавшуюся карьеру. Да уж, карьера началась, что надо – на скромного выпускника Одесского Морского выпустили целого подполковника. - Я чем-то могу быть полезен Родине? – спросил я прямо, потому что, когда речь идет о твоей карьере, молчать глупо, а обсуждать карьеру с чекистом – последнее дело. - Любой честный советский гражданин может быть полезен Родине, - Петрович едва улыбнулся. Могу предположить, что вряд ли когда-либо раньше ему удавалось кого-либо так быстро завербовать. Он понял, что я понял. Мы поняли друг друга. - И чем же я могу ей послужить? - Языком… А у него есть чувство юмора. - …У вас прекрасный французский. - У вас тоже. - Язык? - Коньяк. Петрович прямо-таки добродушно рассмеялся. На ход ноги он все-таки налил по бокалу. По бокалу, не по рюмке. Опыт заграничных командировок налицо. - Приятно иметь дело с таким осторожным и наблюдательным молодым человеком, - он пожал мне руку. Какое конкретно дело мы будем иметь, мне объяснили позже. А покуда, я погрузился в работу. Это был последний проект, который мы готовили под руководством Ильи Захаровича Фертмана – после завершения, он уходил на пенсию. Старик был гениален. И только гений может воспитать гения. Для Гриши он был, можно сказать, духовным отцом, а тот по праву считался его потенциальным преемником. По случаю ухода Захарыча решили провести чуть ли не пленум – свой ответственный пост оставлял не просто рядовой инженер, а один из лучших конструкторов страны. Время было нестабильное – в СМИ всячески поощряли инициативы на местах, но в реальности, под шумок Перестройки к власти лезли те, что раньше такой возможности не имели, и в кресле главного конструктора мог оказаться чей-нибудь бездарный сынишка. Поэтому руководство засуетилось и решать дальнейшую судьбу завода приехал сам министр. Таким случаем грех было не воспользоваться. Всю ночь перед собранием я строчил речь. Гриша должен занять должность Фертмана. Он был фанатиком своего дела и человеком большой души – редкое сочетание качеств. Примеры ученых-фанатиков в лице Менгеле или Дятлова, показывали чудовищную невосприимчивость погруженных в науку биомеханизмов ко всему человеческому. Гриша был другим - веселым, компанейским, немного наивным, немного подкаблучником – он был живым. И при этом абсолютно одержимым своей профессией. Поспав под утро пару часов, я довел текст до совершенства и отправился на завод. В ту пору было модно давать слово всем желающим, это называлось -плюрализм мнений. Не то чтобы я всерьез в него верил, но на пути к своим целям, я пользовался любым подручным инструментом. Плюрализм, так плюрализм. Я получил слово и кратко, лаконично изложил свои аргументы в пользу Гриши, рассказал про все его заслуги перед бюро в частности и Советским Торговым Флотом в целом. Я говорил тем убедительнее, чем чаще ловил на себе одобряющие взгляды Ильи Захаровича. - …Именно поэтому, я считаю Григория Владимировича, достойным занять эту должность. Сам Гриша скромно сидел с краю и с каждым моим словом краснел все больше, приближаясь к гранатовому цвету. Начальство, вроде, слушало со вниманием и, закончив свои рекомендации под присущие любому советскому собранию бурные аплодисменты, я решился ввернуть еще одну инициативу и обратился прямо к министру: - Борис Михайлович, работа нашего завода над судном завершена, но из-за бюрократических проволочек с названием, мы не можем спустить его на воду. Простой наносит прямой ущерб всей отрасли морских торговых путей. Прошу вас лично проследить за решением этого вопроса. Министр, не иначе под впечатлением от моего предыдущего номера, расчувствовался и спросил: - А как бы вы назвали ваше детище? - Зная о том, что в номенклатуре нельзя использовать одно название дважды, но памятуя о достижениях нашего руководителя в недалеком прошлом, я предлагаю назвать новое судно в честь первого проекта Ильи Захаровича, реализованного на Черноморском Судостроительном Заводе более пятнадцати лет назад – «Звезда Марселя». В зале повисла тишина. Плюрализм плюрализмом, но наше Правление привычно косилось на министра, а тот удивленно смотрел на растроганного старика Фертмана и, не столько мне, сколько ему не смог отказать. - Распорядитесь напечатать приказ. Я подпишу. Правление выдохнуло с таким облегчением, что по залу прошел ветерок, инженеры, переглядываясь заулыбались, а министр похлопал Захарыча по плечу: - Спасибо за годы труда на благо торгового флота. Есть! Присутствующие снова выразили свое удовольствие аплодисментами и, наконец-то обе темы были закрыты. С Гришкиной кандидатурой сейчас, конечно, тоже начнется бумажная волокита, но уж это мы как-нибудь переживем. Главное не бумаги, а решение министерства о назначении. В общем - должность у Гриши в кармане. После собрания, мы с ним отправились в доки. Сначала Григорий Владимирович смущался. Неловко ткнул меня кулаком в плечо. - Ну чего ты про меня напел? - Ничего я не напел, я правду сказал. Ты гений. - А ты? - А я просто карьерист, - засмеялся я. Мне очень хотелось выдернуть его из его же сомнений. - Правда, что ль? - Конечно! Слушай, а вот чтобы ты хотел поменять? Гриша подошел к самой воде, посмотрел на доки, сколь хватило взгляда и закусил губу, на несколько минут погрузившись в размышления, почесывая небритую щеку. - Смотри, - оживленно сказал он после раздумий, — вот это устье я бы увеличил в длину, но сделал уже, тогда можно было бы еще док открыть, для ремонта, а то у нас всякая рухлядь неделями место занимает. Потом цеха местами поменять – сорок пятый с сорок третьим, конвейер поставить и - сразу в док, тогда машины грузить вообще не надо, экономия бензина выходит. И ангар еще один поближе к доку и справа. Да. Вот таким я его хочу видеть - фанатичным гением, настоящим мастером, аккуратно раскладывающим инструменты перед началом большой работы, одержимым профессионалом. Паганини от судостроения… - Оборудование бы, конечно, в доках поменять, но наши же за доллар удавятся… - Я попробую продавить эту тему. Я и правда всегда был карьеристом. А карьерист - он всю жизнь себя продвигает. Что мне стоит продвинуть годную идею? А вот гений без хорошего импресарио чахнет, не умея продать свою гениальность. Потому, наш с Гришей тандем был весьма многообещающим в практическом смысле. - Юр, спасибо тебе, - вдруг он стал чрезвычайно серьезен, подошел ко мне и пожал руку. Он был старше меня на десять лет и при этом сохранял какую-то, почти детскую, открытость. - Да хорош, - этой своей открытостью он мог смутить даже меня, - нормально. Кроме тебя никто не справится. Начались недели казенной волокиты. За это время раза два или три меня вызывал Петрович – задавал наводящие вопросы и делал комплименты: - А ты, Юра, хитрый. Палыч недели две не мог сообразить, как ты уходишь незамеченным. — Это плохо? - Смотря по тому, от кого уходишь. А еще ты внимателен к деталям, это точно хорошо. Относительно планов Комитета на мой счет он ничего не говорил. Стоял пасмурный теплый сентябрь восемьдесят девятого. На борт нового ролкера были, наконец, набиты сверкающие никелированные буквы. «Звезда Марселя». В пятницу мы с почестями проводили Илью Захаровича на пенсию, в субботу отгуляли в ресторане, а в понедельник, после собрания, «Звезда» должна была покинуть док. Пока я двигался сквозь главное заводское здание в сторону конференц зала, я заметил, что некоторые, в большинстве своем младшие, сотрудники управления, которые обычно при виде меня оживлялись и вступали в беседу, теперь приветствовали меня кивком головы издали и отводили глаза, а те, что раньше не очень общались со мной, занятые лизанием начальственных задниц, напротив – улыбались, жали руку, интересовались, как мои дела, а один из них даже с чем-то поздравил. Сюр какой-то… Что-то тут не чисто… Собрание началось с обсуждения текущих вопросов, а продолжилось сообщениями о кадровых перестановках. Честно говоря, мне было скучно это слушать, и я погрузился в предвкушение того, как наш спикер в лице замглавы Правления, объявит уже о том, что Григорий Владимирович Слуцкер назначается главным конструктором. И вот момент Икс настал. - Правление учло все мнения и рекомендации, и взвешено подошло к выбору кандидатуры. На должность главного конструктора завода… Я смотрел на Гришу, стоящего по правому флангу от кафедры, в нескольких метрах от меня, и физически ощущал его волнение. Будто почувствовав мой взгляд, он поглядел на меня. Я едва улыбнулся и подмигнул. В ту самую секунду, как зал покрыл голос замглавы Правления: - …назначается… ЮРИЙ ИВАНОВИЧ ЧУЙКО. На несколько секунд, я будто оглох. Ничего не слышал, зато видел, как Гриша побледнел и лицо его застыло, как посмертная маска. Это какая-то ошибка… Этого не может быть… Ошибка… Мир раскололся надвое. Те, что раньше, встречая меня, оживлялись и вступали в беседу, теперь застыли в мертвенном молчании, а те, кому раньше было не до меня, как подорванные поднялись с мест и зааплодировали. Половина. Не лучшая половина. Но сейчас и те и другие не имели для меня значения. Значение имел только один человек в этом зале. Но решения принимал - другой. До той минуты я всерьез считал, что это – я. Я рванул было к кафедре, чтобы объяснить, что это ошибка, чтобы сказать, что я не хочу этой должности, что я беру отвод, но повернувшись вправо тут же наткнулся на человека в штатском с глазами агента Смита, (хотя до «Матрицы» тогда оставалось еще десятилетие). Человек крепко сжал мое запястье, четко давая понять, что он располагает всеми полномочиями меня остановить. Это был тот самый - безликий, что впервые сопровождал меня к подполковнику Гунько. Но он-то что тут делает?! Неожиданные повороты – моя стихия, но это был какой-то ебаный случай! Я все же сделал попытку его оттолкнуть со своего пути, но его ладонь сжалась на моем запястье, как капкан. Это «рукопожатие» имело целью дать мне понять, кто тут решает. Но мне в голову не могло прийти, что у Комитета есть интересы внутри конструкторского бюро. Хорошо, будем решать вопрос по-другому… Я заглянул за плечо, остановившего меня чекиста, и увидел, как Гриша отвернулся и вышел из зала. Сейчас я пойду к директору завода, подпишу отвод, «сдам партбилет», уволюсь нахер! Тут меня обложили поздравляющие. Какие же мерзкие сальные рожи, заискивающие глаза, потные руки… Я был не с ними, я был с теми, что вышли из зала вслед за Гришей… Я ничего не комментировал, я вообще ничего не говорил, продираясь сквозь плотные ряды активных подхалимов и оставшихся тихих равнодушных. По пути я оторвался от своего чекиста. Не иначе, эта клоака его физически засосала… Я уверенно шел в кабинет директора завода. Ну, сука, если тебя на месте нет… Но Марко Матвеевич ждал меня у себя. Именно – ждал. - Ну что, Юрий Иванович, поздравляю тебя, - по-партейному на «ты» и по отчеству обратился он ко мне. - Мне не нужна эта должность, - сразу выпалил я. - Ты ей нужен, - парировал он. - Нет. С этим справится только Слуцкер. Я же говорил, предлагал… - Ну, кто-то предлагает, а кто-то располагает. - Лучшего инженера по всей республике не найдешь, а может и по всей стране. - В данном случае не это важно. - Нет, это, - уперся я. - Чуйко, чем ты недоволен? Выдвигаем молодых специалистов. - Всем. Это несправедливо. Вы задвигаете опытных профессионалов. - Так стань опытным профессионалом. - Я увольняюсь. - Не могу отпустить ценного сотрудника. - Я – увольняюсь, - твердо повторил я, выдернул лист писчей бумаги из печатной машинки, взял ручку, резко отодвинул стул и уже бойко накатал «шапку», когда Марко Матвеевич склонился ко мне и змеиным шепотом спросил: - Ты знаешь КТО звонил мне за тебя? - Мне все равно. Хоть Генеральный Секретарь, - ответил я, не отвлекаясь от своего занятия. Его рука тяжело опустилась мне на плечо. - Если бы… Он сказал это таким тоном, что я отложил ручку и поднял на него глаза. - Ты понимаешь КТО мне за тебя звонил? – повторил он, - Ты смерти моей хочешь? Я не хотел ничьей смерти, но чудовищно просто захотел выпить коньяку с Виктором Петровичем Гунько. Трудность состояла в том, что он принимал меня тогда, когда это было нужно ему, а не мне. Но эта задача решилась сама собой, как только я вышел из кабинета. Безликий человек в сером костюме ждал меня в коридоре. Не говоря друг другу ни слова, мы спустились вниз, дошли до Индустриальной и сели в машину. Я был так потрясен произошедшим, что совсем потерял берега. Войдя в кабинет подполковника, я демонстративно резко захлопнул за собой дверь и опустился в кресло напротив стола, за которым сидел Гунько, попивая чай и не выражая на своем лице никаких эмоций. - Что это значит? – не поздоровавшись спросил я. Нет, я не просто спросил – я требовал ответа. — Это значит, что ты родился под счастливой звездой, - равнодушно даже для чекиста ответил тот. - Виктор Петрович, не паясничайте – вам не идет. Что значит мое назначение? - То, что у тебя есть серьезные покровители. - Я этой должности не хочу. Вы не можете вмешиваться в дела экономически важной отрасли. - Я-то? Вообще -могу, - он шумно отхлебнул чаю. - Зачем? Это не имеет отношения к моей помощи Родине. - А об этом не тебе судить, - он отодвинул серебряный подстаканник, - И не тебе решать. В его голосе послышалась сталь. - Какое значение имеет мой статус в нашем предприятии? - Сейчас – ключевое. Да и сам подумай, молодой человек из семьи, живущей на нетрудовые доходы, становится руководителем КБ с подачи КГБ. Романтично. Сука. Семью подтянул. - Я еще никого не подтянул. Старый шакал, он что – мысли мои читает? - Но подтяну, если будет нужда. Вере Борисовне вряд ли помогут ее знакомства среди одесской интеллигенции, когда ее деятельностью заинтересуются определенные проверяющие органы. Он что – серьезно!? По всей стране кооперативы открываются, процветает во всю стихийная коммерция, а это прямо средневековье какое-то… - Знаешь, как правильно пишется «Родина - мать»? - Через дефис. - А для тебя – через знак равенства. Поможешь Родине – поможешь матери. Бессильная злоба черной желчью поднималась к горлу. - Ты станешь руководителем КБ. И в новом статусе поедешь во Францию. Там ты будешь налаживать контакты с серьезными людьми, которые не контактируют с рядовыми конструкторами. И, если все пойдет как надо, ты можешь не беспокоиться за свое будущее и будущее своих близких. Спасибо еще скажешь Виктору Петровичу… - Спасибо, - не удержавшись выплюнул я. - Подожди. Пока рано благодарить, - Гунько пристально смотрел на меня, и под этим взглядом я ощутил свое полное бессилие перед гигантской машиной госбезопасности, которую он представлял. - Ступай, Юра. Подробности – в другой раз. А вот глупостей – не делай. Не чувствуя ног, я встал и, не попрощавшись, вышел за дверь. На завод я вернулся в такси. Как раз успел на Каботажный, когда открылись ворота дока, и «Звезда Марселя» скользнула на воду. Давай, давай, девочка моя… Наша девочка… Странно было думать о таком тяжелом, (брутальном даже), судне в женском роде, и вообще – волнительный был момент. Несколько бутылок игристого, привязанных на такелажные веревки, разбились о борта, и осколки падали в море… Это правда, как рождение ребенка. Я знал, что где-то в толпе – стоит гордый Захарыч в растрепанных чувствах, монументально трогательный, как памятник Курчатову в Припяти, а где-то рядом – убитый и потерянный Гриша… Двое, вложившие в этот проект не только свой интеллект и силы… А я – я просто карьерист. Но видит Бог – я этого не хотел! Хотя, ни черта Он не видит… «Звезда» отбыла в свое первое пробное плаванье. В порт она вернется только утром. Минут через сорок народ рассосался, и у ворот дока осталась только одна фигура с поникшими плечами. - Гриша, - я подошел со спины. Он резко обернулся, будто ждал, что я воткну ему в спину нож. Гений и злодейство… — Это не моя инициатива. - Не важно, - глухо ответил он на мои жалкие оправдания. - Для меня важно. - Почему? Ты же «просто карьерист». - Я не стремился к этому. - Тебя заставили? – он тогда иронично улыбнулся, такой же горькой улыбкой паяца, которую я через несколько десятков лет увижу на лице Василя… Что-то аж щемит… - Ты не поверишь, но – да. - Не поверю, - будто извиняясь он пожал плечами. - Ты же умный мужик, Гриш, ну сам подумай – зачем мне это? Если бы я этого хотел – ты бы точно знал. Он промолчал. - Я… скорее всего снова поеду во Францию, я выбью оборудование… - Удачи, - он равнодушно смотрел по-над морем. - Лучше тебя никто им не распорядится. - Лучше уже не будет. - Поехали со мной. - Тебе нужен оруженосец, Дон Кихот? - Мне нужен ты. Он покачал головой. - Тебе никто не нужен. Ты же – Звезда… Марселя… Гриша повернулся и пошел прочь. А я остался. В который раз за этот день я чувствовал себя непривычно бессильным. Бессильным перед системой, но это не самое тяжелое, тяжелее осознавать свое бессилие и невозможность быть услышанным одним из тех немногих, что многое для тебя значат… Я все равно не успокоюсь. Если надо, с такими покровителями, я стану директором Завода и тогда, я буду решать, кому быть главным конструктором. А для этого нужно выбить финансирование на ремонт и замену оборудования и, прям сразу закупить его у французов. Матвеич уже лет пять обещает, а сам ни мычит, ни телится. Хороший повод сменить руководство. Тогда я начал осваивать тонкое «Искусство Войны». «Держи друзей близко, а врагов еще ближе», - советовал мудрый Сунь Цзы и, руководствуясь этим советом, я начал втираться руководству в доверие. Для этого я использовал все доступные мне ресурсы – от возможности достать что-либо по блату, до закатить вечеринку в честь дня рождения кого-то из правления. Учитывая род деятельности моих родителей и собственный темперамент, (сейчас бы сказали – апгрейд), – связей в Одессе у меня было полно, а отвращение, которое я испытывал к большинству своих новых коллег, я искусно скрывал, включая свои актерские способности. Представляю, как это выглядело со стороны… Но я продолжал валяться в навозе у всех на глазах, чтобы однажды получить шанс все исправить. Был ранний октябрь. Многие суда, как птицы тянулись в теплые страны. «Звезда» тоже должна была поднять якоря и отправится в город, имя которого носила. Работа в КБ продолжалась. Я боялся, что Гриша психанет и уволится, но он этого не сделал, смиренно являясь на работу и выполняя ее безупречно, но без прежнего огня. Я заметил, что он редко бреется и часто пьет. Но все так же ничего не мог с этим сделать. Все мои попытки вступить с ним в беседу он планомерно отклонял. Здоровались мы теперь, как малознакомые люди – издалека кивая друг другу, чтобы засвидетельствовать, что зафиксировали взаимное присутствие в пространстве, а после старались разойтись в разные локации. Я – потому, что не мог сию минуту все исправить, а он – потому, что для него я стал воплощением предательства. Обстановка в КБ после моего назначения вообще была напряженной. Не важно что, а важно, что уже… Чтобы не мозолить глаза подчиненным и не вносить еще больший диссонанс, я употребил свою энергию на то, чтобы не вернуться из Франции с пустыми руками. И, конечно, я это делал не ради себя… Колядовать я начал с кабинета Марко Матвеевича. Результат мне был заранее известен, но следовало соблюдать табель о рангах. Матвеич с тех пор, как ему позвонил Гунько, будто бы меня побаивался, однако, я пару раз прикрыл его жопу, когда он завысил в отчете для министерства сумму топливных расходов и где-то еще недостача у него вылезла. Суммы были небольшие, неподсудные, в общем-то даже, по тем временам. Везде ж была Перестройка, хозрасчет, а что это? – да хуй его знает. Этим я снискал доверие Матвеича. На его беду. Его административная импотенция не позволяла ему выбить деньги из центра, и я пошел обивать более высокие пороги. Каждый предыдущий чиновник ссылался на последующего в этой пищевой цепочке. Наглость – второе счастье, она открывает многие двери, но не все. Мне нужно было пробиться в Киев, с этим возникла проблема. Министр, перед которым не так давно я «пел Марсельезу», никак не мог меня принять, обращения в приемную имели такой же эффект, как выстрел в небо, я чувствовал себя героем романа Кафки, но не оставлял попыток найти выход. Как известно - «используемые возможности преумножаются». Раз в неделю или около того мы встречались с Петровичем. Он продолжал задавать вопросы и ходить вокруг, да около. Я не обсуждал с ним свои проблемы с финансированием – это моя зона ответственности. Но однажды, он вдруг сам завел об этом разговор. - Что, Юра, намучился с товарищем N? - Разве это имеет отношение к нашему проекту? - Непосредственное. - Поясните. - Для дела будет лучше, если ты займешься закупками оборудования во Франции. - Не могу судить - о деле ничего не знаю. - Узнаешь в свое время, все, что нужно. А пока, слушай меня внимательно. В Киев тебе не надо. - Но валюту… - Валюту тебе даст только Москва. Пиздец – приехали! - Туда и полетишь. Тебя примет министр Торгового Флота СССР, с ним и поговоришь. Сказать, что я охуел «от восторга» – ничего не сказать. Но меня занимало, какой во всем этом интерес Петровича. - Хорошо, если о твоем визите здесь будут знать. Легенда – ты поехал выбивать деньги. - Легенда? - Да – легенда. Привыкай. Выбивать ничего не придется, министерство в курсе ситуации. Ни хуя себе! - Ты останешься в Москве на месяц, там тебя натаскают в Краснознаменном. Первичный инструктаж, можно сказать. Научат видеть наблюдение и уходить от него, научат на что обращать внимание, когда уходишь. С оружием обращаться научат, на всякий случай... Блядь, «Бриллиантовая рука» … - С перевоплощением у тебя и так хорошо. Тебе вон – бабу сыграть ничего не стоит, - усмехнулся он. В смысле – бабу? И про мои студенческие эксперименты в курсе? Красиво разрулил, ничего не скажешь. Аплодирую стоя. И именно поэтому так и тянет подъебать. - …А там тебя научат «шапку-невидимку» носить… - И ковер-самолет дадут? - Самолет не дадут – полетишь гражданской авиацией. За такими «черевичками» я на черте полечу… В данном случае, наши с Петровичем цели совпали. Так я стал получать дивиденды в обмен на свою душу. Но – потерямши голову по волосам не плачут. Через неделю я приземлился во Внуково. В Киеве по этому случаю изрядно пересрали, но было поздно. Чижов звонил «матери городов русских» при мне. И, вообще, он принимал меня по-особому. Вот тебе и Петрович – это кем надо быть, чтобы положить под себя министра союзного масштаба?! Это что нужно такое о нем знать?! Тогда я в полной мере оценил чудодейственную силу качественного компромата. На следующий день мне прямо в гостиницу «Москва» принесли папку с подписанными документами на крупный валютный транш. По известному алгоритму «проси вдвое больше, получишь сколько надо», я получил вдвое больше, чем требовалось без всяких оговорок. Таким образом, мне открылась еще одна возможность – привезти домой сдачу и посмотреть, как на это отреагирует нынешний директор. Деньги пошли в Одессу, а я пошел в Краснознаменный Институт. Нелегалов готовили по сокращенной программе- кого-то по полгода, кого-то больше, но у меня был только один месяц – поэтому в образ Бонда я входил по десять часов в сутки шесть дней в неделю. Через месяц я точно знал, что «шапка-невидимка» — это автохтонная метода отрыва от наблюдения, которую я в совершенстве постиг. Я мог собрать и разобрать четыре вида личного оружия, овладел основами криптографии, с микротехникой обращался уверено. В общем, время в Москве я провел с пользой. Вернувшись в Одессу, я сразу поехал к Петровичу - Лубянка передала ему со мной какие-то документы - я был уверен, что это мое первое тестовое задание с подъебкой. Конверт я довез без приключений, в чем Петрович и не сомневался. - Как курс молодого бойца? – поинтересовался он, припрятав конверт в сейф. - Продуктивно. — Значит – впереди Марсель. - Да. - Приходилось видеть чертежи военных кораблей? - Времен Второй Мировой. - Сможешь отличить от гражданского и грузового судна? - Конечно. Что за бред – это и ребенок отличит… Петрович достал из ящика стола четыре свернутых чертежа и разложил их передо мной. Чертежи были неполными, фрагментарными. На первом однозначно был балкер, на втором – речная баржа, третий оказался копией чертежа «Титаника». Говорю же – с чувством юмора у Петровича все в порядке… А на четвертом – военный танкодесантник, но видно было, что чертеж правили – многие детали заретушированы или стерты. Разумеется, я выбрал правильный ответ. - Зачем все это? - В Марселе ты будешь общаться с ведущими инженерами-судостроителями. Один из них – Брис Деко. По информации ГРУ, некоторое время назад он удвоил личную охрану и за ним стала присматривать Генеральная Дирекция. Есть сведения, что он сотрудничает с Институтом Военного Кораблестроения под эгидой Северо-Атлантического Альянса. Тебе предстоит выяснить так ли это, и, если это так - что скорее всего, получить максимум сведений об этом проекте. ГРУ надо помочь. Вот это вообще, конечно, пиздец – Юра Чуйко против НАТО. Во сне бы не приснилось. - Мсье Деко крайне осторожен, его расположение и, тем более, доверие завоевать трудно, но ты должен постараться. Легенда у тебя железная – закупки оборудования и обмен опытом. У них сейчас мода на Горби – должны хорошо принять. Остальное – в твоих руках. - Задача ясна. Однако, что делать, если мне не удастся получить его расположение и доверие? «А мое поручение исчерпывается тем, что я только что перечислила…» Похоже, Миледи — это надолго… - Тебе-то? Почетно и достойно отдать жизнь за Родину. Ну, спасибо… - Шучу. А ты себя так не настраивай. Ты парень ушлый, в определенном смысле - опытный, способный. Но, главное, Юра – внимательный к деталям. Почему ты думаешь я настоял на твоей кандидатуре? Не за красивые глаза. Против тебя - профессионала с десятилетним опытом в разведке выставляли, но эти профессионалы с опытом, они – «сапоги», их издалека видно, а тут дело деликатное. Петрович как-то даже по-отечески положил руку мне на плечо. - Да и область очень специфическая. Сойдись с ним поближе. Я тебе списочек приготовил его основных интересов помимо конструкторской деятельности. Ты почитай – поищи подход. Да сам бы сообразил, но за списочек спасибо… - И биографию подробную. Он передал мне папку. Они на этих папках помешанные? - Да, у меня для тебя кое-что еще… Старик полез в свой алтарный шкафчик и явил на свет бутылку «Камю» 1965 года розлива. - Возьми. Утешь товарища. Блядь, вот нахуя по больному-то! - Спасибо, Виктор Петрович, но подарки друзьям я предпочитаю делать за свой счет. Как-то это даже грубо прозвучало, но теперь я приблизительно представлял сколько я стою, посему мне было похуй. Старый пес прищурился и поставил диагноз: - Борзеешь? Так бывает. С бутылкой коньяка в руке Петрович походил на короля из пьесы Шварца, травившего направо и налево своих подданных, если что не так. - Через неделю… Полетишь…- с отдышкой сказал он. - Нет. — Это в смысле? — Это в смысле – пойду морем. «Звезда» отправляется через неделю. - С валютой? - Вы, я вижу, мне не доверяете. - Зачем усложнять? - Проще некуда. Руководитель Конструкторского Бюро должен доверять сконструированному им транспорту. «Звезда» была моим «Арго», моим «Летучим Голландцем» и… даже, в определенном смысле - «Авророй» … Вероятно, это было заметно. Петрович пристально посмотрел мне в глаза и кивнул. - Чуйко, считай это личным одолжением. И не подведи. Спустя всего пять дней, я стоял на пирсе. Меня дергали за руки, все те же подхалимы… В Аду бы вы горели… Молнией мелькнула сцена моего прощания с Одесским Портом годом раньше, когда я впервые отбывал в Марсель… Тогда особо никого и не было, только Гриша долго стоял на Каботажном и время от времени поднимал руку, чтобы еще раз махнуть на прощание, но опускал ее, неуверенный в том, что я смогу его разглядеть… Он и сейчас там… Только я его не вижу… Хотя хочу видеть только его… Тем не менее, несмотря на свою неизбывную тоску, ко встрече с мсье Деко я подготовился основательно. Из досье мне стало известно, что: Мсье Деко дважды был женат. Его первый почти юношеский брак в возрасте двадцати лет, распался через три года. Второй брак моего «подзащитного», (пользуясь выражением классика), был им заключен в возрасте сорока трех лет и продолжался по время оное. В этом браке он стал отцом двоих детей. На момент, когда мне предстояло свести с ним знакомство, господину Брису исполнилось пятьдесят пять лет. В мои тридцать мне казалось, что он стар, как мамонт, но с фотографий, приложенных к досье, смотрел подтянутый такой дядька, сухопарый, жилистый, аристократичный такой. Очень серьезный, всегда на чем-то сосредоточенный – это, вероятно, потому что все фото были сделаны во время каких-то официальных мероприятий, Будучи одним из лучших конструкторов во Франции, Брис Деко, безусловно, являлся человеком не бедным. Основными его увлечениями были ампелография и иппология – разумеется, он имел конюшню и виноградники. Это только у нас лучшие конструкторы-задвиженцы имеют ставку в триста рублей и хуй в кармане. Поэтому, мы – страна идеологов и теоретиков. На практике у нас нихуя не получается. Страна пиздоболов мы — вот мы кто. Папочка, заботливо собранная Петровичем, содержала достаточно для пробного захода. Не зря я в прошлый раз привез здоровенный винный атлас и читал его в оригинале долгими зимними вечерами. С иппологией я тоже был в определенной степени знаком – я часто ходил на одесский ипподром. Ставок я не делал – я наблюдал за тем, как механизм работает изнутри, как подкупают спортсменов, как лошадей опаивают всякой дрянью, как подрезают ремни на сбруе… А в Ильковке у деда была пара лошадок, там я и научился ездить верхом. Однако, если я не хочу ударить в грязь лицом перед мсье Деко, этого недостаточно… Посему, на второй день моего пребывания на родине Эдмона Дантеса, я отправился в книжный магазин и приобрел полдюжины книг по отбору и воспитанию лошадей для различных видов соревнований. Конференция с подзащитным была запланирована к концу следующей недели – так что времени было – вагон. Читаю я быстро, запоминаю хорошо. К тому же я пополнил свой лексический запас и теперь мог поддержать беседу на эту тему, не путаясь в терминологии. Параллельно с моей подготовкой к партизанской войне против НАТО… Нет, это все-таки охуеть можно… Так вот, параллельно с ней, я занимался главной для себя задачей – выбирал оборудование для завода. В моей официальной биографии это значилось так: «Мой второй визит во Францию состоялся в 1989 году, после того как я вступил в должность главного конструктора». Да уж, вступил, что и говорить… «На сей раз, кроме опыта, на родину я должен был привезти новое оборудование. Методом постоянного давления на советского чиновника, мне удалось выбить государственное финансирование». Ну красиво же? К пятничной конференции я прикупил себе новый костюм, (мой личный валютный фонд на этот раз был значительно больше), и основательно приготовился активно слушать и задавать вопросы. Все внимающие собрались заранее в институтском конференц зале, выполненном в сдержанном европейском деловом стиле. Не то что у нас – в сельсовете даже норовят прихуярить к потолку дешевую люстру со стекляшками и покрыть ее золотой оградной краской, вероятно для того, чтобы присутствующие почувствовали себя членами политбюро… Наконец, на сцене появился целый пул спикеров, в числе которых был и мсье Деко. Сначала каждый из них в общих чертах рассказал о ведомстве или производстве, которое представляет, и о своей функции в программе по обмену опытом. Далее были обозначены цели и задачи нашего здесь пребывания, а потом началась непосредственно конференция. Поскольку, я внимательно отнесся к биографии Бриса, мне было известно, что однажды он очень долго работал над одним проектом, доводя его до совершенства, иногда, ломая до основания уже существующую структуру и начиная заново, постоянно стрессуя своих подчиненных. Он тоже был фанатиком. При чем, эмоциональным фанатиком – только на очень сильных эмоциях можно жениться в двадцать лет. Как Гриша, только они с Люськой живут до сих пор… А вот мне эмоции сейчас ни к чему… Спустя пять лет, конструктор Деко достиг своей цели. За инновацию, которую он внес в конструирование судовой техники он получил премию, оформил на нее патент и, практически сразу, удвоил охрану. Вероятно, тогда на него и вышла Генеральная Дирекция. Ему было чем гордится, раз его способностями заинтересовались на таком высоком уровне. Мне было известно, что Деко не любит публичности и, после завершения своего блестящего проекта под названием «Персей», всего пару раз говорил о нем в интервью. Я решил зайти с этой стороны. - Юрий Чуйко. Советский Союз. Мсье Деко, как вам удалось найти такое эффективное решение в рамках проекта «Персей»? Брис как-то удивленно посмотрел на меня и спросил: - Вы по программе обмена опытом? - Да. -Вы прекрасно владеете языком. Да, блядь, ты даже не представляешь насколько! - Проект «Персей» был начат… Я внимательно слушал его историю, замечая попутно, как он оживает и меняется, говоря об этом. - Так что, мсье Чуйко… Как странно это звучит… - Я всегда был на стороне эксперимента и не боялся нестандартных решений. Прекрасно, это мне тоже полезно знать… - Благодарю, мсье Деко. Очень исчерпывающе. После конференции был фуршет, на котором я завел массу полезных знакомств, но мсье Деко я больше не беспокоил. Умение дозировать свое присутствие в личном пространстве партнера – залог долговременных крепких отношений. Это справедливо для любой области человеческой деятельности начиная с семьи и заканчивая карьерой. Но я обратил внимание, что господин Брис Деко несколько раз останавливал на мне заинтересованный взгляд. Он меня запомнил. Для первого подхода достаточно. Во истину – «используемые возможности умножаются». Свой досуг я планировал исходя из технических необходимостей моего задания – я часто бывал на местном ипподроме, но опять же не для того, чтобы сделать ставку, а для того, чтобы обрасти знакомствами. Любая область групповой человеческой активности – это сеть. Задев одну нить, можно создать вибрацию во всей паутине. Я должен был стать частью такой сети, чтобы ощущать эти вибрации нитей, и использовать как подсказки на пути к цели. У нас ипподромы посещали отчаявшиеся запойные руководители, которые даже поссать ходили согласно какому-нибудь расписанию или плану на пятилетку, а потому кидались в другую крайность – азарт и неизвестность. Ставили за них, конечно, другие люди, но глядя на трибуны сразу можно было понять, чьи там вертятся бабки. Они, разумеется, старались не отсвечивать, но нет-нет, да и опознаешь кого-нибудь ненароком… Еще у нас ипподромы посещали разного рода аферисты, кормящиеся с крупных ставок тех самых госплановцев. Частенько кто-то из них находил способ дезинформировать потенциальную жертву относительно предрешенного финала забега, тем самым помогая снять банк другим участникам процесса – как правило, ворам в законе или очень высокопоставленным ментам, в зависимости от… Кроме этих двух категорий в тотализаторе часто принимали финансовое участие работники советской торговли и пищевой промышленности. Ну просто потому, что у нас директор мясокомбината или рынка живет круче, чем глава области. Ну и, конечно, фарцовщики. Эти проигрывали и выигрывали не такие большие суммы – торгаш человек жадный, тем самым, как планктон в океане, поддерживая формирование определенной среды, в которой ипподром насыщался полезными веществами типа деньги. Во Франции все было иначе. У них существует культура азартной игры, наравне с культурой употребления алкоголя и еще сотней разных культур. Здесь ставки делали чаще не напыщенно богатые, а стабильные и состоятельные буржуа. Ипподром, в основном, жил ставками средней величины. И вся его кухня была абсолютно прозрачна, а служба безопасности неподкупна. Еще я пристрастился там к винным выставкам и алкогольным дегустациям. Прованс заливал Марсель своим хрустящим розовым вином и с возлияниями проблем вообще не было. Стоило все это, на самом деле, каких-то символических денег и приносило мне истинное удовольствие. «Спасибо еще скажешь» … Вспомнились слова Петровича. А почему бы и нет? Я вернусь и пойду дальше по карьерной лестнице, а мое место займет тот, кто изначально должен был его занять. А пока, можно расслабиться и получать удовольствие. В тот раз я получал удовольствие на ипподроме, наблюдая за соревнованиями по конкуру. Если быть точнее, я тренировал свою наблюдательность. В этом спорте, как ни в каком ином важны детали. И ни в каком ином спорте человек не взаимодействует с животным настолько тесно, настолько психологически близко. Профессионализм тренера способен превратить эту пару – наездника и коня - в единое существо, в могучего мифического кентавра. Именно в этом залог успеха на соревнованиях, порода и даже физические характеристики – потом. Лошадь может обладать всеми необходимыми качествами, стоить сумасшедших денег, иметь превосходную родословную – но все это не имеет значения, если она не станет доверять и слушаться своего партнера. Именно так – партнера. Я мог себе позволить расположиться в VIP-зоне и не только ради престижа, ожидая появления подзащитного, (благодаря моим новым знакомым в этой сфере, мне было известно, что Брис Деко планирует посетить это мероприятие), мой выбор площадки для более плотного знакомства с ним, был обусловлен еще одним обстоятельством. С отдельно стоящей затененной трибуны открывался чудесный вид на закулисье соревнований. Я пришел заранее и наблюдал довольно долго за подготовкой спортсменов и лошадей – эти наблюдения имели прикладной характер. Я должен был понять, кто среди них кентавр. Я заглянул в буклет с программой соревнований, который получил еще неделю назад вместе с билетом на VIP-трибуну и, разумеется, тщательно ознакомился с его содержимым. Спортсмены – профессионалы, у каждого за спиной по десятку побед, лошади – бриллианты селекции. Теперь я пытался определить кто есть кто, сверяясь с фотографиями в буклете. Мне это удалось в семидесяти процентах случаев. Неплохой результат, учитывая, что «великий комбинатор играл в шахматы второй раз в жизни». То есть, месяц назад я вообще был не в теме. Я видел, как спортсмены разминаются, вываживают, разогревают лошадей. Я обращал внимание на детали, впитывал нюансы, наполовину логически, наполовину интуитивно догадываясь о значении определенных действий. Кто-то слишком увлекся разогревом – лошадь быстро устанет на поле. А вон тот парень, наоборот, слишком осторожен. А вон тот, вроде как работает с этим животным недавно, если верить написанному. Я обратил внимание на пару, гарцующую по краю манежа кавалерийским шагом. Очевидно, что этот танец затеял жеребец, а наездник улыбался, легко держа поводья, иногда он склонялся к лошадиному уху и что-то говорил, шептал, как цыган, и конь отвечал ему вскидывая гриву, будто смеясь. Он разыгрался, как шкодливый жеребенок, но стоило всаднику погладить его по золотисто-каурой шее, как он сбавил обороты, гордо поднял свою ганноверскую точеную голову и строго перебирая копытами, медленно и с достоинством понес своего человека к выезду на разминочный манеж. Я так увлекся своими наблюдениями, что не заметил, как трибуна заполнилась немногими счастливцами, которые могли себе это позволить. - Мсье Чуйко! - услышал я за плечом. - Пьер Безухов! – в тон ему ответил я, и мы поздоровались. На самом деле Пьер был никакой не Безухов, а как раз наоборот – он слышал и видел все новости в мире скачек, конкура и троеборья первым. Приобретение такого знакомства дорогого стоило. Мы взяли по бокалу шампанского и вскоре я узнал от мсье Пьера, болтливость которого соперничала с его же осведомленностью, что господин Деко имеет сделать ставки. Уж не знаю, что во мне такого располагающего находил Пьер, но он умудрялся слить мне всю малину даже в непринужденной беседе ни о чем. Я же, в свою очередь, создавал себе репутацию. Французы в большинстве своем люди легкие и веселые – об этом мне было известно задолго до моего непосредственного знакомства с ними… Посему, репутация создавалась соответствующая – советской прогрессивной молодежи не чуждо ничто капиталистическое, не чужд ей и прекрасный французский анекдот – всегда пикантный, острый, рассказанный на чистейшем французском без акцента. Мои марсельские приятели это очень ценили, я волей-неволей обрастал новыми знакомствами, не выпуская из виду главную цель. Я неплохо прокачал свое обаяние на старосветском терруаре. За мной, конечно, тоже присматривали, но они меня не напрягали – я не собирался становиться двойным агентом. Во всяком случае – пока… Перед самым началом заездов на трибуне наконец появился мсье Деко. Он поздоровался с присутствующими и со мной в том числе. - Кажется – Юрий? Запомнил. - Именно, мсье Деко. Сжать руку чуть крепче, еще на секунду задержать на себе внимание. - Питаете интерес к конному спорту? - До определенной степени. - Будете делать ставки? - К сожалению, этого я себе позволить не могу. - Отчего же? - Мое государство взяло с меня обещание, что я не буду играть в азартные игры и не потрачу казенные деньги. - Прискорбно. А если бы могли? В манеж так кстати выехала та самая пара, что привлекла мое внимание раньше. Я обернулся и ответил: - Я бы поставил на них. Брис прищурившись вглядывался в коня и всадника, а потом спросил: - Почему? - Позвольте мне об этом умолчать. - Почему об этом нужно молчать? Мсье Деко не любит, когда ему отказывают… - Ну, во-первых, потому, что мне дилетанту, не по чину высказывать свое мнение в кругу профессионалов, - скромно заметил я, - а, во-вторых, если мои наблюдения верны, это может принести мне успех, и станет главным секретом моей стратегии, - я улыбнулся. Зацепил. - Что ж. тогда я поставлю за вас. И если ваши наблюдения верны – вы скажете мне – почему. Вот это темперамент! Азартный какой подзащитный… - Вы настаиваете? - Да. Он отправил одного из двоих своих охранников в контору – принимались последние ставки. Спустя десять минут соревнованиям дали старт. Наблюдая за лошадьми и наездниками в деле, я заметил, что, опять же, очень высок процент попадания в моих предварительных рассуждениях. «Моя» пара взяла первый приз. Брис, как-то совсем запросто положил мне руку на плечо, улыбнулся, задумчиво глядя на опустевший манеж, и настойчиво спросил: - Почему? - подав мне свежий бокал Лансона. - Потому, что они органичны. Они – одно. Деко обернулся ко мне и пристально посмотрел в глаза. - Глубокое наблюдение. К нам подошел охранник и протянул господину конструктору пачку купюр, но тот попытался отдать ее мне. — Это ваш выигрыш. - Ни в коем случае, - я непреклонно отступил на шаг. - Вы ставите меня в неловкое положение. — Это вы ставите меня в неловкое положение. Я не мог бы взять эти деньги, даже если бы хотел. - А вы не хотите? - Для меня это скорее способ проверить свою удачу. - Что ж, она явно вам сопутствует. Однако, этой суммой я обязан вам. Могу ли я сделать для вас что-либо эквивалентное такой удачной ставке? - Благодарю. Если бы вы помогли наладить контакт с поставщиками оборудования на ваши заводы, я был бы вам очень признателен. Он улыбнулся. - У вас хорошая деловая хватка, Юрий. В Европе вы могли бы стать успешным бизнесменом. Мог бы, если бы сначала перевез сюда всю родню… Наивные они какие… - Спасибо. - Что ж. тогда я приглашаю вас на деловой обед в среду. Обсудим потребности вашего предприятия, и я дам вам рекомендации. Он оставил мне визитку с адресом ресторана. В среду в два пополудни… Ресторан я посетил заранее, позволив себе весьма скромный ужин за уже нескромные деньги, и изучив заодно винную карту. Не хило так у них… Я, честно говоря, не знал, как тут принято платить за деловые обеды, по-немецки или еще как, поэтому прикидывал как бы не попасть в идиотскую ситуацию, при этом не запуская руки в казенную валюту. В среду к назначенному времени я вошел в уже знакомую мне ресторацию. - По приглашению мсье Деко, - пояснил я девушке-хостес, она кивнула и проводила меня в отдельный кабинет. Брис ждал меня за сервированным столом. - Добрый день, Юрий. Насчет меню я распорядился. Выбор вина – за вами. Вот как значит у них принято. Проанализировав список блюд, некоторые названия коих, я видел впервые, и включив всю свою эрудицию, я остановил свой выбор на Мерсо 1982 года урожая, в самом соку, в самом апогее развития. - Отличный выбор, - одобрительно кивнул Брис, поднимая бокал с жидким маслянистым золотом. Хотел я сказать – «на том стоим», но особенности перевода вросших в нас идиом, не позволяют сделать его корректным с налета… - Я как раз собирался купить там пару гектар. Некоторое время Брис посвятил рассказу о своих виноградниках. — Это невероятно интересно. Мне не доводилось бывать на столь статусных участках. - Но у вас на Родине тоже делают вино. - У нас на Родине выкорчевывают лозы во имя сухого закона. - Варвары, - Деко осекся, замерев с мидией на вилке, - А хотите увидеть? - Я бы с удовольствием, но сначала нужно решить рабочие вопросы. И как мне щенку тогда удавалось поворачивать в нужное мне русло беседу с тем, чей статус был гораздо выше моего? - Вы ответственно подходите к своей работе. Это похвально. Я заранее приготовил список задач и озвучил свое видение оптимизации их решения. - Вы хорошо изучили предложение. Однако, в настоящее время есть уже более совершенные машины. И господин Деко пустился в презентацию – вербально и не вербально, жестикулируя и делая зарисовки в блокноте, он рассказал мне еще о трех агрегатах, установка которых на Черноморском решила бы девяносто процентов наших проблем. - В разработке этих моделей принимала участие моя команда, я лично могу гарантировать качество и долговечность. - Возможно ли увидеть их в действии? Поймите меня правильно, мсье Деко, я трачу государственные средства. - Что ж, думаю, это можно организовать. Но после сделки, обещайте, что найдете время для прогулки по моим виноградникам. - Если сделка будет удачной – почему бы и нет. Сделка была удачной. Договор был подписан, но программа по обмену опытом только вошла в свой апогей, посему впереди у меня маячил еще месяц пребывания во Франции. После сделки при посредничестве мсье Деко, наши отношения с ним стали еще теплее, а после посещения мной его Бургундского поместья, окончательно перешли в приятельские. Но не только… Длинная там была история, но я уложился в срок. Я даже Петровичу не рассказал всех обстоятельств коварного похищения чертежей. А в своей официальной биографии Петровича я и вовсе не поминал, посему в ней было скромно написано: «Через полгода, весной 1990 «Звезда Марселя» вернулась в Одесский порт, доставив на борту все необходимое оборудование. Так мне пришлось впервые проявить свои дипломатические качества на международном уровне». «Звезда Марселя» вернулась в Одесский порт… Я проводил ее на французском берегу и через пару дней небом вернулся в Одессу, снабженный оберегом дипломатической неприкосновенности. В аэропорту меня встречал тот самый безликий чекист. Ну и рожа… На всю жизнь запомнил эти пустые рыбьи глаза… Кого-то он мне напоминает… Не то Савицкого, не то еще кого… Вот такие скользкие бесцветные организмы, будто с самого дна Марианской впадины иногда вылезают на Гималайские высоты… Безликий проводил меня к машине и в сопровождении еще двоих сотрудников доставил прямиком к Петровичу. Не то чтобы я по нему скучал, но – дело есть дело. Подполковник встретил меня сдержанно. Это и понятно – не известно еще чего я там привез. Для воплощения чертежей на бумаге требовалось некоторое время – проявить фотографии, сделать экспертизу. Так что наша первая встреча по моем возвращении прошла кратко и прохладно. Кроме того, я заметил, что товарища Гунько что-то глобально беспокоит, и это не имеет отношения к нашему делу. И не мудрено. Пока я приносил Родине пользу, по границам Союзных ее республик уже пошли трещины, уже состоялся Второй Съезд депутатов СССР, уже умер Сахаров, уже пала Берлинская стена… Аннушка уже разлила масло… Родина стремительно теряла влияние в странах Варшавского Договора. Сложив два и два, не трудно было догадаться какие последствия все это может иметь для одной могущественной казенной организации. Так что поводы для беспокойства у подполковника Госбезопасности Гунько безусловно были. Для колоссальной, четко выстроенной структуры зарождающийся непредсказуемый хаос – предвестник коллапса. Для каждого, кто в нее встроен или не встроен – окно возможностей. Это как в серфинге – нужно следовать за потоком ветра, ловить волну и в подходящий момент соскочить с самого ее гребня. Волны долго бились о суровую цитадель, но вот-вот она сама должна была обрушится в море. Однако покуда она достаточно крепка… Я хорошо это помнил. И ответственно относился к каждому своему шагу и слову. Оставалось недолго, и нужно было не просто как-то пропетлять, а с максимальной для себя пользой. Сколько себя помню – забочусь об этом по мере сил. Вот и из Франции я вернулся не с пустыми руками. Я вернулся с кейсом. В этом кейсе было все – документы на покупку оборудования – вся бухгалтерия. Бумаги по Госзакупкам досмотру не подлежали, равно как и мой скромный шпионский набор из записывающих и подслушивающих микроустройств, под которыми покоились несколько пачек неистраченных казенных франков, которые надлежало сдать даже не в кассу Завода, а лично директору. Отдав долг Родине, с этой миссией прямо от Петровича я стартанул на Завод. Старик хоть и был во время нашей беседы напряжен и даже немного раздражен чем-то, до вечера оставил за мной машину с водителем. - Только не отсвечивай. Хотя, кому я говорю… Марко Матвеевич был, мягко говоря, взволнован меня увидев. Глаза бегают, весь растрепанный какой-то. С чего бы? Мне кажется, я чего-то не знаю. Но за последнее время я отточил свою наблюдательность до остроты бритвы, а уж этих блядей всегда видел насквозь. - С возвращением! – пожал он мне руку влажной ладонью. Может он на валюту так реагирует? - Марко Матвеевич, нужно средства принять. - Нужно-нужно, дорогой. Завтра примем, не могу я сейчас. В министерство вызывают, - тараторил он, собирая со стола какие-то бумаги, а на лбу бегущей строкой обозначалось – «не дай Бог ревизия». - Мне домой их что ли везти? - Оставь, - он загремел связкой ключей. - Может посчитаем все-таки? - Завтра, завтра, Юрий Иванович. Опять же, мне было почти очевидно, что вызов в министерство не единственная причина его спешки. Он совершенно определенно пытался избавиться от моего общества. Нет, даже так – он рад был бы не то, что в министерство уехать, а в выгребную яму прыгнуть, лишь бы только не видеть меня сейчас. Боится, что после триумфальной закупки импортных машин я его подсижу? Не зря, конечно, боится, но не так скоро. Надо взвесить все возможности и выбрать наилучшую. Не столь важно, как скоро это произойдет, куда важнее то, каким долгим будет эффект. Для этого я был достаточно терпелив. Вообще, Матвеич мне никогда особо не нравился. Не управленец он. Так – просиживал в кресле штаны и принимал необдуманные решения. А я бы развернулся. И у мэтра Слуцкера было бы лучшее конструкторское бюро, в его распоряжении была бы передовая техника… Да Гриша и с нашими допотопными машинами умудряется делать чудеса, а тут шанс – просто бомба. И Матвеич, не моргнув глазом, переступил через него, потому что обосрался. Трудно его за это винить, учитывая, что мне самому приходилось иметь кое с кем дело, проблема в том, что обосрался-то он не впервой, а, как говориться: однажды – случайность, дважды – тенденция, трижды – система. И систему нужно было ломать. Тем более, что времена для этого были самые подходящие. После того, как я оставил кейс с валютой в сейфе Марко Матвеевича, и тот вручил мне от него ключ… - Где дубликат? - Дубликат так и не сделали. Не до этого было. Завтра после разгрузки приходи. Примем машины и займемся сметой. …Водитель от Виктора Петровича домчал меня до Николаева. Обе состоявшиеся в этот день встречи имели для меня огромное значение, но волновали меня меньше, чем та, которую я запланировал на вечер. Стремно, конечно, было, но я принял решение – я пойду к Гришке, усажу его на кухне, открою бутылку коньяку и заставлю его меня выслушать. Конечно, я не могу назвать истинную причину своего повышения, но я смогу убедить его, что скоро все измениться, что мои карьерные планы, раз уж я такой прожженный карьерист, связаны с другим видом деятельности, что я все сделаю, чтобы когда-нибудь его разработкам аплодировали в Европе. А потом мы с ним выпьем, он оставит по обыкновению полстакана на утро, а утром мы пойдем встречать «Звезду», и он своими глазами увидит, что мне удалось намутить у французов и убедится, что я не просто порожняка гоняю, а уже делаю для этого все, что в моих силах. Разобрав чемоданы, забитые французскими шмотками, бутылками и прочими буржуазными атрибутами, я, наконец, принял душ, оделся сообразно погоде и случаю, прихватил три бутылки от коньячного дома Мартель и отправился на соседнюю улицу. Относительно столь серьезного, артиллерийского буквально, запаса алкоголя я рассудил так – одну мы выпьем, к бабке не ходи, вторую он на праздник приберет, а третью отвезет тестю. Мысль о том, что он может просто послать меня на хуй, я даже не допускал. В Одессе и вокруг нее стояла пронзительная приморская весна. Я соскучился по этому воздуху, по этим улицам, по этим лицам, по этому говору… Был вечер, солнце садилось за невысокими домами на окраине. Чем дальше я уходил от Центрального проспекта, тем меньше мне встречалось людей. Как-то притаилось все вокруг. Что-то было в этом торжественное и немного печальное. Я зашел в знакомый подъезд, поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Никто не ответил. Я позвонил еще раз. Тот же результат. Обычно в будни в это время они с Люськой дома… Может, уехали куда… Я решил подождать, поставил на пол у двери дипломат с коньяком и закурил, собираясь с мыслями, стряхивая пепел Gitanes в консервную банку. Она стояла в подъезде на подоконнике все семь лет, что я знал Гришу. Вот сейчас хлопнет дверь, он поднимется по лестнице и удивится. По-любому ж удивится. И вот пока он в замешательстве я скажу ему… Я не знал, что именно я ему скажу, но был уверен, что найду нужные слова. Миновало с полчаса, небо за окном неумолимо темнело и сквозь раму потянуло сквозняком. Внизу хлопнула дверь и послышались легкие женские шаги, а через минуту на площадку поднялась Люся. Увидев меня, она остановилась, ухватившись за перила. Что-то в ней изменилось за эти полгода, что мы не виделись. Она похудела, с лица будто смыло краски, в уголках глаз и между бровей залегли морщинки, она стала выглядеть старше лет на пять против своего настоящего возраста. Первой мыслью было – она больна. Чем болеют с таким результатом дело известное и, заподозрив это, я не должен был демонстрировать шок от такой перемены. Поэтому, включив весь свой оптимизм, я шагнул ей навстречу, спустившись на ступеньку вниз. - Люся, привет, - я приобнял ее за плечи, - Где вас носит? Уже полчаса жду. Она, не шелохнувшись смотрела на меня, как на призрак. - Где благоверный? Я ему тут привез кое-что… Она молчала. Сказать, что я чувствовал себя неловко под этим ее взглядом, ничего не сказать. - Люсь, - сменил я тональность, - Мне нужно с ним поговорить. Очень нужно. Я… Я знаю, что он обо мне думает, но он ошибается. Все не так, как выглядит. Я хочу объяснить ему… Пожалуйста, не молчи… Но лучше бы она молчала. Потому что я не готов был услышать то, что услышал. - Он умер. На секунду я утратил способность видеть и слышать вообще. Это действительно было как удар молнии, как взрыв ядерной бомбы – яркий оглушающий свет. Но разум отказывался принимать эту информацию, отказывался включать ее в реальность. - Что? Она молча смотрела на меня, как и секунду назад, будто и не говорила ничего. Мне показалось. Мне послышалось. - Люся… ты что-то сказала? Люся… Люся! – я не удержался и встряхнул ее за плечи. Она уперлась ладонью мне в грудь и меня пронзил ледяной холод. Я резко отступил в сторону, прижавшись спиной к стене. Вдова Григория Слуцкера подняла голову, глядя куда-то в пространство, на автомате поднялась на последнюю ступеньку, повернула ключ в замке, переступила порог и захлопнула дверь. На самом деле тихо, но этот звук снова оглушил меня. За ней затворилась дверь в целую эру моей жизни. И даже если дверь в квартиру откроется, Гриша уже никогда не будет ждать меня на пороге. Я скользнул вниз по стене и сел на ступеньку. Не знаю сколько времени я так сидел, глядя перед собой и ничего не видя. Слева над плечом щелкнул замок, рядом со стоящим на полу дипломатом так обыденно буднично появились Люськины тапочки. Я поднял на нее глаза. Наверное, я выглядел, как бездомная собака, но мне это было похуй. - Заходи, - устало-равнодушно сказала она и исчезла в проеме, оставив дверь открытой. Я вошел. И меня накрыли знакомые запахи этой квартиры. В каждой есть какие-то свои, особенные. В Гришиной всегда витал тонкий дух зеленого яблока, какой-то выпечки, хозяйского одеколона и моря. И сейчас так… Будто он сейчас выйдет из комнаты и окажется, что все это жестокая шутка, мне за мои прегрешения… Когда разум бессилен принять ужасающую реальность, когда он отказывается верить фактам, он начинает выдумывать глупости. Я прошел на кухню. На маленьком квадратном столе стояла сковородка с жареной картошкой, на широкой тарелке горка блинов и соленые огурцы в деревянной миске. В углу над столом висела Гришкина фотография. А перед ней на кухонной колонке пустой стакан, накрытый засохшим хлебом. Я молча выставил на стол бутылку, достал Гришкин стакан, наполнил его по края и поставил на место. Люся наметала на стол приборы, и я запросто разлил по советским штампованным рюмкам французскую жидкую бронзу. - Когда? - Завтра сорок дней. Завтра… В день, когда «Звезда» вернется из своего первого плавания. Не чокаясь. Коньяк провалился как вода, и я налил еще. Гришка бы сейчас налил его в бокал, любовно грел в руке, как я его учил, медленно со смаком отпивал и рассуждал бы о том, что у нас даже армяне так не умеют. Я опрокинул еще и задал главный вопрос: - Как? - Инфаркт. Сразу. Скорая не доехала. - Пил? - Пил. Было глупо и жестоко спрашивать почему. Еще рюмка. - Где? - Да вот прямо здесь, - она кивнула на пустую табуретку в углу у стола. Он всегда там сидел… - Ты закусывай, - Люся положила на тарелку передо мной свернутый треугольником блин, - Помяни. Да, не думал я, что у моих французских алкогольных трофеев будет такое гастрономическое сопровождение… - Где положили? - С матерью… Я как-то ходил с ними на ее могилу. Все-таки удивителен был феномен советского человека – после первомайской демонстрации он запросто шел красить яйца на Пасху и печь куличи, а на Радуницу – на кладбище к родным… Вот мы тогда и пошли… Мы еще выпили. Люся за мной не поспевала, поэтому пила по полрюмки через раз. А я пил по полной, но опьянения не чувствовал. - Огурчик съешь. Гришка в том году сам солил. И огурчик зашел как причастие. - А где Женька? Поздно уже… - Женька у моих. Не может она тут находиться с тех пор. Я осторожно накрыл ее руку своей. - Ты здорова? Я пристально вглядывался в ее глаза, не оставляя шанса уйти от ответа. - Сердце бьется, - без эмоций ответила она. - А все остальное? - Да нормально все. Просто… устала… Тогда она не выдержала и заплакала. Я прижал ее к себе, обнял и как ребенка гладил по голове, пока ее плечи не перестали вздрагивать. Рубашка на груди стала насквозь мокрой от ее слез. Гореть мне в аду… Я готов был на коленях просить у нее прощения, но такое не прощают. Любое объяснение – лишь жалкое оправдание перед непоправимым фактом смерти. Я не хотел… Это ничего не меняет… - Поспишь? – спросил я, когда она перестала всхлипывать. - Угу, - Люся кивнула головой, ткнувшись мне в плечо. Я было повел ее в спальню, но она свернула в гостиную. - Не могу там спать… Я тут на диване… Я уложил ее и накрыл пледом. - Мне остаться? Неспокойно мне как-то было оставлять ее одну в доме, в котором столько боли… И столько памяти… - Не надо. Посиди сколько хочешь и ступай. - Хорошо, - я взял ее руку в свою и поцеловал, - Я вас не оставлю. Но этого она уже не слышала. Она спала. Я вернулся на кухню, сел за стол и снова налил. Выпил и уставился в тот самый угол, разглядывая полустертый узор на обоях – он стерся потому, что Гришка всегда сидел к столу вполоборота и как медведь елозил по стене плечом. Здесь его сердце дало последний удар… Я почти видел остывающее, деревенеющее тело, поздно подоспевших врачей, пронзительный электрический свет, носилки в подъезде… Я не сразу заметил, что до крови закусил костяшки пальцев, непроизвольно сжав кулак. Толи градус все-таки дал в голову, толи еще что, но меня с неодолимой силой потянуло на кладбище. На дворе стояли глубокие сумерки, небо отливало каким-то адским индиго. Транспорт уже не ходил, пешком до кладбища было минут тридцать. Пока дойду совсем стемнеет… В шкафу в прихожей у Гриши всегда лежал рыбацкий фонарь – у них через день пробки выбивало в подъезде, и он с фонарем лазил чинить. Я открыл шкаф – фонарь был на месте. Еще рюмку на ход ноги. Дотянуться и чокнуться с Гришкиным стаканом. Еще раз посмотреть на фотографию. Большой и добрый, один глаз немного прищурен, будто сейчас улыбнется… Я сгреб содержимое поминального стола в холодильник, ополоснул рюмки, нашарил на полке еще один граненый стакан, прихватил кусок хлеба и недопитую бутылку, вместе с фонарем сложил все это в дипломат. Зашел в гостиную, поправил Люське плед и вышел в подъезд, тихо прикрыв дверь. Спустившись на пролет, я остановил взгляд на той самой консервной банке, что жила здесь целых семь лет. Кроме Гриши в подъезде никто не курил… Не задумываясь, я положил ее в карман пальто. Выйдя на улицу, я поднял голову, посмотрев на темное окно кухни. Обычно в нем горел свет глубоко за полночь… Чем ближе к окраине, тем скуднее становилось уличное освещение. Где-то лаяли бездомные собаки. Я достал фонарь и вскоре увидел запертую кладбищенскую ограду. Пройдя немного вдоль, можно было обнаружить лаз между разжатых прутьев. Я проскользнул в него и вышел на центральную аллею. Я помнил, что могила недалеко от нее - второй или третий поворот налево, где-то в самом начале ряда. Свет фонаря выхватывал чьи-то имена и лица на портретах. Я, наверное, был похож на вампира в поисках собственного гроба. Только вместо крови я пил коньяк. «Слуцкер Галина Абрамовна. 1915-1979» … И рядом свежий холм, засыпанный венками, еловыми ветками и истлевающими цветами. Я сел рядом прямо на землю, устроил между веток фонарь, так, чтобы свет падал на Гришкину фотографию в рамке под стеклом – с угла она немного намокла от дождей. Прихваченный на кухне стакан я поставил прямо под ней, наполнил его и накрыл хлебом. - Ну, здравствуй, Гриш… Здесь я чувствовал его присутствие отчетливее, чем даже в его доме. - Ты же знаешь теперь, как все было… Я чокнулся с его стаканом бутылкой и отпил. Никогда я не верил во всю эту потустороннюю чушь, но тогда… Хотя, нет – верил, только давно, и почти забыл, как это… Как это - чувствовать присутствие ушедшего человека… - Я… не хотел, чтобы так все вышло… Не хотел… Что же ты меня не дождался… Всего сорок дней… Я зарывался ладонью в рыхлую холодную землю, ища в ней тепла. - Холодно здесь тебе… Холодно до слез. И я больше не сдерживал их. Кроме Гришки их никто не видел, а перед ним мне было стыдно вовсе не за слезы. - Сейчас… сейчас согреемся… - не переставая припадать к горлу бутылки я руками отгребал землю у основания холма, пока не ушел на полметра вглубь. Могила садиться будет, а я не хочу, чтобы мой подарок достался кладбищенским рабочим. Надо глубже… Глубже. Еще немного. Вот так годится. Я открыл дипломат, достал невскрытую бутылку и опустил ее в темную впадину, засыпав сверху землей. - Ну как? Теплее? Я ж не мог тебе не привезти… Что ж ты не дождался… - в который раз укорял я его, - Прости меня… Прости… Я до крови закусил губу и коньячный спирт щипал рану. На некоторое время от усталости, потрясения и принятого на грудь, я впал в какой-то ступор. Я закурил, но сигарета так и истлела у меня в руке до самого фильтра. Я вспоминал наши с ним споры о рыбалке, походы друг к другу в гости, какие-то моменты на работе, еще до того, как все пошло так, как пошло… - Видел бы ты, что еще я привез… Ты бы ослеп от восторга… Такие машины… Приходи завтра… на пристань… Ты не придешь… Они придут… Суки эти… Матвеич… Воспоминание о Матвеиче обдало меня холодной злобой. - Ненавижу… Блядью мне быть, если он за это не ответит! – кулак на добрую дюжину сантиметров ушел в рыхлую землю, - Угощу я его на днях коньячком… В моей пьяной голове уже выстраивался сценарий страшной мести, а в груди шевелилось и просилось на свет хладнокровное расчетливое чудовище, способное безжалостно воплотить его в жизнь. Я потерял чувство времени, только случайно наткнувшись взглядом на собственные наручные часы с подсветкой я увидел, что уже без копеек полночь. Странное дело, но пока я сидел, поглощенный своими чувствами и переживаниями, по края наполненный Гришкин стакан будто опустел на треть. Значит выпил со мной… Значит… простил? Я накрыл его ладонью поверх ломтя хлеба. — Это на утро тебе… Я поднялся, еще раз бросил взгляд на могилу, поднял дипломат и, освещая себе путь фонарем, пошатываясь побрел к ограде. Вот значит, почему Матвеич так дергался. Зассал сказать мне правду. Помнит, как я чуть не уволился из-за собственного назначения. Ну, ничего. Каждому по делам его… До дома я добрался к часу. Город глубоко спал, и никто не видел, как пьяный и грязный, как сволочь, главный конструктор Черноморского возвращался с кладбища. Я вынул из кармана консервную банку и оставил ее на кухонном подоконнике. Все, что было на мне нуждалось в основательной химчистке. Холодный душ. Теплая постель. А там – холодная земля… Я завел будильник и тут же провалился в сон без сновидений. Ровно в восемь утра я был побрит, одет и готов. На многое готов. Бросив, дипломат на заднее сидение, я завел свою «шестерку» прошлого года выпуска и поехал на завод. Мне нравится водить самому – ум в порядок приходит, выполняя автоматические движения, сосредотачиваешься на мыслях. За четверть часа в пути план моей вендетты изрядно оброс деталями. «Звезда» должна зайти в порт только к обеду. До этого времени нужно было порешать некоторые производственные вопросы, принять, что называется, дела. Чем я и занялся, проведя стихийное собрание сотрудников КБ. Сухо, безэмоционально оценив проделанную за время моего отсутствия работу. Когда оно завершилось, и сотрудники повалили на Каботажный, я остался в одиночестве и подошел к Гришкиному столу. На столе царил мертвенный порядок. А когда он работал тут не оставалось свободным ни сантиметра… Чертежи были аккуратно убраны в тубусы, инструменты разложены по ящикам, а посередине стояла фотография Гриши, перечеркнутая в нижнем правом углу траурной лентой. - Юрий Иванович… Юрий Иванович… Я обернулся. Передо мной стоял Славик – ученик Гриши. Был у них такой удачный рабочий альянс, Гриша видел в нем потенциал хорошего специалиста. Славик был моим ровесником, но с тех пор, как я получил назначение руководителем КБ, он строго соблюдал субординацию. - Да, Слав, говори. - Тут вот Григорий Владимирович начал кое-что…- он вытащил из тубуса чертеж и разложил его на столе. Следовало ожидать, что начатое Гришей было не просто хорошо, это было гениально. - Он делился со мной некоторыми соображениями и… я бы продолжил этот проект. - Продолжишь, - уверенно благословляя, я хлопнул его по плечу. Парень и правда молодец. Таких надо поощрять. И за таких профессионалов надо бороться. Я уважал Славика еще и за то, что он вышел из зала вслед за Гришей, тогда, полгода назад… Будто в другой жизни… Однако, решение кадровых вопросов я вынужден был на некоторое время отложить. Я тоже вышел на Каботажный. «Звезда» уже пришвартовалась, и я поднялся на борт с документами на отгрузку. Многие заводчане в обеденный перерыв так и остались голодными – всем было любопытно поглазеть на заморские диковинки, хоть они и были упакованы в контейнеры. Время от времени я бросал взгляд на толпу и невольно искал в ней Гришу. Я не мог свыкнуться с этой потерей даже после того, как своими глазами увидел его могилу. Я заметил в толпе на небольшом возвышении Матвеича. Стоит, небось, сука, и думает, как бы чего освоить… В советское время для обозначения процедуры освоения применялся лаконичный термин – поиметь. Но не всегда бывает так, что имеешь ты, иной раз – имеют тебя. Закончив с разгрузкой и установив машины в ангаре для сборки, рабочие разбрелись по огромной территории, вернувшись к своим текущим обязанностям, а я направился в кабинет директора. Матвеич продолжал, как и вчера, лебезить и смотрел на меня с осторожностью. Видимо, его так бомбило, что он не выдержал и спросил сам: - Ты про Слуцкера знаешь уже? - Знаю, конечно. Я ж был в бюро. Почему мне не сообщили? Он был моим непосредственным подчиненным. - Да, как-то… - замялся Матвеич, - Не хотели отвлекать… Дело-то у тебя было серьезное. Да... и оттуда бы ты его не поднял… Это он верно заметил… Все поправимо, кроме смерти… - Да. Все мы смертны. Но – жизнь продолжается, - эта роль давалась мне тяжелее Миледи, не в смысле качества исполнения, а в смысле затрачиваемых усилий. Матвеич маленько расслабился. - А ты, Юра, изменился. И это – в точку. - Все меняется, и мы меняемся, - философски заключил я, - а деньги казенные нужно посчитать, - я выложил на стол единственный в природе ключ от директорского сейфа. Его дубликат я спиздил из кабинета Матвеича полгода назад, при чем совершенно случайно, мимодумно сунув его в карман вместе с ручкой, которой едва не написал заявление, что называется, об отставке, в тот злополучный день, когда все пошло не так. Почему я не обратил свой гнев на полковника Гунько? Это же он вынудил Матвеича принять такое решение. Во-первых, я понимал, насколько эта машина сильнее меня. Во-вторых, я отдавал себе отчет, что коль попал в такой замес, нужно выйти из него с максимальной пользой, раз уж не вышло с минимальными потерями. И если потеря оказалась так велика, то цена за нее будет неисчислима, а месть быстра. Ну, а в-третьих, у Матвеича был железный шанс сообщить мне о своем решении заранее в приватной обстановке, и у меня была бы возможность сказаться больным, явиться на работу пьяным, разбить витрину гастронома и сесть на пятнадцать суток. Но именно Матвеич не дал мне такой возможности. Тяжело, медленно свыкаясь с фактом Гришиной смерти, впуская ее в себя, в свое сознание, я не сразу заметил, как во мне самом что-то омертвело. Я равнодушно наблюдал, как Матвеич, плохо скрывая тремор, пересчитывает заморские купюры. Ах ты ж жадная ты сука… Едва слюна не капает. Я давно понимал значение такого взгляда, каким Матвеич смотрел на деньги. Так смотрят только на деньги. Жадность, мерзкая, как похоть старика к малолетке, трусость – страх, что тебя на этом накроют. Секрет в том, чтобы в определенный момент прочитать в этом взгляде процентное соотношение между жадностью и страхом, и работать с объектом с учетом полученной информации. И чтобы из двух этих пороков не перевесило, если верно ей распорядиться, действовать технично – человек твой. Ну, в смысле – твой человек. Твой с потрохами. У Матвеича явно лидировала жадность. Так тому и быть… Я чувствовал себя почти бессмертным, потому что: «Всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро.» - Что там дальше-то с ними делать? – мой непосредственный руководитель тоскливо вздохнул, убрав пачки франков в холщевый мешок и опечатав его пломбой, поставил размашистую резолюцию в описи. - Есть соображения? Какой же у него на роже проявился пейзаж! Нет, блядь – батальная сцена! Куликовская, сука, битва! Судя по всему, соображений – громадье… Матвеич недоверчиво прищурился. - Деньги хорошие, - сохраняя тотальное хладнокровие, я искушал, я поощрял одной интонацией, я приглашал к действию. - Зелен виноград… Я скептически поднял брови. - Как сказать… - Есть возможности? - Такие вещи с кондачка не решаются. - Тогда – соображений нет. На все про все – максимум неделя. - Мне нужен один день. Не так скоро? Да прямо сейчас! Еще вчера в это самое время я неспешно строил какие-то планы, но теперь время неслось стремительно. Так же стремительно, как мысль. Так же стремительно, как я – как я спускался с главной лестницы к машине, как выехав на проспект рвал движок по дороге в город. Я не был уверен, что тот, кто мог бы мне помочь, захочет это делать. Я даже не был уверен в том, что он на месте, но я должен был попытаться. Душную пьяную злость прошедшей ночи, сменила холодная мстительная ясность. Судьба благоволит наглым! Уже на подъездах к штаб-квартире полковника Гунько, на светофоре меня нагнала черная «Волга». Окошко опустилось и за рулем я увидел ту самую серую моль. Он что, ко мне приставлен? Или они все на одно лицо? Тот подмигнул мне, кивнув в сторону той самой улицы, на которую я и так стремился попасть, давая понять, что меня там ждут. Никогда бы раньше не подумал, что встретить чекиста – добрый знак… Или это только когда ты замышляешь какую-нибудь подлость… Я пристроился позади «Волги», и вскоре мы припарковались у знакомого мне, как родной, двухэтажного дома с желтыми стенами. Войдя в кабинет, я застал Петровича в благодушном и даже приподнятом настроении. - Ну, ты, Юрец – молодец, - пожал он мне руку, - Там посмотрели – все четко. На неделе сам туда поедешь – пояснишь им на месте. Вот жизнь – сначала выступаешь перед советскими чиновниками, потом перед французскими аристократами, а потом перед Службой Внешней Разведки. И это все к тридцати годам… Обнадеживающе, чо… - В-общем, объявляю благодарность. И на том спасибо. - Премию выпишут. - У меня есть другой интерес. - Ну-ка, - Петрович заинтересованно поднял брови и полез за коньяком. - Мне нужно встретиться с прокурором. - Это еще зачем? Ты прокурорских в наши дела не впутывай. - Это не наши дела. - А чьи же? - Мои. На заводе. - Что там? - Підозра на розкрадання державних коштів. Я не хотел рассказывать Петровичу всю постанову, которая сложилась в моем представлении и, укрепившись во мнении, что, идеально выполнив задание, имею право требовать, повторил: - Мне нужно встретиться с прокурором. Петрович прищурился, прикидывая, вероятно, кем бы мог быть этот «расхититель социалистической собственности», а потом, будто сделав какой-то вывод, кивнул головой. - Растешь, Юра. Он наполнил бокалы из той самой бутылки Камю 1965 года розлива. Я потянулся было, чтобы чокнуться, но Петрович уверенно отвел мою руку и так посмотрел, что я понял за кого он хочет со мной выпить. - Все там будем, - он опрокинул в горло сразу все, ну и я следом. - А за прокурора… Если не торопишься – обожди. Ко мне тут кое-кто зайти должен. Всегда я был фартовым. Но до того момента, похоже, не осознавал в полной мере до какой степени. Спустя четверть часа в кабинет Виктора Петровича вошел никто иной, как прокурор Одессы и Одесской области. - Знакомься, Степан Андреевич – Юрий Иванович Чуйко, главный конструктор кораблестроительного, перспективный специалист и честный парень, - отрекомендовал меня Петрович, - Представляешь, сейчас вот пришел и говорит – подать мне прокурора, - Гунько добродушно рассмеялся, как он умеет. - Да неужели, - Степан Андреевич, не молодой, но здоровый такой мужик крепко пожал мне руку. - И зачем же я вам понадобился, молодой человек? - У меня есть подозрение, что руководство кораблестроительного, в лице его директора, планирует незаконно распорядиться средствами, оставшимися после закупки оборудования во Франции. - Что ж. вы можете изложить свои подозрения в письменном виде, на их основании мы сможем инициировать прокурорскую проверку. - Боюсь, этот метод малоэффективен. Раскрываемость дел крайне мала. У меня есть возможность, взять его с поличным. - Да, это эффектно, и мало кому удается, - Степан Андреевич явно проникся моим предложением. Звезды на погонах не бывают лишними. - Что вам для этого нужно? - Ваша поддержка и сутки времени на подготовку. Степан Андреевич посмотрел на Виктора Петровича. - Юра способный парень. И до директора уже давно дозрел. Перезрел даже. Оформляя бумаги во Франции, мне удалось присовокупить к документам пару чистых ведомостей с печатью производителя и девственно чистыми строками. Случай помог мне это сделать, а теперь представлялся случай воспользоваться этим не совсем законным приобретением. Для этого, к вечеру следующего дня, накануне выходных, я зашел к Матвеичу с бутылкой коньяку. Однако, начал я не с коньяка. - Марко Матвеич, хорошие новости. - Говори, Юрий Иванович, говори. Мне удалось убедительно сыграть свою роль в этой драме. Матвеич поверил, что я такая же скользкая тварь, как он сам и, вероятно, считал, что мои возможности почти безграничны. Я показал директору чистые ведомости. - Я заполню их со стороны продавца. Вы – составите новую опись. - Сколько? – у Матвеича снова начинался стихийный тремор. - Я, думаю, смело – половину. - А вчерашняя опись? - Она уничтожена. На самом деле эта опись вместе с подлинниками ведомостей, в ту самую минуту покоилась на дне моего дипломата. Я тут же намахал нужные цифры и наименования на французской половине документов, Матвеич подписал их, как принимающая сторона и составил новую опись. - А как же теперь… - Реализация состоится завтра. К вам на дачу подъедут специальные люди. Люди надежные, проверенные, возьмут по хорошему курсу. В этот момент я почувствовал, как Матвеич заколебался, но поворачивать оглобли ему было поздно. - Обязательно на даче? У тебя других вариантов нет? -Других нет. Концессионеры участвуют в предприятии в равных долях и принимают равные доли рисков. Свою жопу я уже подставил, - я кивнул на лежащие на столе сфабрикованные ведомости, - У вас на даче глаз меньше. Супругу только предупредите, чтоб не волновалась. Еще какое-то время он сомневается, но уже не может включить обратную. -Дело сделано. Избавиться от валюты в Одессе – пара пустяков. - Была не была… Он действительно позвонил супруге, будучи в трезвом уме и твердой памяти. - Ну что, Марко Матвеевич, спрыснем наше приобретение? – как ни в чем не бывало предложил я, достав из дипломата бутылку Мартеля, причитавшуюся Гришиному тестю. Собеседник мой метнулся к бару, встроенному в глухую стенку из панелей ДСП – такие в те времена существовали в каждом кабинете руководителя среднего звена. Выше – панели были уже дубовыми. Матвеич достал рюмки, но я его остановил: - Решительно протестую. Французский коньяк нужно пить по-французски. — Это как? Блядь! Аж передернуло! Почти два года назад ровно такой же диалог состоялся между нами с Гришкой. Он тогда так стеснялся своей неосведомленности о европейской культуре пития… А теперь вот я пою эту крысу… Но я не просто так это делаю… - Ну-ка, - я поднялся, беспардонно почти оттеснив Матвеича и, визуально проревизировав его бар, достал нормальные коньячные бокалы. - А я из них Киндзмараули пью… Мудак ты, чо… - Сейчас Танечке скажу, чтоб лимончик порезала. Он потянулся к коммутатору. - Господь с тобой, Марко Матвеич. - Что – не надо? Все что тебе надо у меня есть… Я разлил по полбокала. - Ну, за зустрич!.. Вот же тварь. А глазенки уже загораются, шестереночки в скудном мозгу вертятся – скорей бы поиметь. - Погоди, Марко Матвеич, давай Слуцкера помянем, а то не по-человечески как-то… - мне удалось это сказать почти равнодушно, дескать – для протокола. - И то верно., - осекся он, не дотянувшись до моего бокала своим, - Хороший был мастер Гришка. Земля ему пухом. Гадина… Тупая скользкая гадина… Матвеич всосал содержимое бокала залпом. Это хорошо, что он пьет французскими объемами по-нашему… Пока я грел в руке свои семьдесят грамм, он жадно уничтожил уже двести. После третьего Матвеича повело. - Вы бы денежки сразу достали, Марко Матвеич. Негоже в казенном сейфе таким излишкам лежать. А вот документы к тому, что останется, как раз туда и уберите. - И то правда. Неверными движениями, Матвеич запихал деньги в портфель, и убрал в сейф документы. - Хорошо, что ключ только у вас. Спокойнее так. Он усмехнулся, тряхнув связкой ключей, и я налил ему еще. Когда стемнело и в здании никого не осталось кроме вахты, я практически вынес Матвейча к машине. Чуть раньше, когда его окончательно развезло, я открыл сейф своим ключом и аккуратно вытащил фальшивые ведомости, оставив только опись, заполненную рукой директора. - Осторожненько… портфельчик держим… На портфеле, сейфе и ключе оставались только его пальцы. Доставив Матвеича на его дачу, я уложил его спать на диван в гостиной. Портфель он опасливо засунул под подушку. Добавленный в коньяк препарат гарантировал, что спать Марко Матвеич будет крепко до самого утра. Я никогда прежде не испытывал такого ядерного злорадства. Я даже не подозревал раньше, что способен на такие черные эмоции и могу переживать их столь сильно. Моя месть была подлой и бесчестной, но зато скорой и неотвратимой - что являлось для меня главным, когда я возвращался в город, чтобы передать в прокуратуру подлинники документов. Я устроил все так, что куда ни глянь – сплошные вещественные доказательства. Матвеича приняли утром, сразу после сделки по продаже казенной валюты. Повезли на место преступления – то есть в кабинет, на завод. Сразу сняли пальцы с ключа и велели открыть сейф. Изучив его содержимое, один из прокурорских констатировал: - Эта опись содержит ложные данные. - Здесь были ведомости, - Матвеич, наверное, решил, что дался ебу, но откуда ж ему было знать об их судьбе – прошедшей ночью они сгорели в пепельнице из консервной банки у меня на кухне. - У вас и ведомости были фальшивыми? - Эти документы мне передал Чуйко. Где же, по-вашему, настоящие? Ах, сука… Я шагнул в кабинет. - В прокуратуре. Несколько секунд Матвеич смотрел на меня. Сколько эмоций я успел прочесть на его лице - страх, ненависть, злость, бессилие – прежде, чем он самым натуральным образом не рухнул в обморок. Но это уже лирика. Я дал по этому делу все необходимые показания. Сдал деньги в казну и почувствовал, как насытилось чудовище внутри меня. После громкой посадки Матвеича на заводе говорили по-разному: - Ишь, как Чуйко к рулю рвется. - Чуйко чего-то делает, а Матвеич нихуя не делал. - Да подставил он его. - Да туда ему и дорога. А в правлении говорили мало. Часто переглядывались. Все всё понимали, но предъявить было нечего. Все они у меня уже были замазаны черной икрой. Не то поэтому, не то потому, что Петрович снова сделал мне протеже, не то по совокупности этих факторов, но я был назначен директором завода. Это событие я отмечал в компании Петровича, который прислал за мной свою серую моль, сразу после собрания, на котором я получил назначение. - Молодец, Юра. Поздравляю. - Спасибо. Я думал, после Франции Родина больше не нуждается в моих услугах. - Родина нуждается в них еще больше. В директорах не засидишься. Нам нужны талантливые люди в Киеве. Вай нот? Теперь уже все равно. И Родина мне очень много должна. - Сколько у меня времени? - Я думаю, полгода. - Хорошо. Мы выпили. - Умный ты парень, Юра. Мог бы и деньгами взять. И знать бы никто не знал. Чего не взял? - Моральные принципы не позволили. Петрович пристально посмотрел на меня. - Далеко пойдешь. Прям, пророчество. Пойду, но не сразу. Нужно привести сценарий к логическому завершению. Чтобы в Киеве было что предъявить, я канул в работу. В моей официальной автобиографии об этом было сказано так: «После скандала и ареста директора завода Клименчука, руководство и правление приняли решение о моем назначении на освободившуюся должность. В течение полугода предприятие зарыло долги по зарплатам за предыдущий год». Для этого я выворачивался как уж на сковородке, чем и вернул себе, в какой-то степени любовь толпы. А в тот день, когда меня назначили, по дороге от Петровича домой, я остановил машину. Мой вечный безэмоциональный попутчик даже усмехнулся. Нет. Я не в этом смысле. Мне не отлить. - Поезжай. Поезжай-поезжай, - я вышел и махнул ему рукой, - Я тут дойду уже. Тот даже как-то удивился, но свалил. Я подошел к самому краю мола. Было пасмурно, солнце едва обозначалось за облаками розово-серым пятном почти у самого горизонта. Два дня до этого были шторма, а теперь море стало тихим. Я вынул из кармана тот самый дубликат ключа, который сослужил мне такую подлую службу. Но сослужил честно. За что и был упокоен с почестями в глубине черноморских вод. Отмщен… Вернувшись домой, я сел на кухне, налил коньяку, поставил на стол консервную банку, хлопнул и закурил. Отмщен… одобрил бы он такую месть? Уверен, что нет. Но иначе я не мог. На утро, пока брился, я заметил на висках серебряный налет седины. И она тем более распространялась, чем более я набирался опыта. Вот такого опыта. Да, хотелось бы чтобы было иначе. Но иначе у нас нельзя. Невозможно. Власть использовала меня, и я потерял друга. Теперь я буду использовать власть, чтобы устранять конкурентов, чтобы манипулировать и теми, что снизу, и теми, что сверху. Как говаривал старик Трисмегист: «Что наверху, то и внизу». У меня были большие амбиции и высокие цели. Но сначала… Я вызвал к себе главу правления. - Что у нас там в фонде по предоставлению жилья сотрудникам завода. - Да какой там, фонд, Юрий Иванович, название одно… Это еще при Матвеиче… Древняя, как мой многострадальный народ, его привычка все валить на попередникiв. А то ты за взятки квартиры своим не продавал… - Тем не менее. Одну придется организовать. Сразу говорю – однушкой не отделаетесь. - Постараемся, Юрий Иванович, - он понимающе на меня посмотрел. Вот была бы радость моим оппонентам узнать, что Чуйко потребовал организовать квартиру. Вероятно, какие-то слухи возникли. Какие же они все-таки пиздоболы. Бояться – и все равно пиздят. Через неделю Семеныч принес мне поэтажник и справку БТИ на объект жилой недвижимости. Квартирка была что надо. Трехкомнатная на Садовой возле Воронцовского дворца. - Только, квартирка, - замялся Семеныч, - она служебная. - А надо – социальный найм. Правление, которое я крепко держал за яйца, решило и эту задачу и вскоре Семеныч пришел ко мне с ордером на мое имя. - Эт что такое? - Ордер, - растеряно ответил он. - Я говорил его заполнять? Семеныч напряг память. - Н-нет… - Тогда неси новый бланк. Принес, конечно. - Пиши: выдан гражданке Слуцкер Людмиле Леонидовне… Я знал, что Люська на завод не пойдет. Никаких помпезных вручений ордеров не будет. И поводов для торжества тоже никаких нет. Я не могу ей вернуть мужа. Могу только как-то облегчить их с Женькой жизнь. Поэтому, после работы я заехал к ней сам. Она была дома. Выглядеть она стала получше, вроде даже чуть поправилась, но видно было, что на нее давят стены в этом доме. - Как ты? - Твоими молитвами, - ответила она и поставила чайник. - Люсь, я… В общем, вот… - я достал ордер из внутреннего кармана и положил на стол. - Что это? – она взяла бумагу в руки и чуть прищурилась, вчитываясь в содержание. - Юр, ты… Это… не стоило… - Это мне не стоило. Не стоило делать многое из того, что я сделал. С переездом я помогу. И, Женьке же поступать на следующий год. Куда она там хочет? Я подстрахую. Женька и сама бы сдалась, но в силу тотального опустения государственных закромов, на бюджет можно было поступить только за сумасшедшие деньги. Люська снова расплакалась. Как-то странно складывались наши с ней отношения после Гришкиной смерти. Я вызывал у нее противоречивые чувства – редко встречается смесь презрения с благодарностью, но именно так их можно было охарактеризовать. Я убедил ее принять мою помощь. Те, что распускали сплетни о том, что я якобы выбил себе квартиру на Садовой, после Люськиного в нее переезда, сменили пластинку – теперь кто-то сочинил легенду, будто она моя любовница. Да такое святотатство мне бы даже в голову не пришло! Парочка смелых, намекнувших мне на это, через непродолжительное время были уволены за профнепригодность. Это возымело эффект и разговоры прекратились. А тем временем, Славик работал над начатым Гришей проектом. Я оценил промежуточные результаты его трудов и нашел их превосходными. Именно поэтому, Вячеслав Алексеевич был назначен мной на должность главного конструктора КБ. Так я закрыл перед Одессой-мамой свои кармические долги, и осенью 1990 был делегирован в Совет Народных Депутатов УССР. В книжке «Мой путь» это событие было описано в следующих выражениях: «Эффективное управление заводом, активное участие в жизни города, позволили мне выдвинуться в Совет Депутатов, что стало началом моей столичной карьеры. Сообразно полученному образованию и предыдущему опыту, в мои обязанности входило курировать объекты и пути водного транспорта, а также смыкающиеся с ними области инфраструктуры – мосты, плотины и прочее». Да, курировал, было дело. Курировал по всей республике, неделями пропадал в командировках и, по случаю, как мог часто заезжал в Одессу. А в Одессе я специально курировал работу завода, куда, разумеется, заходил, как домой. На мое директорское место был назначен приезжий управленец, сам он был из Запорожья, и в первый свой депутатский визит мне интересно было, как он ведет мое хозяйство. Я был не мало удивлен, признав в новом директоре Валентина – мы вместе ездили во Францию по обмену. Пообщавшись с ним, я успокоился – Валя профессионал и на редкость честный парень. Но, наступили нечестные времена. А честные люди в нечестные времена нуждаются в покровительстве. - Если что-то будет нужно, или какие проблемы – звони, не стесняйся. - Спасибо, Юрий Иванович… Я с укором посмотрел на него. - Юрка, - виновато улыбнулся он, и мы обнялись на прощание. - КБ - оазис, Славик – преемственный гений. Поддерживай его. - Да я уж понял. - Ну, давай. Держите марку. Вот честно – камень с души свалился. Я ж когда уезжал, был только И.О. назначен, кто-то из правления – а там похуй кто – всё развалят до основания. Следующий визит – к Петровичу. Разъезжая по регионам, я собирал для него кое-какую информацию о местных чиновниках, в частности - их связях с криминалом. Учитывая, что понятия депутатської недоторканності в те суровые времена не существовало и, коль была нужда, валили депутатов, только в путь, требовалась крайняя осторожность. А так вообще, депутат – неплохое прикрытие для такой миссии. - Отличная работа, Юра. Как всегда, - Гунько пролистал бумаги в папке, похлопал меня по плечу и привычно полез в шкаф за коньяком. - Служу Советскому Союзу. Видимо, иронии получилось через край, и Виктор Петрович насупил брови. - Ты не ерничай. И, кстати, о Советском Союзе. Летом ты должен быть в Киеве. - Как долго? - Сколько понадобится. - Так Совет же на летние вакансии уходит. - Пусть уходит. Нужно, чтобы ты остался. Ну и еще будет несколько человек… - задумчиво, будто разговаривая с самим собой, протянул он. - А что будет? - Коммунизм, - словно опомнившись, ответил Петрович, - Всему свое время. Я навестил своих и, в ожидании обещанного «Коммунизма», вернулся в Киев. Как оказалось, по замыслу КГБ Коммунизм должен был наступить по всей стране аккурат 19 августа 1991 года. И, как известно, он не наступил. Вот тоже – Черный Лебедь. А спустя всего пять дней, я жил уже в другой стране. В тот период от Петровича мне поступали противоречивые сигналы – незадолго до – быть готовым поддержать перемены, что начнутся с Москвы, но таких перемен, что там произошли, никто не мог бы предсказать. И сразу после – сохранить свой депутатский мандат. - Времена меняются. Мы еще друг другу пригодимся. Собственно, мой депутатский мандат и мне самому не мешал. Благодаря ему, я оброс связями по всей стране и, конечно же, в столице. Настало время этим воспользоваться. Мне нравился этот хаос – он таил в себе массу возможностей. Но у моей судьбы – дар нетривиальной драматургии, поэтому мой путь сделал еще одну петлю, в совершенно неожиданном направлении. Я продолжал курировать водный транспорт теперь уже Незалежної України. И вот как-то по весне сразу, как открылся сезон, на Днепре сгорела баржа-ресторан. Я сам выехал на место, как только мне доложили. По версии специально обученных людей, это был поджог, но специально обученные люди сомневались, что дело не развалится. Наступили времена, когда менты стали бояться бандитов. На набережной остановились две скорые, хотя пострадавших серьезно не было. Баржа выгорела ранним утром и к приезду пожарных там было уже нечего тушить. Что позволяло заключить – это поджог-предупреждение. Тут я заметил на берегу у самого края пепелища кутающуюся в плед поверх пальто женщину с длинными светлыми волосами. Она смотрела на обгоревшие останки баржи и что-то беззвучно шептала. Когда я подошел к ней и поздоровался, она вздрогнула и, обернувшись, чуть отпрянула назад. - Простите, я вас напугал. - Вы кто? - сурово и настороженно спросила женщина. - Депутат Рады Юрий Иванович Чуйко, - представился я, - а вы, вероятно, здесь работали? - Да… - все еще недоверчиво глядя на меня ответила она. Ветер с реки покрыл ее красивое лицо тонким слоем пепла, и она была похожа на ведьму, чудом пережившую сожжение на костре, которую не тронул огонь. - Может у вас есть какие-нибудь подозрения относительно причин возгорания? - Милиция говорит, что это поджог. - Это мне известно. Вы знаете людей, которые могли бы это сделать? Она снова вздрогнула и отвернулась. - Нет. - А кем вы здесь работали? - Это допрос? - Это попытка помочь. - Чем вы можете помочь? – она горько скривила губы. - Ну, давайте сначала разберемся в чем причина, а для этого мне нужно больше информации. - А что вообще вы можете? - Ну, я депутат, и кое-что могу, - скромно ответил я. Было заметно, что для нее такой разворот был очень болезненным, но не то чтобы неожиданным. Она точно знала больше, чем хотела говорить. - Были уже у нас помощники. Теперь – вот… - она закусила губу. Нет. Просто сотрудник, так убиваться бы не стал. Она скорее всего учредитель. - Вы владеете этим бизнесом? - Владели… Мы с отцом. - Как я могу к вам обращаться? Она еще несколько секунд помолчала и потом очень строго представилась: - Тамара. - Может присядем в мою машину? Она не шелохнулась. - Здесь холодно, - тут я как-то совсем бесцеремонно укутал ее плотнее в плед, положил на плечо руку и повел к машине. Вероятно, от такой наглости она несколько растерялась, поэтому перестала упрямиться и приняла мое предложение. - Так что же это могло быть, как вы думаете? - Есть вещи, которые не стоит озвучивать даже депутатам. - Это еще почему? - Потому, что депутаты приходят и уходят, а мы остаемся. - Остаетесь один на один… - продолжил я ее невысказанную мысль, - с чем? Или – с кем? Она не ответила. - Вам поступали угрозы, - я не спрашивал, я констатировал. Не знаю почему она вдруг решилась, скорее всего от отчаяния, но будто камень отвалился от уст ея, и она рассказала мне всю историю с самого начала. - Отец всю жизнь проработал поваром в судоходстве, а когда пошли все эти кооперативы, он взял баржу в аренду у государства. Всегда хотел ресторан на воде. Вот, открыл. Кое-какие сбережения у него были, кое-какие связи. Но сбережения закончились раньше, чем мы стали выходить в ноль, а на одних связях не продержишься. Тогда и появился этот… лысый… Фома… «Как будто это имя мне знакомо. Но что-то не припомню я никак…» - Сказал, что ему интересно инвестировать в ресторанный бизнес, что сам держит пару ресторанов, даже приглашал отца в один из них. Говорил, что кроме финансовых вливаний может гарантировать юридическую и физическую безопасность. Говорил, что пора отцу бизнес расширять. Дескать, он деньги дает, а отец управляет процессом. В общем, отец согласился. Единственное от чего мне удалось его отговорить – это от чужих юристов. Я сразу поняла, что Фоме это не понравилось, но он до поры не беспокоил. Дело у нас и правда шло хорошо. И вот как раз чуть бы еще денег… Я и бухгалтерские курсы закончила, чтобы все было под контролем. Есть вещи, которые нельзя доверять чужим. А есть вещи, которые у чужих нельзя брать… - Например – деньги, - вставил я, вздохнув. Вырисовывалась картина типичная для постсоветского пространства того времени… - Да. Деньги. Отец вернул ему все с процентами, но, оказывается он должен еще столько же – за безопасность. Увяз коготок – всей птичке пропасть… Почему он меня тогда не послушал… Ну, а потом – да, угрозы. Отец не обо всех еще знает… - В органы обращались? Она посмотрела на меня, как на умалишенного. Что ж – верно. Проблему они не решат, а только добавят к ней еще несколько. - Я постараюсь помочь. Она усмехнулась. - Постараетесь? А если не получится? Я понимал ее сомнения. Она женщина – женщин выматывают такие ситуации. Она уже ни во что не верила. - Я воздержусь от ответа на этот провокационный вопрос. - У нас еще одна терраса на Днепре. Теперь они придут туда. - Где вы живете? Я вас отвезу. - А почему вы не спросили замужем ли я? Вдруг я живу с мужем и ему не понравится, что жену подвозят малознакомые депутаты? - Простите, но, если бы вы были замужем, вам бы не пришлось так долго держать такой серьезный удар. Пользуясь депутатским ресурсом, я выставил у подъезда Тамары экипаж вневедомственной охраны, и два экипажа регулярно дежурили у оставшегося в живых ресторана. Обеспечив таким образом безопасность свидетелей, я включил все свои связи и возможности, чтобы собрать максимум информации о Фоме и его подельниках. Того, что я узнал о них за сутки, хватило бы каждому на три срока. Проблема только в том, что чем брутальней и наглее ведет себя группировка, тем скорее ее лидеры уже срослись с кем-то во власти и просто осознают свою безнаказанность. Тут надо бить сразу по казенной крыше, а вычислить ее не легко. Прямо-таки, сицилийские методы конспирации применялись. Бригада Фомы, в которой кроме него самого было еще два особенно ярких персонажа – Пуля и Петюня – скорее всего срослась уже намертво, потому и обнаглела. На поиски нитей связующих власть с криминалом времени не было от слова вообще. Поэтому я решил идти ва-банк. Депутатским запросом я инициировал прокурорскую проверку в паре заведений, которые держал Фома, вдохнул жизнь в закрытое уж было дело против Петюни за вымогательство трехлетней давности и через двадцать пятые руки устроил поджог склада в области, где Пуля со товарищи хранили наркоту. На мой скромный взгляд, этого было достаточно, чтобы привлечь к себе внимание столь крупных персон. И вот тут-то и должны были появиться намеки на казенную крышу. Либо развалят дела, либо будут пытаться договориться. В любом случае, я узнаю откуда растут уши. Но, случилась, иного рода неприятность. Эти ублюдки отморозились настолько, что однажды в мой кабинет зашел сам Фома и кратко образно пояснил, хрустя костяшками пальцев, что решать на чужой поляне - дело не христианское, потому наказуемое разными небесными карами. Уходя, на столе даже молитвослов оставил, с явным посылом – мне пора молиться. Все-таки, удивительное время было – девяностые. Даже в бандитах пробивался какой-то артистизм. Я открыл книжку наугад и прочел: - «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» Что ж – это воодушевляет. Спустя неделю, трех членов той самой ОПГ, что были помельче, приняли за попытку поджога второго ресторана Тамариного отца. Вот у этих, ну никакой фантазии. После этого ситуация обострилась. Все то время, что Тамара и ее родители находились под охраной, ни Фома, ни кто-либо по его поручению им не звонил. Сообразили, что телефон будет слушаться. Угроз больше не будет. Будут действия. И, коль скоро, я вызвал огонь на себя, в первую очередь на меня они и будут направлены. Миф о неприкосновенности – хуевое утешение, но теперь уже придется как-то приводить к финалу эту ситуацию. Вальнуть депутата проще, чем даже бизнесмена, а их завалено уже до ебаной бабушки. В общем, мне нужно было поторопиться. Ох, как же я оторвался! Какими сочными, спелыми были мои компроматы – с них так и капали кровища и грязь. Осталось только срежиссировать эффективную подачу матерьяла. В ту пору, возвращаясь с работы, как-то вечером, я остановил взгляд на фонарном столбе, вернее на приклеенном к нему объявлении: «Продаю советские наградные знаки. Виктор Петрович…» далее номер телефона. Я снял объявление с фонаря. Я знал, кто такой Виктор Петрович, и для кого объявление висело на столбе. Захлопнув за собой дверь в квартиру, я тут же набрал семь цифр. Мне было интересно зачем я ему понадобился и, конечно, подачу я высоко оценил. - Виктор Петрович, Чуйко беспокоит… - Ну, здравствуй, - вечная эта отдышка его, - Да, беспокоит меня Чуйко… - Это вы о чем? - О том, что довыебывался тут один борец с преступностью, Саша Грузин по его душу едет. Я слабо представлял себе кто такой Саша Грузин, но раз позвали его издалека, значит дело свое знает. - Зря едет. Нет у меня души. - Это на месте разбираться будете. Пиши паспортные данные. Я записал. Саша Грузин оказался Сандро Давидовичем Иосава, 1949 года рождения. - Даю подсказку – был замешан в торговле оружием. В те времена в этом бизнесе сделка без грузина выглядела бы, как свадьба без тамады. - Спасибо. - А с этими решать как будешь? - У меня много информации. - Информации много не бывает, но ее должно быть достаточно. - У меня достаточно. - Чем мог помог, бойцов у меня сейчас нет. Когда все закрутилось в 1991, Петрович, хитрый прожженный злодень, соскочил на пенсию, причем имея справку, что на заслуженном отдыхе находится с 1981 года по выслуге лет. Этим он, скорее всего, избавил себя от каких-то серьезных неприятностей, о которых мне ничего не было известно, но при этом утратил значительную часть своего влияния. Несмотря на наши с ним непростые отношения, я был благодарен ему. Сашу Грузина приняли в аэропорту Харькова. Я дал наводку своему знакомому полковнику новой Службы Безпеки, после чего тот стал генералом. Но с моими друзьями – Петюней, Пулей и Фомой, я должен был разобраться сам. Вернее, я должен был предоставить им возможность разобраться друг с другом. Как-то вечером Петюня получил на пейджер сообщение: «Шементом ко мне на арсенал». Арсеналом в бандитских кругах называли квартиру Фомы недалеко от Арсенальной. И, - как сказано у классиков: «когда я зову – ко мне на всех четырех поспешают», - Петюня не мог проигнорировать этот призыв. Следующее сообщение, он получил, когда уже подъезжал на Арсенальную. «Позвони жене». Обычно его единоверцы, воспринимали такую постанову, как угрозу, и перезванивали. Только дело в том, что его жена, как раз на Арсенальной, кувыркалась с Фомой в койке, и, как я понял, сопоставив известные мне факты, Петюня звонил так настойчиво, что услышал звонок ее трубки по ту сторону двери. Были тогда такие первые мобильные телефоны, которыми можно было мамонта завалить. И, как выяснилось, не только мамонта. «Без женщин жить нельзя на свете, нет…» Вот уж воистину… Вероятно потом, он попытался дозвониться Фоме с тем же результатом. В общем, разрушил я, как говорится, крепкую советскую семью. Но, говно, как известно, не приходит одно – оно приводит своих друзей. Приблизительно об эту же пору, менты приняли Пулю, за какую-то потасовку в кабаке, но после того, как его выпустили, те же менты вломились в принадлежащий Фоме притон и, пока суть да дело, вынесли всю выручку, наркоту и устроили местным проституткам субботник. Сказать, что при таких обстоятельствах Пуля в глазах Фомы выглядел пиздец как подозрительно – ничего не сказать. Но сам Пуля был полностью уверен, что это происки Петюни, который хочет выдавить его из бизнеса. Такие выводы Пуля сделал из нарезанной кусками прослушки Петюниных разговоров с третьими лицами, которую смонтировал я, (я же не разучился обращаться с микротехникой), а подсунул ему один из его мелких шестерок за небольшое вознаграждение. Далее события развивались стремительно, и через месяц на Байковом уже возвышались три свежих холма, впоследствии покрытые монументальной скульптурной группой. Я, кстати, выяснил с кем из моих коллег Фома делился из общака. Петрович подсказал. Депутат с такими связями в криминале боится лишения неприкосновенности, больше, чем весталка лишения невинности. Это происходит не часто. Но, «если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно…». В данном случае это было нужно мне. А какой был суд! Целая драма. Опера с оркестром. И в этом оркестре я дебютировал, как дирижер. Эта история добавила мне еще опыта и седых волос. Но, Тамаре это даже нравилось. И мне нравилось. Нравилось проводить с ней время. Нравилось ее защищать. Нравилось делать для нее что-то приятное. Поэтому, снова воспользовавшись своими связями - на сей раз в Пароходстве, я пришвартовал на набережной Днепра вместо сгоревшей баржи новенький дебаркадер, на котором должен быть возрожден бизнес ее отца. Я отвез ее на набережную рано утром, чтобы она снизошла на уставленную корзинами с цветами платформу, чтобы ленты, перевязанные через борта, трепетали на ветру в свете зари, как алые паруса, ну, и, конечно, чтобы сделать ей предложение. По-моему, она была счастлива. А мне нужен был рядом счастливый человек. Нужен был человек, которого я способен сделать счастливым. Нужен был противовес моим смертным грехам и адским страстям, что вовсю кипели вокруг власти в стране. Мне нужен был причал. Время, видно, пришло. И она сама и ее родители с благосклонностью приняли мое предложение. Когда-то Тамара училась на дизайнера-декоратора. До того, как отец начал кооператорствовать, работала на Довженко. А потом занималась интерьерами ресторанов. Она это любила и умела. Посему, перед свадьбой мы поехали в Польшу, чтобы купить все самое лучшее для нового «поплавка» на Днепре. По возвращении, (как раз корпус ресторана был уже возведен), она канула в работу с головой, потому что это тоже делало ее счастливой. Она воскресала на глазах после совсем еще недавних суровых потрясений. Разумеется, свадьбу мы планировали гулять именно там. А буквально накануне торжества, мне поступило неожиданное предложение. Это был день приема граждан. Я торопился, если честно, стараясь, как можно быстрее отделаться от своих визитеров. Через два часа мне нужно быть на вокзале – встретить своих, но в списке посетителей оставалась еще одна фамилия. Я нажал кнопку селектора и уточнил у секретаря: - Немчук здесь? - Да, Юрий Иванович. - Приглашай. В кабинет вошел высокий мужчина неопределенного возраста. Неопределенного, потому что лицо его было молодым, глаза живыми, но волосы уже припорошил белый пепел ранней седины. Мы с ним были чем-то похожи. - Чем обязан? – довольно сухо и официально спросил я, хотя, на самом деле, этот персонаж стазу стал мне интересен. Он не был похож на основную массу прихожан в депутатские приемные. - Да нет, Юрий Иванович, это мы вам обязаны. Он улыбнулся и протянул мне руку. Мне ничего не оставалось, как пожать ее. - Чем же вы мне обязаны? - Ну, как чем – избавлением Киева от крупной преступной группировки. Вот как? Оказывается, не только Петрович интересуется моими успехами в области борьбы с криминалом. - Ну, - пожал я плечами, - «Наша служба и опасна и трудна». - Не удивляйтесь, в силу специфики моей деятельности, мне приходится следить за изменениями в популяции этого вида. - Интересно. И с чем же связана ваша деятельность? - Я бы сказал так – я организую социальный проект, по генерации среднего класса в Украине. - Ммм, - протянул я, понимая, что разговор с этим человеком без возраста обещает быть увлекательным. В отличие от большинства сюда входящих, он пришел не просить. - И как же вы его генерируете? - Я… и мои коллеги… создаем рабочие места для талантливых людей, оказываем им поддержку, поощряем за достижения. - И в каких же областях работают ваши подопечные? - В основном в бизнесе. Но нам бы хотелось, чтобы в эти неспокойные времена бизнес получил представительство своих интересов во власти. - Вы, конечно, имеете в виду ваш бизнес? Он снова улыбнулся, давая понять, что мы говорим на одном языке. - В настоящий момент я имею в виду вашу карьеру. - Моя карьера началась давно и благополучно развивается более десяти лет. - Да, мы о вас наслышаны. Опыт управления крупным предприятием, активное участие в жизни Одессы и области, заграничные поездки, налаживание контактов с зарубежными партнерами, содействие в пресечении преступной деятельности бывшего руководства. Именно поэтому, я хочу сделать вам деловое предложение. - Что ж, я вас слушаю. - Депутатский мандат очень полезная вещь, но депутаты управляемы. Вы же, напротив – управляющий. Вы бы могли приложить свои таланты к чему-нибудь покрупнее, чем завод. Ну, скажем, город. Как вы себя видите в роли мэра, например? - Тут зависит от города. - Согласен. У одного моего партнера есть крупные инвестиционные планы в Запорожье, но нет гарантий, что при высоком уровне преступности и низком уровне организации городской инфраструктуры эти планы осуществятся. Вот если бы пост мэра в этом городе занял человек, способный искоренить преступность и наладить эффективное управление городскими службами и бюджетом, - тут Немчук сделал выразительную паузу, - ситуация изменилась бы к лучшему у всех ее участников. Приятно все-таки говорить с умным и деликатным человеком. - И вы нашли мою кандидатуру подходящей? - Более чем. У вас подходящий опыт и послужной список. «Используемые возможности – преумножаются», - процитировал он любимого мною Сунь Цзы, - Ваш опыт пригодится городу. Вы же в свою очередь, получите еще больше опыта, и если в Запорожье удастся провернуть с местными ОПГ то, что вы провернули здесь с одной из таких, есть шанс вернуться в Киев уже в ином статусе. - И, как же Запорожье выберет мэром уроженца Одессы, проживающего в Киеве? Ну, так-то мне известно было как, не маленький. Но мне нужно было услышать его ответ. - За это не беспокойтесь. Во-первых, ваша активная депутатская деятельность в сфере наблюдения за водными путями по всей стране уже сделала вас узнаваемым во многих регионах. Во-вторых, нынешний начальник Горисполкома совершенно немощен со своими совковыми методами в новой реальности, поэтому молодого специалиста со свежими взглядами на градоуправление народ примет хорошо. Ну и в-третьих, в предвыборную кампанию будут сделаны значительные финансовые вливания, а это железно сработает, даже если бы первые два фактора не были столь значительны. - Что ж, предложение прекрасное, но я даже не знаю имени своего благодетеля. Он оценил мою иронию и подыграл: - Простите, я не представился – Андрей Николаевич. Так состоялась окончательная сделка по продаже моей души Дьяволу. Прощаясь, Андрей сказал: - Я слышал, у вас завтра бракосочетание. - Так. Буду рад видеть. - Спасибо, но, полагаю, некоторое время нам лучше не видеться в публичных местах. Я знал, что он так ответит, но все-таки предложил из вежливости. Если соблюдаются такие предосторожности, значит на меня большие планы… Так подумал я и не ошибся. Свадьбу гуляли два дня. После мы с Тамарой улетели в Грецию, всего на неделю, дольше я не мог. Похоже, там мы и зачали нашу первую дочь в просторном люксе с видом на Акрополь. Вернувшись в Украину, я завершил в Киеве неотложные дела и уже через месяц мы были в Запорожье. Коллегой Андрея оказался бойкий татарский парнишка Рустем Маматов, с мутным прошлым и амбициозным будущим. Выборы дали пятьдесят пять процентов в мою пользу, и вскоре я приступил к выполнению своих управленческих обязанностей. Одной из первоочередных задач было решение проблемы преступности. Город разрывали на части разные группировки. Менты, действительно, боялись, и не мудрено, учитывая, что там исполнялось. Еще с тех пор, как колесил по стране с депутатским мандатом, у меня накопилось некоторое количество информации о местном криминалитете. Пора было ей воспользоваться. К ней я приложил результаты своих новейших исследований жирно унавоженной почвы преступного мира и, через некоторое время в городе стали происходить настоящие чудеса. Бандиты перестали кошмарить малый бизнес, типа кафе, ресторанов, ларечников и рыночных торгашей, а учитывая, что в этих областях было занято около половины населения, половина города вздохнула спокойно. Рядовому запорожцу не нужно и не очень интересно было знать, что оставшийся в городе криминал переключился на крупные предприятия, банки и бывшие государственные компании. Со стороны это было практически незаметно, потому что в Запорожье осталась только одна ОПГ, находящаяся в прямом подчинении Рустема. Большинство конкурентов его быков, по примеру трех богатырей Петюни, Пули и Фомы, после тяжких и продолжительных боев, регулярно отъезжали до кладовища, а я получал истинное удовольствие, изобретая сценарии сокращения их поголовья. Также, мной была разработана уникальная система оборота бюджетных средств, полностью исключающая вторжение извне, такая самоподдерживающаяся система, самовоспроизводящаяся. В этом лабиринте лысый черт бы не нашел тот шовчик, через который деньги утекали в карманы моих партнеров и покровителей. Иногда меня все-таки покусывала совесть – Валя, мой Запорожский приятель тогда руководил моим заводом и, действительно делал многое для его процветания. В этом я убеждался всякий раз, когда бывал в Одессе. А я на посту мэра его родного города буквально способствовал его разграблению. Но этот ущерб я не мог остановить, мог только минимизировать. Поэтому, воспользовавшись административным ресурсом, я улучшил жилищные условия его матери и семье его сестры, оставшимся в Запорожье. Ну, хоть что-то… «Работая в мэрии и ожидая рождения дочери, я не переставал работать над собой и за два года прошел экстерном университетский курс Государственного управления в местном ВУЗе». Это была моя вторая вышка. Третью я получил в Оксфорде на факультете Экономики, охватив курс международных финансовых отношений. В то время я был вынужден мотаться между Англией и Украиной и, чтобы Тамара с маленькой Сашкой чувствовали себя комфортно, я снял домик недалеко от университета и перевез их туда. Сам я жил в режиме четырех перелетов в неделю. К наступлению Миллениума я сделал для города Запорожье все, что мог, и с чистой совестью вернулся в Киев, получив за свои старания портфель министра экономики. Вероника родилась уже там. К тому времени Андрей познакомил меня с Ройзманом и триумвират сложился окончательно. Описывая этот период в своей книге, я преподнес его так: «Меня увлекает растущий объем задач. Я сторонник нетривиальных решений. Мне нравится получать и систематизировать новую информацию. Эти качества пригодились мне, когда я получал второе и третье высшее образование и строил карьеру. В начале двухтысячных моих компетенций как раз хватило для должности министра экономики». Дальше следовал долгий и путанный рассказ на три листа о том, как мне удалось свершить маленькое экономическое чудо в границах отдельно взятой страны. Свершил-не свершил, можно, конечно, спорить. Но спорить со мной – бесполезно. Обыватель склонен поддаваться созданным для него иллюзиям, если правильно нарисовать картинку, создать образ и подать текст, обыватель начинает принимать иллюзию за реальность, а реальность за наебалово. Именно поэтому обыватель верит в то, что Кашпировский лечит энурез, но не хочет верить в очевидные вещи. Я давно научился пользоваться этой слабостью обывателя, но наступил момент, когда мне просто стало на него похую. Я взошел к высочайшей степени презрения и разочарования в людях. Все, что я видел вокруг себя крайние два десятка лет, указывало на то, что человечество сочувствия не заслуживает. Теперь, когда во мне включилось это качество, лучшей кандидатуры на пост премьера и искать было нечего. Но все это было потом. А в самом начале, был он. Шанец. Шустрый сообразительный парнишка, острый на язык, начинающий режиссер и часто актер первого плана в разного рода городских новеллах от романтических до почти детективных, от драки в подворотне до Комитета Советской Молодежи. Я знал его, как свои пять пальцев. Потому что когда-то был им сам. Или он был мной… Шанцем меня прозвали за фатальную везучесть. В самых безвыходных обстоятельствах я находил какой-то лаз, пользовался любой возможностью и умудрялся выскальзывать, как рыба, из любых передряг, и даже разворачивать из этого положения ситуацию на сто восемьдесят градусов. Для начала мне, действительно, повезло родиться в Одессе. Мало, что в Одессе, в семье мясника и портнихи, поэтому с детства я хорошо кушал и одевался, с витамином дэ, проблем тоже не возникало, хотя, легкими эти деньги не назовешь… За свое безоблачное детство я хотел отблагодарить своих родителей при их жизни, для чего безусловно требовалось высшее образование. Я довольно рано это сообразил, поэтому в школе учился на отлично. В возрасте пятнадцати лет, наблюдая за тем, как отец сумками заносит мясо каким-то партейцам, в силу чего, в самом магазине остаются только кости на бульон, я так же понял, что к высшему образованию хорошо бы присовокупить и партийную карьеру. Потому, что завсегда лучше там куда носят, чем там откуда. Из этих соображений я вступил в Комсомол. Однако, строя планы на жизнь я не забывал и о том, что юность дается однажды и быстро кончается, посему я не отказывал себе в удовольствиях аутентичных возрасту. Я любил кататься на катере, быть в гуще любых происходящих хоть мало-мальски интересных событий, любил заводить знакомства, любил белое сухое грузинское вино, девок любил. Единственное, чего я не любил, это ездить до бабусi в Ильковку. Туда я вез румынские джинсы, которые бабка Богдана продавала на базаре в Виннице за итальянские, а оттуда – всякий деревенский хавчик. Джинсы были легче. Как-то вернулся я из такой поездки домой, уже к вечеру, встретил во дворе Валерку, соседского сына с двумя бутылками «Гурджаани», и не смог не составить ему компанию. Мы пошли на пруд у Объездной, раков ловить. Там уже собрались ребята. Мы внесли свой вклад в общую поляну, и я весь погрузился в поток новостей. - Говорят главу горкома хотят уволить за пьянку… - Дашка Крутая замуж выходит… - За кого? - За этого, с бульвара… - «Марсель» в порт зашел… - Дома на той стороне сносить будут… - Давно пора… Я слушал и прикидывал, какая от услышанного может быть польза. - Юрец! Пошли раков ловить. Солнце зайдет - ничего не увидим, - потянул меня за руку Вадим – ловля раков имела для нас состязательный характер. Я оставил на скамейке шорты и футболку, и мы скользнули в воду. По берегам пруда расположилось еще несколько компаний, и некоторые парни из них тоже заинтересовались ловлей раков. Нас было человек пять, мы ныряли и вытаскивали на берег горстями, обреченных на кастрюлю членистоногих. Солнце уже зашло. Ребята, что ловили вместе с нами, сдались на паре десятков, а мы с Вадимом таскали, пока хоть что-то было видно. Вадик вытащил двадцать два, я двадцать одного. - Юр, хорош, предлагаю ничью. Еще чего! Я отплыл чуть дальше и нырнул. Дно было каменистым. Местами валялись коряги от корней старых деревьев. Когда укрепляли берега несколько лет назад, ветхие деревья спилили, и, корни просто сбросили на дно. Все в этой стране делается через жопу. Зато здесь-то просто мегаполис раков. Другое дело, что не всякий за ними туда полезет – коряги коварно переплелись, ушли своими щупальцами глубоко под камни и могли оказаться капканом для неопытного охотника. Но я был уверен в себе на сто двадцать процентов. Видимость была уже практически нулевой, гора корневищ недалеко от берега походила на Болотного Царя, но я мог руками нащупать нору и ухватить добычу, не позволив клешням впиться в пальцы. Изогнувшись, чтобы не пораниться о покрытые известью корни, я устремился в самую их гущу. Камни в корнях – злачные пастбища и излюбленные убежища этих тварей. Я нащупываю нору, проникаю в нее по запястье – ничего. Но я просто знаю, что эта нора просто глубже. Еще немного усилий. По локоть не зайти, если не повернуться, а воздуха остается все меньше. Но нырнуть и возвратиться с пустыми руками, значило покрыть себя несмываемым позором. Я осторожно поворачиваюсь и подаюсь вперед, по локоть заезжая в песок, и все-таки задеваю ногой свод. Одно корневище не то надломилось, не то просто уже окончательно прогнило, и отвалилось от основной конструкции, которая медленно покачнулась, неотвратимо заваливаясь на меня, как раз в тот момент, когда я ухватил рака за клешни и потащил из норы. Что-то резануло по пальцу, по ходу, рака в норе было два. Тем не менее, я держал одного крепко, пока другой крепко держал меня. Здоровый, сволочь. Больно, между прочим. Я толкнул самое большое корневище, уперевшееся в камень, попробовал потянуть его вверх, но, видимо, что-то пошло не так, и я оказался заперт в клетке, лишенный возможности вырваться. Вот это, блядь, приплыли! От злости, и, (чего уж там), страха, я сжал в руке чешуйчатое тельце виновника случившегося со мной пиздеца, и снова попробовал толкнуть проклятую деревяшку, но она не поддалась. До четырех минут я чувствовал себя в воде уверенно, но они стремительно иссякали, так стремительно, как еще никогда в моей жизни. Отблагодарил родителей… Мои наверху, наверное, обмывают результаты соревнований… Нельзя так бездарно сдохнуть! Но все мои попытки, были тщетны. Вдруг, там, где было светлее и выше, появился силуэт – похоже на Влада. В воде не заорешь, но…. «Я твой дом труба шатал», - как говорил один мой знакомый крымской татарин. А шатал я свое надгробие так основательно, что Влад это как-то заметил, вряд ли зрительно, скорее по движению воды. Он вцепился в корни и попробовал приподнять этого монстра с другой стороны, но, видимо, тот где-то конкретно зацепился за камни. Влад метнулся вверх, я очень надеялся, что глотнуть воздуха, для этого надо-то полминуты, но он не вернулся, хотя я видел, как он перебирает ногами, удерживаясь на плаву. Все. Предел. Инстинктивно хочется открыть рот и вдохнуть, но тогда – верная смерть, а я привык держаться за последний шанс. Голова кружится, виски сжимает, как в самолете при посадке, но я все еще с надеждой смотрю вверх – это все, что я еще могу, когда рядом с сухим и юрким телом Влада появляется фигура покрупнее. Она камнем идет вниз, рассекая воду, и закрывает собой свет. Кто-то с недюжинной силой толкает корневища, сомкнувшиеся надо мной, и протягивает вперед руку. Я хватаюсь за нее - крепкую и уверенную, и когда некто уже тянет меня наверх, теряю сознание. Я лежу на берегу. Надо мной звезды, а еще лица. Лица перепуганных ребят. - Ээ, Юрец, ты живой? Валерка. - Был бы мертвый, глаза бы не открыл. - А я слышала, что умирают с открытыми глазами… — Это, если - сразу, а его вытащили с закрытыми… Влад. - Ой, Господи… Кто-то из девчонок. Я приподнимаюсь на локте и вижу тьму, сгустившуюся в ногах. Это фигура мужчины, но я не вижу его лица. - Ну что, победитель, оклемался? – взрослый насмешливый голос, - двоих сразу поймал! Только ты их отпусти. Я почувствовал, что и правда что-то сжимаю в закостеневшей руке. Валерка подсветил фонариком, я разжал ладонь и увидел двух раков, буквально одного на другом. Все заржали. - Ну, Юрец, дал! К нему, видишь, дама пришла, а он их обоих из норы! - Потому и заклинило! Я сам засмеялся. Во-первых, потому, что это реально было смешно, а во-вторых, потому, что не мог отказать себе в удовольствии поглубже набрать в легкие воздуха, почувствовать, как они наполняются им, будто паруса, ну, и в-третьих, потому, что, сколько себя помню, мне всегда очень нравилось жить. Я медленно поднялся, осторожно, чтобы голова не закружилась, подошел к берегу и, запустив свою добычу в ее естественную среду обитания, драматично произнес: - Нет повести печальнее на свете, - вызвав очередной взрыв хохота. - Юрец, ну ты нас напугал! – Влад обнял меня и похлопал по плечам. - Ну, ничья – это не победа. Победа всегда чья-то, - скромно резюмировал я. - Юр, ну ты с ума сошел! – на шее у меня повисла Светка. Я всегда подозревал, что ей нравлюсь. Да и она, вроде, ничего… - А я, главное, понял, где он, а не видно ж ни хера! Я – туда, а там корни – воот такие! Я их - туда-сюда, а все похуй! - рассказывал Влад, - И Юрец их трясет, а без толку! Я тогда думаю, - надо наверх, за помощью, а то дыхалки у обоих не хватит. И тут вот… Тут чья-то рука легла мне на плечо и заставила повернуться. Теперь бы я из тысячи эту руку узнал… Передо мной стоял тот самый человек, которому я был обязан жизнью, я все еще не видел его лица, только грудь, обтянутую черной мокрой футболкой. - Держи, матросик. С Днем Рождения, - он сунул мне стакан с вином, - до дна! Последняя фраза прозвучала более, чем символично в существующем контексте. Я жадно в несколько глотков осушил стакан, пока вокруг ребята чокались и орали на все голоса: - Двадцать три! - До дна! - Юра, ты, в натуре - Шанец! - - Фартовый! Когда показалось дно, я выдохнул, и меня сразу повело, но знакомые мне руки удержали меня за плечи, и уже знакомый голос, шепнул: - Держись, фартовый, это только начало пути. Так оно и было. Мой путь начался там – в городе, который я люблю, в обстоятельствах, которые учили меня не сдаваться, рядом с людьми, которых я запомнил на всю жизнь. И, куда бы меня не привел этот путь, я не выбрал бы другой, возвращаясь в памяти к его началу со светлой тоской и глубокой благодарностью.