Черный Лебедь

I traveled the world looking for understandingOf the times that we live in Hunting and gathering first hand information Challenging definitions of sin

I traveled the world looking for loversOf the ultimate beauty but never settled in

I'm a wonderlust king

© Eugene Hutz, Gogol Bordello

Юра Его звали Марк Селецкий, но вся Одесса называла его Марсель. Я был еще мелким, когда он начал ходить в море. По-моему, он покрыл всех самок в округе, но обладал таким ядерным обаянием, что это не испортило ему характеристику, и он поступил на судно Внешторгтранса. По немыслимой случайности, это судно в честь города-побратима называлось «Марсель». Он говорил, что на самом деле это в его честь. Капитан и команда не возражали против такой интерпретации. Мы были знакомы с самого детства, но в силу разницы в возрасте, это знакомство имело чисто номинальный характер. Наши матери состояли во взаимовыгодных приятельски-деловых сношениях – Вера Борисовна обшивала Розу Ефимовну, а Роза Ефимовна, работавшая технологом на рыбзаводе, снабжала Веру Борисовну икрой и прочими деликатесами. Жили Селецкие в соседнем квартале, в доме, как две капли воды похожем на наш. Время от времени мы встречались с Марком на улице. Когда я был совсем мелким, проезжая мимо него на велике, я, как правило, ограничивался кратким «Привет», а он, если позволяла скорость, трепал меня по волосам и отвечал: - Здорово, Юрец! Отец Марка, Борис Яковлевич, выполнив долг перед своим многострадальным народом - зачав двух дочерей и сына, в пятьдесят третьем отдал Богу душу ровно в ту самую ночь, когда дух, (или что там у него было), испустил «Отец Народов». Старшие сестры Марка уже давно вышли замуж, нарожали детей… Поэтому, для Розы Ефимовны на сыне сошелся клином свет. Роза Ефимовна по убеждениям была тем еще диссидентом и время от времени, когда они разговаривали с мамой, до меня доносилось: - Вера, я тебе говорю, однажды он оттуда не вернется. И правильно сделает. Она видела в своем сыне колоссальный потенциал к невозвращению. - Если отсюда можно сбежать, отсюда нужно сбежать. Этим, по большому счету, мое общение с семьей Селецких ограничивалось. Так было до того самого лета 1977 года, когда Марк вытащил меня из воды на пруду у Объездной. «Марсель» стоял в порту на приколе. Многие моряки разъехались по домам, в другие города. Но некоторые остались в Одессе, и судно быстро превратилось в питейный дом, отель и бордель. А также в склад-магазин импортного шмотья, техники, часов и алкоголя, которые успешно реализовывались в среде соседей и знакомых. На утро после моего чудесного спасения, даже воскрешения, я бы сказал, я проснулся поздно. Солнечный луч уже сполз с ковра на стене и играл алмазными искрами в стеклах старого резного серванта – отец любил собирать, как мне казалось тогда, всякую рухлядь. На самом деле эта рухлядь могла бы стоить сумасшедших денег, если б кто-нибудь знал ей цену. Таких было немного, и мой батя к ним примкнул. Второй его слабостью были книги. Отмыв руки от крови, после работы он шел к частным букинистам и буквально менял кусок вырезки на собрание сочинений Шевченко, например. Поэтому дома собралась хорошая библиотека. Я потянулся, зевнул и закашлялся. Это после вчерашнего… Пройдет… Я вспоминал подробности своего возвращения домой. Что-то развезло меня с двух стаканов-то. Не иначе, от дефицита кислорода… Домой меня провожали всей толпой, а поскольку меня пошатывало, время от времени Марк поддерживал меня за плечи, не давая сбиться с курса. Во дворе я шикнул на моих развеселившихся не на шутку друзей. - Тихо ша, Одесса, а то мать еще узнает… - Своих надо беречь, - понимающе кивнул Марсель, - Ну, давай, фартовый, - он легонько хлопнул меня по плечу, - отоспись как следует. Я пожал ему руку. Ту самую руку, которой он достал меня с того света… Я это так остро ощутил, что аж вздрогнул. Дома я повалился на кровать и тут же уснул. Вроде картина собралась, но какая-то в ней была недосказанность… - Юрка, - дверь в комнату открылась и на пороге появилась мама с кухонным полотенцем в руках, - хватит спать, давай к Розе сходи, там Марсель пока дома, посмотри с ним чего привезли, а то они загуляют их потом не доищешься. - Все самому, все самому… - по-стариковски забрюзжал я, вставая и натягивая шорты. На самом деле, в ту пору родители меня эксплуатировали по полной. Брат готовился поступать в аспирантуру, и ему был обеспечен полный покой. Андрюха родился на пять лет раньше меня в бывшем мамином браке. Первый муж ее Сергей Дмитриевич Чуприна был профессиональным высотником, и однажды высота его забрала… Спустя какое-то время мать встретила отца и родился я. Батя никогда, что называется, не делал между нами разницы. А еще он очень хотел, чтобы мы оба получили хорошее образование и ради этого расшибался в лепешку. Сам он высшее не получил, но постоянно что-то читал, журналы разные выписывал, вообще эрудированный у нас был старик. И веселый. Любил на праздники накрыть поляну, на гитаре играл… Вообще у нас дома часто бывали гости… Мне и самому на следующий год нужно было поступать куда-то, а я все никак не мог определиться куда. Как в том анекдоте: «И умная, и красивая…» Меня просто распирало от собственных способностей, как гуманитарных, так и к точным наукам, по этому поводу в мыслях царил полный разброд. - Юра! Иди позавтракай! – донесся с кухни мамин голос. Все так же по-стариковски, шаркая шлепанцами, я выполз к столу. - Ой, ну прямо перетрудился! – улыбнулась мама и поставила передо мной тарелку с обжаренной молодой картошечкой, залитой тройкой свежих яиц, да с укропчиком… и хлебушек дарницкий мягкий, с маслицем… Какие бы деликатесы не встречались мне на моем гастрономическом пути – ничего вкуснее этого я не пробовал. В кухне витал тонкий дух рассола от огурцов в стоящем тут же бочонке, а еще смородинового листа и свежезаваренного чая. - Роза-то звонила, говорит – сейчас пока в раж не вошли, надо брать, а то прогуляют все. - И то верно. Я был парень сообразительный, мне такие вещи в мои шестнадцать не надо было объяснять. Как гуляют в Одессе моряки я знал с детства. «Все пропьем, но флот не опозорим» … После трапезы я быстро принял душ и вышел на июньскую жару. Я уже был черный как негр и волосы выгорели на солнце до белизны, а лето только начиналось. Я шел дворами – так короче и в тени дикого винограда и каштанов не так жарко. И ягоды шелковицы чернильными каплями падают на асфальт… Я поднялся в квартиру Селецких по внешней лестнице со двора. Тетя Роза открыла дверь и запустила меня в гостиную. - О, Юра, слава Богу, ты пришел. - Здрасьте, теть Роз. - Ти подивися на цього скаженого - знову повернувся. На самом деле, она, конечно, была рада, что он вернулся, но хотела для своего сына лучшей жизни. Марсель сидел за столом с аппетитом убирая свой завтрак, еще более поздний, чем мой. - Здорово, фартовый, - он потянулся через стол и подал мне руку. - Здорово, - я ответил на его крепкое рукопожатие, - и… спасибо, - я вдруг вспомнил, что вечером не поблагодарил его за свое спасение. - Та нема за що, обращайся, - улыбнулся он и отхлебнул четверть кружки кофе одним глотком. Вид у него был немного помятый. Догадываюсь, что он пришел домой под утро… Он встал из-за стола, потянулся, повел плечами и потер ладонями лицо. - Ладно, треба йти. Он сунул в карманы коротких белых брюк ключи и лопатник, органично вписался в шлепанцы в прихожей, и мы отправились в порт. Несмотря на жару, плечи Марка обтягивала тельняшка с рукавом по локоть и растянутым воротом. В общем, вид у нас обоих был более, чем распиздяйский. А при взгляде на него, слово «Марсель» приходило на ум само собой. И походка эта – от бедра... Наверное поэтому, на нас оборачивались представительницы слабого пола. Наш внезапный дуэт привлекал внимание своей органичностью и контрастом: Я – довольно высокий уже тогда, Марк – на голову выше. Я – был хорошо сложен, а с моей тонкой костью контрастировал его крепкий широкий торс. Я – выгорел на солнце почти в блондина, Марк – жгучий брюнет с пробивающейся в густые жесткие волосы редкой сединой. Мои карие глаза, отражая голубое небо иногда казались зелеными, (мне девчонки говорили), его глаза – почти угольно-черные, и этот уголь всегда хранил в себе искру. Разница в возрасте в полтора десятка лет еще ярче подчеркивала такой контраст. Мы поднялись на борт, и Марсель повел меня в глубину, в каюты. Как уже было сказано, на судне бурно кипела жизнь. По ночам – в основном половая. Немногочисленные обитатели «Марселя» не стеснялись приглашать на борт своих подружек и/или проводили время в обильных возлияниях, так что днем их можно было видеть еще не совсем проснувшимися, снующими с гальюна на камбуз и обратно, в поисках похмелья и вчерашней закуски. Одним из таких был, например, Федор. Здоровый такой голубоглазый мужик с пшеничной, как у Карла Великого бородой и светлыми отросшими волосами. Как ему удалось родиться в Архангельске с фамилией Коломиец, так и осталось для меня непостижимым. Мы встретились с ним в кают-компании. Когда вошли, он как раз опрокинул банку холодного пива. - О, здорово, Марсель. Когда мужики здороваются, сразу понятно в каких они отношениях. Простое рукопожатие, наблюдаемое со стороны, ничего, в общем-то, не говорит о том, какого они типа, а вот когда двое жмут руки, сплетая запястья по локоть, бьются плечами и исполняют еще что-то в этом роде – значит знакомство носит характер близких особенных отношений. Внешне Федя с Марком представляли собой день и ночь, потому, должно быть, так здорово дополняли друг друга. - Здорово. Что, головка бо-бо? - Да чего-то вчера перебрали малость… Федор протянул руку мне. - Юра, - представился я. Вот ручища! - Юрец, сосед мой, - отрекомендовал меня Марк. - Федя. А ты чего? – обратился он к Марселю, - Все постишься? Тебя тут спрашивали… - Да, побуду еще с матерью чуток. Успеется. До конца лета стоять. А ты себе гонорею не подхвати, а то медкомиссия назад не пропустит. - Не учи ученого, - усмехнулся Федор и подмигнул, выложив из кармана джинсов на стол пачку импортных гондонов. - Ну все. Теперь я спокоен, - засмеялся Марсель, - Ключи от «привоза» у кого? - У меня, - Федя бросил ему связку из трех серебристых ключиков, - Чем молодой человек интересуется? - Подивимося що є, - пожал я плечами. - Добре. «Привозом» назывались три каюты в самом дальнем конце, едва не под потолок заваленные товаром: джинсы, магнитофоны, жвачки, сигареты, алкоголь, плееры первые тогда пошли, часы, трусы, тряпки, презервативы, конфеты, парфюмерия. - Выбирай. Бизнес у этих пиратов строился так: на таможне они все это либо прятали, либо договаривались, либо и то и другое – часть удавалось спрятать, а за часть договориться. Чем больше был объем, тем выше стоимость одобрения, посему все что удавалось, старались все-таки укрыть. Некоторые трофеи были именными, это когда кому-то удавалось раздобыть какую-нибудь заморскую диковинку, не имеющую аналогов, и средства от их реализации поступали в карман владельца, но основная часть контрабанды шла, что называется, на общак. Ну, или плюс-минус на общак. В зависимости от долевого участия. В СССР за пятилетку таких вояжей можно было купить квартиру с видом на Кремль, (при том, что официально городская недвижимость не оборачивалась), «Чайку», как у Брежнева, и построить дачу в лучших традициях советского барокко. Но эти суровые мужчины, мужественно проебывали добрую половину средств на свой досуг. Семейные, правда, завозили денег своим, но возвращаясь на судно за несколько дней до отплытия, все равно проебывали все, что оставалось. Я накидал в сумки разного тряпья, дернул бате пару бутылок виски, матери парфюма. Вроде ей такой нравится… - Чого грошив? – поинтересовался я, оценивающе глядя на результат. - Я три сотни брошу, а там дальше пусть женщины сами разбираются. А еще я приглядел себе японский кассетный магнитофон, в те времена это было что-то вроде космического корабля. Только переть его вместе со шмотьем ваще не хотелось. - Ну зайдешь потом, завтра… или вечером… - Окей. Мы подхватили сумки и отправились ко мне. Меня, честно говоря, подзаебали эти тюки, хоть своя ноша и не тянет, а Марк нес их так, будто они ничего не весили. Вот же буйвол… Я, конечно, хорохорился, не подавая вида, что сейчас отвалятся руки, но, когда доперли их до дома и вошли в квартиру, все-таки прижался к стенке, чтобы отдышаться. Марк протискивался мимо меня и на секунду остановился, будто сумка зацепилась за что-то. Я тяжело дышал прямо ему в грудь, и в этом было что-то странное. Наверное потому, что я чувствовал волны исходящего от него жара, запах чистого белья и одеколона, его утреннего кофе и табака, моря и еще какой-то его собственный запах… Я вдруг поймал себя на том, что, вдохнув все это, я и вовсе перестал дышать. - Ты чего, фартовый? – улыбнувшись, как-то по-отечески мягко спросил он, - Водички холодной попей… Он двинулся к двери в кухню. - Теть Вер! А мне понадобилось еще несколько секунд, чтобы прийти в себя. Раньше со мной такого не бывало. Мать вышла ему навстречу и поднявшись на цыпочки обняла за шею. - Марсель! Загорелый какой! Французский загар? - Итальянский. В Неаполь заходили. - Вот молодец! Мир обязательно надо повидать. Куда вы столько набрали-то?! Есть хочешь? - Да не, я недавно завтракал. - Сибарит, - мать потрепала его по волосам, - приходи, посидим как-нибудь вечерком. Я прошел мимо них на кухню и налил воды. - Юрец, ты с магнитофоном не тяни, я припрячу, но может найтись покупатель. - Хорошо, заскочу. - Пойду, теть Вер, делов еще… - он обнял маму, а потом протянул руку мне. Я сжал его ладонь, и он дернул меня к себе. И почему-то сердце забилось чаще. - Через порог не прощаются, - улыбка в уголке его губ. Когда он вышел за дверь я так шумно выдохнул, что мать заметила. - Ты чего? - Да чего-то дыхалка… - Курить меньше надо, - погрозила она мне полотенцем и взялась разбирать сумки. Мое участие в этой процедуре не требовалось, посему я навернул окрошечки и отправился гулять. В такой сезон в таком возрасте загулять можно на несколько дней, что я и сделал. И хорошо сделал – после моих странных нетипичных переживаний, связанных с Марселем, мне было полезно отвлечься. Все три дня, что мы гасали по квартирам моих друзей, ко мне так и лезла Светка. Но что-то мне подсказывало, что сейчас не время для новых отношений. Это же начнутся взаимные претензии и обязательства. Мне вполне достаточно было отношений ни к чему не обязывающих. Для таковых у меня была Марина с Хмельницкого. Ей было двадцать семь, она успела сходить замуж и развестись, работала она в ресторане на набережной, следила за собой и временами предавалась страстям. Я знал, что не только со мной, но ее кавалеры берегли ее репутацию, потому я ничего и не знал о своих «молочных братьях», да и, в общем-то, знать не хотел. Мы встретились с ней на этот раз случайно на исходе третьего дня нашего марафона. - Привет, Юр, давно не виделись, - мы отошли в сторону от нашей компании. Я прям чувствовал, как Светка сверлит мне взглядом спину. - Да, давненько. Какие планы на выходные? - Да, как-то пока неопределенно… - Я зайду? - Давай попробуем, - улыбнулась она, пожав плечами. Она всегда вначале делает вид будто ей все равно. - Заметано. Я вернулся к своим. - А ты ее, Юрец, откуда знаешь? – с подъебкой спросил Валерка, и Светка покраснела так, что я думал, она сгорит на месте. - На Первомайской демонстрации познакомились, - ответил я и все заржали. В пятницу вечером, я все-таки, наведался к Марине, но ее дома не оказалось, я немного подождал во дворе, но потом ушел, не желая делать ей компрометации. Ну что ж, она мне ничего конкретно не обещала… Коль уж высвободилось время, я решил сходить-таки в порт и забрать своего японца. Уж там точно кто-нибудь да есть. Спрошу Марселя или Федьку – пропустят. Регулярно на судне дислоцировалось человек десять-пятнадцать, кто-то уходил, кто-то приходил, но двое должны были быть трезвыми и стоять на стреме, чтобы не лезли чужие. Мероприятия, не одобряемые административным кодексом УССР, на палубе не проводили, чтобы не привлекать внимания, весь разврат, карты и пьянство реализовывались в утробе «Марселя». Туда я и направлялся, когда мне навстречу со сходней спустился Федя, слегка пошатываясь и напевая какую-то мудацкую-моряцкую песенку: - А в Марселе, блядь, в Марселе, там такие, брат, бордели… О, Юрец! – он увидел меня и махнул рукой дежурным, чтобы пропустили. - Здорово, за магнитофоном пришел? – он пожал мне руку. - Ага, за ним. - Слуш, Марк его куда-то заныкал, щас освободится – подойдет. Хай сам ищет, пойдем дернем пока. Интересно, а чем он занят… - Добро. Мы поднялись выше, прошли вдоль второго уровня и там уже было слышно музыку, доносящуюся с третьего. Все ближе и ближе к сердцу преисподней. И вот она – кают-кампания – чистый Бал у Сатаны. Стол был уставлен напитками со всех стран мира, по-моему. Закусь доминировала отечественная, но учитывая финансовые возможности этого самого настоящего картеля, являла собой исключительный дефицит. Трое моряков за отдельным столиком, как одержимые резались в карты, еще четверо сидели вокруг стола, между ними затесались две какие-то девахи. В общем, было весело. - Джин, бренди, ром? – спросил Федор. Эта фраза была, как пароль, я знал на него ответ: - Я на службе, сэр. - Значит – виски, - усмехнулся он и подхватил со стола бутылку Чиваса. Несмотря на разницу в возрасте между мной и присутствующими, (за исключением девиц – они может чуть старше меня), я плавно влился в коллектив. За полчаса я выпил два рокса виски, чем снискал всеобщее одобрение, и рассказал пару-тройку анекдотов. А Марк все не «освобождался». В кают-компании было накурено, как в аду, и я под шумок поднялся на палубу подышать и проветриться. Звуков города отсюда почти не было слышно и звездное небо, опрокинутой чашей нависало над морем. Я шел к носу, не ожидая, в общем-то никого встретить, но вышло, как в дешевом водевиле. Проходя мимо подъемника, я вдруг услышал доносящиеся из-за него звуки, о природе которых не трудно было догадаться. Почему на палубе? Ну, в этом явно есть совершенно определенный романтизм. Юношеское любопытство толкало меня установить личности этих романтиков. Я шмыгнул за вентиляционную колонну и осторожно выглянул из-за нее. Вот, блядь, лучше б я ослеп! А еще лучше бы – оглох, до того, как услышал возню и стоны за подъемником. Уперевшись в бортовые ограждения локтями и бесстыдно задрав юбку, на палубе стояла моя Маринка в позиции самого что ни на есть откровенного грехопадения, а позади нее, крепко держа за бедра и заходя по основание, работал Марсель, что называется, не щадя живота своего. Избитая аналогия, но иначе не скажешь – меня будто паралич разбил. Я не мог пошевелиться, но почему-то чудовищно хотелось убежать прочь. Стало жарче, чем в кают-компании… За каким чертом я оттуда ушел… Сейчас сидел бы, выпивал с бывалыми людьми, анекдоты заморские слушал… А теперь стою вот, как соляной столп и смотрю, как женщину, которая лишила меня невинности, трахает… Бог. Вот просто – Бог. Внутри все горит, но я никак не могу поймать эту первую искру, из которой возгорелось пламя. Что это? Ревность? Странная ревность – я всегда знал, что ее постель без меня не пустует. Не по адресу какая-то ревность… Ну, одно дело знать, а другое видеть… Но я же сам хотел отношений без обязательств… Ну – вот они… Только меня всего все равно переворачивало. В голове образовалась невнятная каша из обрывков взорванных, будто динамитом, мыслей. Да, это точно ревность… Только не ее к нему, а… Наоборот… Эта догадка айсбергом взметнулась над морем смятения и о него разбились остатки самоконтроля. Вот теперь точно – надо бежать, пока не наделал глупостей. А бежать не то чтоб было сил. Хотелось прямо с палубы прыгнуть в прохладную воду, чтобы остудить этот внезапный и совершенно непристойный жар. Мне кажется, если б я это сделал, море закипело бы – каждый мой нерв был раскален до температуры плавления. Бежать… А я стоял, как вкопанный и глаз от него отвести не мог. Так и стоял, пока он не запрокинул голову, кончая. И вот тут я почувствовал будто удар по коленям. Все. Или я съебываю, или прямо здесь упаду, обнаружив тем самым свое несанкционированное присутствие. И тогда мне останется только прожечь дыру в палубе и со стыда провалиться в трюм. Не чувствуя ног, я попятился за колонну, а как только смог быть уверен, что меня не видно из-за подъемника, прибавил шагу. Бежать, на самом деле, было нельзя – палубная доска хорошо резонирует, я бы спалился с потрохами. Я вернулся к нашей шумной компании. Оказавшись под спасительной сенью импровизированной преисподней, я приложил все усилия к тому, чтобы по моему лицу никто не догадался от чего я так охуел и насколько сильно. Я нашел глазами Федора – он что-то увлеченно рассказывал молодому морячку, на плече которого засыпала одна из девок. - Федь, а у вас тут душ есть? - Да, сколько угодно, я щас… - он сделал матросику знак, что скоро вернется и проводил меня в чью-то пустую каюту. - Полотенце если надо – сам ищи. - И на том спасибо, - усмехнулся я, Федя отсалютовал и отправился обратно. В душе я лил на себя холодную воду, но мне казалось она просто закипает на моей коже, а потом, поняв, что так снять напряжение не удастся, я смирился с неизбежным и… И утром мне было стыдно об этом вспоминать. Только до утра оставалась еще целая ночь. И, похоже, она была богата на сюрпризы. Второй настиг меня тут же, как я вышел в каюту. Она уже не была пустой. Хорошо сразу оделся, иначе меня бы точно хлопнуло. На пороге я наткнулся на Марселя и Маринку. - О, Юрец, здорово. А ты что тут делаешь? Вот от него, сука, сияние исходит. И невозможно его ревновать или на него злиться. - Музыку слушаю, - ответил я. Марина смотрела на меня виновато, но я не особо вообще реагировал на ее присутствие. - А, ты ж за магнитофоном! Сейчас ополоснусь и принесу. Давай-давай, ополоснись… Кобель… Эта мысль снова отдалась в пах. Я вернулся на гульбище и, пока они там ополаскивались, всадил еще вискаря двумя шотами. А потом Марсель вошел в кают-кампанию, и вся вселенная завертелась вокруг него. Он рассказывал какие-то уморительные истории из их путешествий, Федор временами вклинивался и выдавал целые спитчи. Они говорили и наливали наперебой, за полночь, до сумерек, до рассвета. Несмотря на распахнутые иллюминаторы, в помещении от дыма просто уже резало глаза. Я снова поднялся на палубу и снова пошел от кормы к носу. По левому борту вставало солнце. Красный раскаленный шар поднимался будто из самого моря. Я свернул за знакомый подъемник и подошел к бортовым ограждениям. В свете зари на никелированных перилах трепыхался Маринкин тонкий цветастый платок, и меня снова передернуло. Я подхватил его и сжал в ладони. Уставившись на восход, щурясь на розовеющее солнце, я простоял так довольно долго. Очень романтично – встречать рассвет на том самом месте, где прошедшей ночью трахали твою бабу… - Юр, ты чего здесь? – от неожиданности я чуть не подпрыгнул на месте. Марк подошел тихо и остановился рядом, так же опираясь о перила. - Душно там… - не глядя на него ответил я, но боковым зрением заметил, как он покосился на платок. - У тебя с ней было что-то? Вот ну нахуя! - С кем? – включил я дурака. Марсель пропустил сквозь кулак, трепещущий на ветру шелк. - С ней… - С какой целью интересуешься? – я уходил в глухую оборону, не желая об этом говорить. - С профилактической, - усмехнулся он, - если с конца закапает, я тебе сообщу. Ну это уже перебор. Я резко обернулся и толкнул его в плечо. - Да ну тебя! - Ну, ты прости, если что… Я тогда не знал… - А теперь откуда знаешь? - Да по тебе видно. Ага, видно. Только не то, что ты думаешь. - А она так вообще ничего, да? - Тебе виднее, - я отвернулся. - Да, ну хорош, Юр… Это просто женщина… Он положил руку мне на плечо и замер, вглядываясь в рассветный горизонт. Ну ты меня еще тут же нагни как ее! Ох, ни к чему такие мысли! Но он стоял рядом. Близко. Слишком близко. И других мыслей просто не было. Я расправил плечи и скроил такую физиономию, будто ничего необычного не происходит. - Шторм сегодня будет… - как бы самому себе сказал он. - С чего бы? Море было гладким, как стекло, небо – чистым. - Чайки…и ветер… - Тут всегда чайки и ветер… - Нет, ты послушай… Я прислушался. Крики чаек звучали как-то неспокойно, вдалеке птицы бились о воду в бесплодных поисках добычи. И ветер будто стал прохладнее. - Пойдем. На рассвете пред штормовой ветер коварный – точно просквозит. Мне хотелось с ним спорить, хотелось остаться из чистого упрямства, но в его голосе было столько заботы, а тяжесть его руки на плече, заставляла расслабиться, довериться… Будто он был моим старшим братом… Еще одна обманка для ума. Ха! Братом! Конечно! Что-то не припомню, чтоб у меня вставало на Андрюху. Пока мы шли до кормы меня разморило, и я вспомнил, что не спал почти сутки. - Я до дому, наверное…- выдохнул я уже у кормовой рампы. - Ну, смотри. Магнитофон, я так понял, сегодня опять не заберешь, - улыбнулся он, - Ну, будет повод зайти. Мы попрощались, и я отправился домой тихими пустыми улицами, уже вовсю залитыми солнцем. Только дома, снимая джинсы, я вдруг обнаружил, что сунул в карман Маринин платок. Учитывая, при каких обстоятельствах он был ей утрачен, этот предмет гардероба стал триггером еще одной волны возбуждения. Только меня вырубало до такой степени, что я уже не дотянулся бы до собственного конца. Я упал на подушку, положив платок рядом, улавливая тонкий аромат морского ветра, и уснул. Проспал я почти до вечера. А когда проснулся за окнами бушевала гроза. Шторм… Как же Марк чувствовал море. Будто сам им был. Я слушал глубокое неспокойное дыхание шторма, слушал, как ветер рвет и ломает ветви в саду… Им было наполнено все. Стоя у распахнутого окна, я сам растворялся в нем… Глубокое неспокойное дыхание… Как у него, когда он вытащил меня из воды… Как у него, когда он… Я, конечно, охуевал от пробудившихся во мне чувств и желаний, не просто нетипичных, но позорных и преступных в той стране, в которой я жил. А других стран я тогда еще не видел. Хотя «Голос Америки» слушал регулярно. Но «Голос Америки» ничего мне не рассказывал об этом. Об этом в основном рассказывали друзья-приятели, особенно те, что были постарше – я был вхож в любую возрастную компанию. Но эти рассказы всегда касались только женского пола. Подлинное значение слова «пидарас» мне разъяснил Андрюха, когда мне было лет двенадцать, с тех пор каждый, кто посмел бы употребить его по отношению ко мне рисковал своим носом. Чаще этим словом обозначались отсутствующие лица из преподавательского состава школы, мужескаго полу, которые чинили нам препятствия в нашем комсомольском распиздяйстве. Мне никогда не приходили в голову подобные мысли. Ни вообще, ни в частности относительно Марка. Я же знаю его всю жизнь… Правда, разница в годах и его постоянные отлучки на несколько месяцев не способствовали близкому знакомству, но я знал его всю жизнь. Почему же меня накрыло так именно сейчас… На спермотоксикоз жаловаться мне тоже не приходилось. Я не мог найти рациональной причины такой смены предпочтений. Видимо, она заключалась в нем самом. Это было не просто обаяние. Это была харизма. И бешеная, сумасшедшая сексуальность. Шторм… Я вернулся в постель и, собственно… Ну, я просто не мог дольше это выдержать… На утро перспектива пойти в порт за магнитофоном просто пугала. Но не пойти, означало бы поддаться своим страхам и слабостям. Поэтому я пошел. Ну, не сразу, ближе к вечеру. Море мирно дохнуло после ночного шторма и дневной жары прохладной солоноватой свежестью. Уже виднелся черный борт «Марселя», когда я услышал, как кто-то зовет меня по имени. Кто-то… Я мог бы отличить этот голос среди тысячи других… - Юр! Марк нагнал меня и потянул за руку. - Пойдем-пойдем, там рыба, пиво… - А чего вы здесь?.. – растеряно спросил я, не очень, в общем-то, сопротивляясь. Хотя сердце колотилось, что твой пиздец. На пляже сидела многочисленная компания. Опять же были какие-то женщины, что удивительно – не знакомые, вообще я местных так более-менее хорошо знал. Женщины пили шампанское, в смысле – из Шампани. - Давай, фартовый, накати. Шампанского моему гостю! Ну, здравствуйте, как бабе, что ль? Но я поддался искушению попробовать настоящего французского шампанского и принял бокал из его руки. Это, конечно, была амброзия. Вслух я сказал только: - Охуенно. Марсель засмеялся и, залив в себя полбутылки пива, подошел к Федору, стоящему у кромки воды, щурясь на заходящее солнце. Я пошел за ним. И не потому что был знаком не со всеми присутствующими, а просто потому, что не мог за ним не идти. - Ну что, как водичка? - Да вот думаю – с мола прыгнуть. Мелко здесь. Здорово, Юрец. - Пойдем, еще накатим, я тоже окупнусь. Юр, ты с нами? - Ага, - кивнул я, и спонтанный ужин у моря продолжился. Как обычно, он был приправлен десятком заморских баек, взрывами смеха, звуками поцелуев… Вообще, все присутствующие из команды «Марселя» были годные парни, но девки все больше висли на Марке и на Федьке. Федор ни в чем себе не отказывал, а Марк, как-то даже немного смущенно, уклонялся от их навязчивого внимания. И время от времени, я чувствовал на себе его взгляд. И изредка мне удавалось его поймать. Но он тут же отводил глаза, то обращаясь к кому-то другому, то прикуривая папиросу, то опрокидывая в горло золотое западно-немецкое пиво. Но вдруг он встал и подошел ко мне. - Юр, ты как? Освежимся? Мы втроем с Федором забрались на волнорез и пошли в сторону заката. Федя бодро вышагивал в плавках – у него это был не первый заход, а Марк на ходу стягивал тельняшку. Он шел чуть впереди меня, и я глаз от него отвести не мог. Каждая мышца будто вылеплена из гипса, выточена из камня. Поцеловать его между лопаток… И вдруг я сам чувствую, как меня прошивает между лопаток будто выстрелом, так, что дыхание перехватывает. Я останавливаюсь, и он оборачивается ко мне, комкая тельняшку в руке. - Юрец, ты что? - Да, чего-то, дыхалка… - соврал я и как можно более естественно закашлялся. - Может не надо тогда в воду-то? Вот что это, блядь, за братская любовь в его глазах? - Да нет, сейчас пройдет. Ага, щас пройдет, когда ты развернул ко мне торс. Федя стоял на краю мола, спиной к закату, наблюдая за нами, а я, как заколдованный смотрел на широкую грудь Марка. Слева под ключицей виднелась татуировка, но я никак не мог разобрать, что она собой представляла, да и не очень старался, учитывая мое состояние. Ничего, сейчас нырну и полегчает… - Ну чего вы там? - крикнул Федя. - А ты чего стоишь к лесу передом? - Да на хер мне надо к тебе задом стоять! Они загоготали в голос. - Не волнуйся, ты не в моем вкусе, - парировал Марк. - Слышь, Юр, ты к нему жопой не поворачивайся! Этот выпад закончился тем, что Марсель пошел на таран, и они оба свалились в воду. Марк – прямо в брюках, бросив тельняшку на мол. - Ta gueule, enfoire! Enfant de pute! Пока я раздевался, они бесились в воде, ныряя и брызгаясь, как дети. А еще было в этом что-то языческое, что-то животное. И мне предстояло туда сойти… Я нырнул стрелой, - море мягко приняло меня, - и проплыл несколько метров вперед под водой, оставляя в стороне их морскую баталию, а когда вынырнул, увидел, как Федя дал к берегу, где, по-моему, собирались разжигать костер, а Марсель уже почти нагнал меня. - Ты куда так устремился? - Да ну вас…- улыбнулся я. Меня так несколько смутил их анальный юмор. - Да хорош тебе, - он скользнул рукой между лопаток, - слышал бы ты, как французы шутят. Этого я, конечно, до той поры не слышал, зато четко слышал биение собственного сердца, только так, будто билось оно где-то глубоко в море. - Давай-ка к берегу. Я не стал с ним спорить. И правда – дыхалки может не хватить. Потому, что не надо меня, блядь, лапать, когда я в воде! Но дела обстояли еще хуже. - Держись за меня, - он подставил мне плечо. Я вынужден был отклонить предложение, поскольку не хотел, чтобы к берегу Марк доставил мой труп. - Я сам… - Ну, фартовый, ты еще и упрямый. Он плыл рядом и этого было достаточно, чтобы знать, что все под контролем. Дыхание более-менее выровнялось. С берега донесся вопль Федора: - Из-за острова на стрежень… И вдруг меня осенило: - Слушай, а ты куда вчера Марину дел? За борт бросил? Он засмеялся. - Да нет. В такси посадил. Когда мы уже выходили на песчаный пляж, я все-таки ухватился за его плечо и остановился, снова пытаясь отдышаться. - Ох ты, как мы вовремя. Он перехватил меня поперек спины, и это, безусловно повлекло бы уже известные мне последствия, если б вокруг не галдела целая толпа, и мне не пришлось экстренно взять себя в руки. Шоу продолжалось до утра и меня почему-то дико бесили эти телки, что висли на нем… Чтобы не подавать виду, я сам приударил за одной в поисках быстрого ни к чему не обязывающего секса. Тем дело и кончилось, но уже под утро. Трахаться на пляже, конечно, романтично, но песок под задницей у партнерши – опасная штука, можно конец стереть, как об наждачную шкурку. В общем и целом, не много в этом было удовольствия, хотя Марк предусмотрительно снабдил меня средствами контрацепции немецкого производства, которые просто утопали в смазке, в отличие от изделия номер два отечественного производителя. Бредя неверной походкой домой, я вспомнил, что снова не забрал вожделенный магнитофон. Снова повод зайти? Дома я упал на кровать и уснул мертвецким сном. Проснувшись, когда на Одессу уже опускались сумерки, я услышал с кухни репертуар Аркаши Северного в виртуозном исполнении собственного родителя. Ему подпевал еще чей-то мужской голос. Чей-то… Вот чего так сердце заколотилось? - Чтоб в БУРе сгнить мне, начальник, если лгу, Но если б ночью эту морду паразита Поставить с моей жопой на углу, - Все заорали бы, что это два бандита, - доносилось с кухни. Несколько минут я лежал, вслушиваясь в этот голос, боясь пошевелиться, закостеневая, как покойник. То в жар, то в холод. Да что случилось то? Ну, подумаешь, зашел к отцу, хлопнули по рюмашке… Но что-то мне подсказывало, что хлопнуть Марк мог где угодно, и во мне начинала трепыхаться глупая надежда, что это из-за меня он сидит сейчас на родительской кухне… Да нет… Я выдохнул и с усилием вышел из своего оцепенения. Он, наверное, магнитофон принес, всего на всего… Я прошел в ванну незамеченным, умылся холодной водой, взбодрился и приготовился шутить шутки и не воспринимать собственные мысли всерьез. Хотя очень хотелось… - О, наследник проснулся… - приветствовал меня батя. - Давай, поешь… - тут же подсуетилась мама со сковородкой жареной картошки, вместе с грибами залитой сметаной и яйцами. - Привет, - протянул я руку Марку. - Здорово, - улыбаясь ответил он, отвлекаясь от настройки гитары, перехваченной у отца, - давай по чуть-чуть… Когда «по чуть-чуть», родители не возражали, хотя конечно не представляли, какие уже я развил в себе мощности в столь юном возрасте. Своих надо беречь… Но Марсель знал, что я пью на старые дрожжи, и тем не менее накатил мне по края. Легкое опьянение мягко дало в затылок практически сразу, и я не стал усугублять. Полночи я просто сидел за столом и смотрел на Марка, пока они с батей отчаянно продолжали банкет. Голова стала тяжелой. Не надо было спать на закате… - Юр! – взбодрил меня мамин голос, - Иди ложись, сидишь – носом клюешь. Я встал с табуретки и потянулся. - Пожалуй. - Марк! Я заметил, что его тоже типа рубит, а мама трясла его за плечо. - Марк, иди, к Юрке ложись. Блядь! Неожиданно так прилетело откуда не ждал. Не, это нормальная практика, после смерти деда, Андрюха перебрался в его комнату и у меня появилось личное пространство и свободное койко-место. По случаю гостей оно частенько использовалось по назначению и, в общем-то, меня это не напрягало. С кем я только не ночевал – и с дядей Петей, и с шальным Евгеном (был у нас такой родственник), и даже как-то с теткой из Кременчуга, но мамино недвусмысленное предложение переночевать с Марком в одной комнате прибило меня к полу. Она развернула меня за плечи и легонько подтолкнула к проему. - Давай-давай, а то стоя уснешь, как конь… - Ага, жеребец, - усмехнулся батя, - все по девкам… - Да ну вас, - мама махнула на них рукой и спрятала недопитую бутылку в холодильник. Это я заметил боковым зрением, не чувствуя ног повернув к своей комнате. Следом за мной вошел Марк и прикрыл за собой дверь. Было темно, хоть глаз коли, или мне так казалось… И в этой тьме я слышал только дыхание. Его. И свое. И где-то вдалеке – моря… Что-то неловкое было в том, как мы стояли на пороге. Тогда он сказал: - Давай ложиться, фартовый… Где тут у тебя?.. Я сделал движение к выключателю, но споткнулся, как выяснилось позже о сумку с тем самым барахлом, которое мы на днях принесли с «привоза». Марк подхватил меня под правый локоть, а потом его ладонь сомкнулась на запястье. - Тихтихтих… - прошептал он и ситуация стала еще более неловкой. Левой рукой я потянулся к спасительной кнопке и включил свет. Марсель улыбался едва заметной и настолько загадочной для меня улыбкой, что все копии Джоконды скромно курят в стороне, вместе с оригиналом. Чтобы как-то выкрутиться я спросил первое, что пришло на ум: - А ты Джоконду видел? - Да, как-то в Лувре был, - ответил он и направился к бывшей Андрюхиной койке. - И как? - Охуенно, - блеснул он белыми зубами и снял тельняшку. Да. Это действительно – охуенно. Я не бывал еще в Лувре, но не сомневался, что и там вряд ли нашлось бы отображение подобного тела в каком бы то ни было виде искусства. От греха подальше я погасил свет, снял шорты и забрался под тонкое одеяло. - Но добирались мы туда… Пружины тихо скрипнули под его весом. - Расскажи. И он рассказывал. Рассказывал про какие-то французские приключения по дороге в Лувр, и я засыпал, впитывая его голос. Утром я проснулся в полном одиночестве. Человек, который полночи пьет, а потом до рассвета пиздит, явно не пьяный и не сонный. Но он остался у нас, хотя мог еще раз за эту ночь повторить цикл на борту или в любом другом месте, где ночью двигалась жизнь. Но он остался. Случайные прикосновения в темноте, фотографический отпечаток его голого торса, улыбка в уголке губ… А магнитофон-то он так и не принес… Будто нарочно, чтоб был повод зайти… Повод – врата случая. И повод у меня был. И проснулся какой-то азарт. Как долго может продолжаться эта абсолютно нереальная обоюдная игра и чем она может закончиться… На борт «Марселя» я поднялся в самую что ни на есть адову послеполуденную жару. Дозорные жадно хлестали холодную воду в тени кормовой рампы, а на палубе сибаритствовали Федя и Марк. - А где все? – спросил я, почувствовав ладонью крепкое Федькино рукопожатие. - Какие по бабам расползлись, а какие и вовсе не возвращались. - Пойду пивка принесу холодного, - сказал Марк, по-приятельски толкнувшись плечом в плечо. - Ага… Пока Марсель ходил за пивом, Федор курил в море, опираясь на бортовые ограждения. Стоя рядом с ним, я чуть свесился через них, оценивая высоту борта. - Сколько тут до ватерлинии? - В бухте – метров двадцать. - Даже не думай, - услышал я за спиной. Хотя, учитывая положение, в котором я стоял, свешиваясь через ограждения, самой выдающейся частью тела была вовсе не спина. Я обернулся. - А то – что? Я еще не успел сделать глотка пива, а меня все больше тянуло на подвиги. - А то шею свернешь. - Да, ладно! Я с пятнадцати метров ласточкой могу. - Безумству храбрых – венки со скидкой, - усмехнулся Федя, а Марк насторожился, будто чувствуя этот мой кураж, который я сам уже с трудом контролировал. - Здесь больше, - Марк сделал шаг ко мне и окрикнул Федьку, - Держи его! Но я уже отскочил в сторону и забрался на плоские черные ограждения. - Ну я же фартовый! Вспоминая об этом после, да, в общем-то, всю жизнь, я пришел к выводу, что это был мой самый безрассудный поступок за всю семнадцатилетнюю биографию. Что я тогда чувствовал? Этот кураж являл собой смесь беспричинной какой-то самовольной радости с примесью злости, жажды жизни, из века в век тянущей людской род в могилу, жажды спора со всем миром, жажды поразить весь мир, и возбуждения – животного, нестерпимого. Движение Марка в мою сторону просто стало катализатором, спусковым механизмом и весь этот фонтан выплеснулся в четко выверенном прыжке – перевернуться в воздухе, расправить руки, будто крылья, чувствуя каждую мышцу, на несколько секунд распластаться над морем, как чайка, и будто нож войти в сверкающую на солнце воду. Ощущая в вибрациях ветра, видя отражение под собой – как рядом в море стрелой летит Марсель. Вес у него больше и прыгал он безо всяких выебонов, поэтому, когда я вонзился в морскую гладь, он подхватил меня под водой, уже поднимаясь к поверхности. И мы вместе вдохнули воздух и увидели слепящее солнце, уверенно идущее на запад. - Ты с ума сошел? – спросил он, отплевываясь соленой водой. И я поймал себя на том, что улыбаюсь. Федор уже успел свесить с борта неебической длины веревочную лестницу. - Э! Вы там как? - крикнул он сверху. Марк сделал ему какой-то неопределенный знак рукой. - Как дыхалка? Ничего не отбил? - Нормально… - Сам залезешь или на берег? - Да залезу я… Прям взбесило опять – я тут ему устраиваю героические перфомансы, а он нянчится со мной, как с ребенком. Но с другой стороны… честно сказать… мне было приятно. Он запустил меня по лестнице первым и только удостоверившись, что я довольно бодро справляюсь с поставленной задачей, поднялся сам. Мы стояли на палубе мокрые и разгоряченные. - Оно, конечно, жарко, но с мокрой жопой как-то так себе, - Марк передернул плечами, - пойдем на «привозе» чего-нибудь поищем тебе переодеться. Вообще-то, повод был дурацкий, но это был повод. Марк проводил меня вниз. - Сим-сим, откройся… …И распахнул для меня сокровищницу. - Я щас… ополоснусь - и по пивасу… Он вышел. На огромном судне не было решительно никого кроме загорающего на палубе Феди, двух караульных у кормы, меня и Марка. Но, все-таки, я запер дверь прежде, чем избавиться от мокрой одежды. Я перебирал брюки и шорты разных размеров с импортными лейбаками. Во, эти должны быть в самый раз… И вот в тот самый момент, когда я готовился их примерить, дверь в каюту, каким-то непостижимым образом открылась, и вошел Марсель. Он не стал морочиться с переодеваниями и поступил практичнее – просто намотав на бедра широкое махровое полотенце. Блядь, хоть что-то! На мне-то вообще ничего… Хотя и на нем… очень мало… - Ну что, ты готов? Я не совсем понимаю, о чем именно он спрашивает, но совершенно искренне отвечаю, роняя на пол джинсы: - Да… Он смотрит мне в глаза – вопрос, разрешение, понимание. Его взгляд скользит вниз, потом снова вверх – удовлетворение, желание, действие. И вот он рядом. И вот он прижимает к себе. И вот он целует в губы. И колени подкашиваются. И он прижимает сильнее. Мы опускаемся прямо на пол – узкая моряцкая койка слишком мала для того, что он хочет со мной сделать и для того, что я готов позволить ему сделать со мной. Его крепкие руки – везде. Ладони грубо, почти больно стискивают задницу, и тут же ласково оглаживают бедра. Ну же… Да! Мягко и уверенно он обхватывает мой член и тут же заглушает поцелуем рвущийся стон. Я себя не помню, когда он опрокидывает меня на лопатки, целует в шею, спускается ниже. - Марк… - я зарываюсь пальцами в его волосы, пока он рисует узоры языком на моей груди, а потом внезапно вскидывается и прижимается стволом к моему. И нам уже плевать, что нас кто-то услышит. Он снова жадно целует. Меня никогда ТАК не целовали. Да меня не целовали вообще. Я целовал – девок. Но воспоминания о прошлом опыте разбились вдребезги в этот день. Марк чуть отстраняется, нависая надо мной, сжимая меня у основания, не давая отпустить себя. Я с шипением втягиваю сквозь зубы воздух и замираю. Его движения, его касания переходят в иную тональность. Он мягко гладит бедро, склоняет голову к моей груди и сжимает губами сосок. И я снова зарываюсь в его волосы. Он поворачивает голову, целует меня в изгиб локтя и спускается ниже. Прежде, чем успеваю сообразить, что будет дальше, я чувствую, как его влажный язык скользит по моему стволу от основания к головке. Черт! Этого не может быть! Именно это означал вырвавшийся из груди хриплый стон. А Марк продолжал делать то, чего со мной не делали никогда. Он отвел мое колено, приподнял мошонку и впился языком в промежность. Избитое - «искры в глазах» вряд ли может передать в полной мере всю палитру ощущений. Слишком неожиданно. Слишком стремительно. Слишком хорошо. Настолько слишком, что выдержать дольше пары минут просто невозможно. Впервые я кончал под ним, едва не впиваясь ногтями в пол от острого пронзающего все тело наслаждения. Кончал, выстанывая его имя: - Марсель… При таком накале не удивительно, что на некоторое время я отключился. Вернувшись в реальность, я обнаружил себя все так же лежащим на полу. Марк был рядом. Он склоняется надо мной, молча глядя на меня, мягко скользя пальцем по правой скуле. Потом зарывается рукой в мои волосы и легко целует в губы, снова и снова, пока я сам не подаюсь к нему, отвечая. И опять это его вечное: - Как ты? Честно – я не знаю, какими словами об этом сказать и выдыхаю то, что могу: - Охуенно. Он улыбается и гладит меня по щеке. - А ты? - Ну, честно говоря, есть некоторая недосказанность… Я обнимаю его за шею. - Тогда давай договорим… Это что – я сказал? Но договорить надо. Я этого хочу. Именно поэтому я сжимаю свободной рукой его горячий ствол… Блядь! Он же меня порвет, если… Если что?!… Марк вскидывается и шипит сквозь зубы, будто большой сильный зверь, позволяя мне ласкать себя. И у меня дрожат руки… Он накрывает мою ладонь своей, задавая ритм и обрушивается поцелуями на мои плечи. Я непроизвольно вскидываю бедра, прижимаясь к нему, соприкасаясь своим с его естеством, стиснув зубы, не позволяя себе тут же кончить. Господи, как он стонет! Я сжимаю его бедра коленями и шепчу куда-то ему в шею: - Еще… Я не знаю сколько продолжалось это еще, но мне уже немного было нужно. Да и ему, по-моему, тоже… Острое как боль, пронзающее удовольствие освобождения. Горячие брызги семени на животе – его… мои… Мой крик, утонувший в поцелуе. И мягкая поглощающая тишина. Он лежал рядом, просунув левую руку мне под голову, а правую, опустив на бедро. Я поднял на него глаза. Искренняя улыбка может быть благодарной? Не уверен, но именно так он улыбался, встретившись со мной взглядом. Я опередил его: - Ты как? - Охуенно, - усмехнулся он и снова меня поцеловал. За распахнутым иллюминатором просвистел порыв ветра, и море беспокойно вздохнуло, ударив в борт волной. За дверью где-то в коридоре послышался голос Федора: - Эй, вы где делись? Там щас апокалипсис начнется. Разве только начнется? - Одевайся, он мертвого достанет, - Марк ласково сжал мое бедро и поднялся. Я вытерся собственными мокрыми брюками и натянул на задницу новые сухие. Марсель снова намотал на бедра полотенце и закурил. На выходе из каюты он на секунду прижал меня к стенке. - По-моему, мы не все обсудили, - выдохнул я ему в ухо. - Если ты захочешь, мы продолжим разговор. Держи лицо, - он отпустил меня и толкнул дверь. И я держал лицо. Старался изо всех сил, хотя мне казалось, будто у меня на лбу бегущая строка, как, блять, в «Международной панораме», вещающая всему свету о том, что произошло. Гроза над морем наваливалась черной тучей, молнии вертикально резали на куски тьму на горизонте – только тогда его и было видно. В кают-кампании, в связи с изменившимися погодными условиями, мы переключились с пива на вино и засели играть в карты. Шторм чуть покачивал судно и это как-то даже успокаивало. Потом Марсель и Федя пустились в воспоминания о Неаполе, и я под шумок уснул на диване. Проснулся я ночью. Шторм улегся. Я обнаружил себя лежащим на спине, головой на коленях у Марка. Он курил и не отрываясь смотрел на меня, его правая рука лежала у меня на груди. - Сколько времени? - А тебе зачем? – улыбнулся он. - Не знаю… Действительно – какая разница? - А Федор?.. - Спит. Я оглядел помещение, освещенное тусклым светом, и, не обнаружив в нем никого кроме нас, обнял Марка за шею и подтянулся, тут же оказавшись в кольце его рук. Мы целовались, пока возбуждение не стало нестерпимым. - Не здесь… - наконец выдохнул он, едва оторвавшись от меня. - Жарко… - как-то мимодумно шепнул я. - Пойдем подышим, там сейчас хорошо… Мы вышли на палубу. Блядь, какое небо! Густое, как черничное варенье, с крупными частыми звездами. И воздух… Это передать нельзя - все оттенки грозового озона, моря, хвои – откуда-то с берега, мокрого песка… Во все это вплетается дым от его папиросы… И опять поцелуи с привкусом табака. И я уже готов на все… Но тут с кормы послышались голоса. Морячки в сопровождении целой роты подружек возвращались на корабль – мокрые пьяные и веселые. Как, блядь, не вовремя-то… Марк вздохнул, смиряясь с этим эпическим обломом. - Пойдем, теперь от них никуда не денешься, - улыбнулся он. - Не хочу, - я еще на мгновение прижался к нему, - я домой тогда… - Я тогда тоже… Мы сбежали с судна и по дороге к дому зажимались в каждой подворотне. Я опомнился только в собственном дворе. - Эт ты меня сейчас проводил что ли? - Ну, типа, да… - Типа, как бабу?.. - Я не всех баб провожаю… - Но не пропускаешь ни одной… - Не правда, - он сжал мою ладонь, отступая на шаг, - И вообще – кто бы говорил. Я не хотел отпускать его, но щупаться на пороге родительского дома - это уже перебор. - Спокойной ночи… - Это вряд ли, - улыбнулся он, выразительным жестом пройдясь по собственной ширинке. - В порту есть с кем снять напряжение, - намекнул я и услышал в ответ то, что хотел: - А я не хочу снимать. Со временем желания крепнут… В тот момент, когда моя голова коснулась подушки, на меня навалилось осознание произошедшего. Нет. Не так. Сделанного. Произошедшее происходит помимо нашего участия, а я сделал все, что сделал по собственной воле. И, по-моему, это самое охуенное, что я сделал за всю жизнь… Но все равно – это было настолько… нетипично… нестандартно… невозможно… Прежде, чем уснуть я прошел все круги ада – стыд, страхи какие-то невнятные и вполне очевидные поводы для беспокойства о своей «нормальности». Единственное, чего не было, так это сомнений. Сомнений в том, что так хорошо мне не было ни с кем и никогда. И сразу сложилась картинка – с этими их с Федором шуточками ниже пояса. Значит он знал о пристрастиях Марка… Было бы удивительно, если б со мной у него это было впервые… Но у меня – впервые... Впервые мужские руки прикасались ко мне так… И я честно поставил перед собой вопрос – хочу ли я продолжения? И честно ответил себе – да. Проблема в том, что я ни малейшим образом не представлял себе, как могут развиваться какие-либо отношения между представителями одного пола на глазах у целого портового города. Это подтолкнуло меня к решению ничего не предпринимать и посмотреть, как оно дальше пойдет. В конце концов – он проявил инициативу, и он старше. К тому же мне не хотелось, чтобы мои действия выглядели навязчивыми – так с девками бывает, потискаешь ее один раз, а она уже с тобой в ЗАГС собирается. Во избежание такого толкования своего поведения, следующим вечером я отправился гулять в компании своих сверстников. Можно было, конечно, одним вечером не ограничиваться, но ближе к полночи меня потянуло домой. Такое чувство, будто что-то забыл, что-то важное, нужно вернуться, найти и забрать. Наверное поэтому, вернувшись, я спросил с порога у матери: - Никто не заходил? - А должен был? Действительно, не должен… На второй день его отсутствия, я начал впадать в тоску на фоне ощущения, что мной воспользовались, а потом забыли, найдя более увлекательные способы провождения времени. Нет более мудацкого состояния, чем это. Я не способен пребывать в нем долго. Меня от него тошнит. Поэтому к вечеру моя сублимированная неудовлетворенность вылилась в беспокойство – не случилось ли чего. Самым простым и естественным способом развеять сомнения было бы просто сходить в порт или зайти к Селецким домой. Но что-то удерживало меня, это что-то было очень похоже на гордость. Ну, или на то, что от нее осталось… Я сидел на волнорезе у ближнего пляжа, смотрел на закат и бросал в море мелкую гальку, пытаясь справиться с раздирающими меня изнутри противоречивыми чувствами и желаниями. Единственное незыблемое в этой буре страстей – ответ на вопрос хочу ли я продолжения, оставался четко утвердительным. Но и в тот вечер продолжение не воспоследовало. Поэтому, вероятно, ночь была неспокойной, наполненной тревожащими откровенными сновидениями. Как следствие – сонный и пришибленный я полдня шарахался по квартире, не зная, чем себя занять. Надо было как-то взбодриться и я снова отправился к морю. По пути мне встретился Валерка и мы объединили наши усилия в области активного отдыха. Намотав две стометровки вдоль берега, мы лежали на песке и курили одну папиросу на двоих. - Тут вчера весь город дрожал. - Чего-то я не заметил. - Да ладно! «Марсель» гулял. Я понял, что речь об экипаже, а не конкретно об одном из его… членов, прости, Господи, но меня все равно передернуло. - По улице? - Да нет, - засмеялся Валерка, - Ресторан на набережной полночи разносили – там чуть ли не с цыганами. А, вот оно что… Обида просто пронзила – вот я физически это почувствовал… Вот на хера тогда было вообще ко мне прикасаться?! Я, блядь, на тебя не вешался! Я впервые столкнулся с тем, что оказывается бывают новости, которые лучше не знать. Валерка рассказывал что-то еще – его батя был таксистом и развозил потом эту пьяную ораву. Валерке было что рассказать, но я слушал в пол уха, будто из-под ватного одеяла доносились до меня слова. - С цыганами, говоришь… Хочешь на лошади покататься? Надо было как-то возвращаться в себя, а для этого нет средства лучше, чем затеять какое-нибудь приключение. - А где? – оживленно спросил Валерка. В те времена в южных областях одной шестой части суши еще встречались кочевые цыгане. Это уже потом в девяностые они осядут по поселкам в провинциях и активно налягут на продажу наркоты. А тогда еще местами воровали коней, лепили бижутерию из цыганского золота, фарцевали на рынке и гадали на картах местным вдовушкам и разведенкам предпенсионного возраста. Мои знакомства всегда были очень интернациональны, поэтому и среди цыган я успел завести приятелей. В кармане у меня скучал четвертной, и я не видел препятствий к увеселительному путешествию в Затоку – вроде они там стояли. В любом случае прокатиться стоило. - Ты только там девок не хватай, у них так не принято, - предупредил я Валерку, зашел домой набрать детям конфет, и мы выдвинулись. Нам повезло – табор был на месте. Дети сразу налетели на сладости, а нас встречал Артур – племянник здешнего барона. - Какой судьбой? Мы обнялись. - Да вот, думаю, навещу, заодно на лошадях покатаемся. - Это запросто. Лошади без сбруи паслись неподалеку. Имея некоторый опыт верховой езды, в седле я нуждался не сильно, а вот Валерик едва держался и пришлось его кобылку все-таки заседлать. Мы гоняли вдоль Лимана до заката, ну а потом – цыганский ужин с вином и мясом. Можно было остаться, но Валерке с утра следовало отбыть вожатым в пионерлагерь на практику. К нам подошла племянница Артура, (как я помнил всю эту цыганскую генеалогию?), развернула перед Валеркой веером карты и велела: - Позолоти ручку. Мой приятель растерянно посмотрел на меня. Я утвердительно кивнул – мол, позолоти. Он вложил в ее ладонь монетку. - Тяни. Валерка вытянул одну. - Еще. Еще одну. - И еще. Он послушно вытащил третью. - Казенная дорога у тебя будет, молодой. Веселая дорога. Встречи хорошие. Потом она обернулась ко мне: - Юрка, давай и тебе погадаю. - А я не верю, - отшутился я. - Ну и дурак, - сказала Веста, ухватила меня за руку и посмотрела на ладонь. А потом так же веером подала колоду, и я вытащил три карты наугад. - Печаль у тебя, а потом будет праздник и дорога к червонному королю. - Очень абстрактно. - Не умничай! – толкнула она меня кулачком в живот, ей было-то лет двенадцать, - Я не знаю, что это такое. А вот это, - она повертела картами у меня перед носом, - знаю. По случаю в город собирался батя Артура Данил по каким-то своим цыганским делам, с ним мы и вернулись. Уставшие, довольные и немного навеселе мы разошлись по домам. День прошел не зря, мои мысли были все еще где-то в Затоке, но, когда я зашел в квартиру, мама одной фразой выбила их все из моей головы. - Привет, полуночник. Марк заходил. Мыслей не стало, зато сердце забилось быстрее. - Давно? - Да уж стемнело. - Чего хотел не сказал? - Неа. Есть будешь? Да куда там… - Не, я сыт. Я проскользнул к себе и лег на кровать. Три дня ни слуху ни духу и вот – явился… Думай чего хочешь… Я и думал… чего хотел… Проснулся я оттого, что мама с кем-то громко разговаривала, развешивая на балконе белье. - А ты куда собрался? - На Привоз. Надо чего? – его голос, и будто в венах замирает кровь. - Да, кой-чего надо. Сейчас Юрку разбужу. Я зачем-то закрыл глаза и притворился спящим, когда мама вошла в мою комнату. - Юр! Ты, с Марком базар сделать не хочешь? Сейчас сготовлю и всё - нечего покласти до рота. Я будто нехотя поднялся, потер ладонями лицо и промычал что-то утвердительное. Но меня все равно потряхивало. Вот что я ему сейчас скажу? Спросить, где его носило - ну, это уж совсем как-то по-бабски… Но меня мучил этот вопрос… Утреннему туалету и завтраку я уделил достаточно времени, ну, чтобы просто он себе не думал, что я вот так возьму и побегу… - Юр, давай, не тяни Яшу, сам знаешь за что… - поторопила меня мама и сама вышла во двор – вешать то, что на балкон не влезло. Пока она перечисляла мне список гастрономических ожиданий, Марсель курил рядом на скамейке и как-то особенно смотрел на меня, будто хотел угадать, что у меня на уме, а потом как-то покаянно склонил голову, выбросил окурок в урну и подошел ко мне. - Здорово, фартовый… - И тебе не хворать, - иронично ответил я, и мы отправились через улицу. Напоследок Марк ухватил с веревки мокрую мамину косынку и совершенно по-пиратски намотал ее на голову. - Жарко… Он шел на полшага сзади, и я чувствовал его взгляд. - Что-то ты какой-то потерянный, нет? Это я-то потерянный? Это меня что ли где-то носило трое суток? Я старался сдерживать порывы своей дурацкой ревности, но, вероятно, выходило не очень. На Привозе нас обоих знали, по-моему, все. Но Марк там реже появлялся, поэтому внимание было полностью сосредоточено на нем. Девчонки за прилавками о чем-то шептались, тетки постарше старались накидать в его корзину фруктов послаще, мужики приглашали посидеть вечерком. - Марсель, рожа твоя пиратская! – навалился на него здоровый дядька в черной борцовке. - Ага, еще серьгу в ухо, - вставил я, и Марк тут же подхватил: - А что – это можно, - он достал из кармана золотую серьгу кольцом и вдел в левое ухо. А я и не знал, что у него был прокол… - Откуда золотишко? – спросил я под всеобщий хохот. - Да, тут кто-то из девчонок обронил. Хозяйка найдется – верну. - А тебе идет. - Авжеж! Мы медленно продвигались сквозь толпу к выходу и, наконец, шумный Привоз остался позади. Солнце жарило нещадно, а по пути как раз попалась беседка в глухом скверике. Она была увита диким виноградом так плотно, что под его сень не проникал ни один солнечный луч. - Перекурим? – спросил Марк и, не дожидаясь ответа, свернул в сквер. Я пошел за ним и сел рядом на скамейку. Он выпустил дым вверх и обернулся ко мне. - Ты хочешь о чем-то спросить? Я напрягся. - Нет. Как бы я не бесился, я не имел права ни о чем его спрашивать, ничего требовать. - Врешь. Нет. Это невозможно уже дольше так насиловать свою нейро-систему! - Вру, - просто ответил я, глядя перед собой. - Тогда спроси. - Не буду. - Почему? - Потому, что…это имеет значение только для меня… - Что имеет значение? Я упрямо молчал. Он осторожно, будто касаясь хрусталя, дотронулся до подбородка заставляя меня повернуться к нему. - Что имеет значение? То, что было три дня назад или то, что меня три дня не было? - Ну, ты хорошо провел время, - я выразительно кивнул на поблескивающую в его ухе серьгу. - Я дал тебе это время, чтобы ты подумал. - О чем? - О том… действительно ли ты хочешь… - Ты в этом сомневаешься? Знаешь, я как-то раньше не позволял мужикам себя лапать. Он усмехнулся и так же осторожно сжал мою руку. - Значит мне повезло? - Да. Это был ответ совсем на другой вопрос. И он был утвердительным. Ну как можно сопротивляться этой бомбе обаяния… Марсель провел тыльной стороной ладони по моей щеке, он смотрел на меня, и его глаза поблескивали в густой виноградной полутьме. - Пойдем, - он потянул меня за руку, - а то дома гуманитарная катастрофа начнется. На перекрестке мы разошлись в разные стороны. На прощание он шепнул: - На вечер ничего не планируй… Это прозвучало, как-то особенно многообещающе. Я ничего и не планировал, правда не совсем понимал, где именно меня должен был настигнуть финал интриги. Ожидать этого момента дома я не подписывался, поэтому вечером вышел во двор и примкнул к разновозрастной и разномастной компании. Во дворе, мне казалось, собралась вся улица, буквально от каждого дома присутствовал парламентарий. Здесь был и ветеран Иваныч, бодро постукивающий протезом в такт какой-то песенке про фрицев времен Второй Мировой, которую сам же и исполнял, здесь был и Паша-мясник – батин коллега, и его жена Наталья, которая все доходы от кровавого мужнего труда обращала, видимо, в парфюмерию, поэтому от нее несло, как от парикмахерской, бегали чьи-то дети, трое работяг самозабвенно стучали в домино, попивая пиво, и я как-то растворился в этой атмосфере, ожидая чего-то, будто чуда. Город быстро накрыли черничные сумерки, но суспiльство и не собиралось расходиться. - А Марсель-то придет? – покрывая множество голосов, крикнул тот здоровый мужик в борцовке, которого я видел на Привозе, - я ему тут вот бутылку принес…Проспорил… Как выяснилось, мужик оказался потомственным виноделом. - Вряд ли, - ответил ему Паша, который жил с Селецкими в одном дворе, - Он с матерью, вроде, к сестрам поехал… - Обо что спорили? - спросил кто-то из работяг. Потомственный винодел замялся и соскочил с дискуссии: - Он знает. Интересно…обо что? Далее выяснилось, что вот это все мероприятие было организовано именно им, но сам он в нем не участвовал. Он к сестрам поехал. А что тогда означало – ничего не планировать на вечер? Интерес к дальнейшему пребыванию во дворе у меня окончательно угас, и я под шумок пошел к подъезду. Фонарь под козырьком не горел, штрихами света едва очерчивалась закрытая дверь, с кустов гортензий под самыми окнами падали черные тени, в общем, была тьмущая тьма. И в этой тьме, кто-то сжал мое запястье и притянул спиной к себе. Я застыл на месте от неожиданности и… от волнения. - Ты же уехал… - шепнул я не своим голосом. - Тшшш… Сделай тишину… - прошипел он мне в ухо, - пойдем… Мы скользнули во тьму, обогнули кусты и дворами пошли к его дому. - Может расскажешь? – набравшись духу спросил я. - О чем? – он улыбнулся в ответ. - Ну, например, о том, почему у меня во дворе сидит целая ассамблея и ждет тебя? - Да, нет, на самом деле, я только с тремя забивался, остальные сами подтянулись. Ну, еще бы! Звезда… - И зачем? - Ну чтобы соседи погуляли где-нибудь некоторое время. жена Пашина, как попадья – все время в окно пялится. - Поэтому Паша сказал, что ты уехал? - Ага, я мать к сестре отвез. - А чего он тогда поперся, если знал, что тебя не будет? - А ему там человечек один нужен, для реализации корыстного умысла, - подмигнул Марсель. - Ну всех наебал! – засмеялся я. Мы остановились у лестницы. Марк сжал мою руку, посмотрел на окна, потом на меня и очень серьезно спросил: - Пойдем? Вот это вот все с отъездом матери и собранием громады в моем дворе он придумал ради того, чтобы вот сейчас этот вопрос задать. - Да. И обратно уже не повернуть. Он вглядывается в глаза, будто оценивая - насколько сознательно я это говорю. А потом просто тянет за руку вверх. Мне показалось что, когда он отпирал дверь, его руки чуть дрожали. Или не показалось… Мы вошли, и он тут же прижал меня к стенке, целуя, судорожно оглаживая плечи, бедра. Все-таки не показалось, он и правда дрожал. От напряжения, в попытке удержать свою страсть под контролем. - Иди сюда… - он толкнул дверь, и я шагнул в его спальню. Шторы были плотно задернуты, комнату освещал тусклый свет ночника, а посередине стояла неебических размеров кровать. Я почувствовал, как подкашиваются колени и, тут же – меня подхватывают его руки. Он целует меня в шею, одновременно расстегивая рубашку, скользит грубой ладонью по груди, и у меня заходится сердце. Он разворачивает меня к себе, целует в губы и снимает ее совсем, а потом подхватывает под спину и делает шаг вперед, будто это движение, какого-то безумного танго, и опускает меня на постель, нависая сверху, упираясь ладонью где-то над моим плечом, свободной рукой теребя ширинку. Я обнимаю его за шею и подаюсь бедрами вверх, когда он стаскивает с меня брюки. То ли это так падает свет, то ли в его глазах и правда разгораются языки адского пламени, когда он смотрит на меня взглядом обладателя. Марк стаскивает футболку через голову, и я прижимаюсь к его широкой гладкой груди. Я слышу, как сбивается его дыхание, как стучит его сердце, чувствую, как ему не терпится, но он не спешит. Он, как змей выскальзывает из собственных брюк и жмется ко мне бедрами, вырывая из меня стон, стонет сам, запрокинув голову. А потом обрушивается на меня поцелуями, с каждым из них спускаясь все ниже. Но в этот раз он не позволяет мне кончить, а только доводит до пика, когда уже темнеет в глазах. Так, вероятно, потемнело, что я не заметил, как в его руке оказался тюбик не то с гелем, не то с маслом – да не разбирался я в этих французских штучках! – я только вздрогнул и замер, когда его пальцы скользнули… там… - Тшш… не напрягайся… - он легко поцеловал в губы и поймал мой взгляд своим, - Ты мне доверяешь? - Да… Глупо было бы не доверять, когда все зашло настолько далеко. Он толкнулся в меня средним пальцем, и я прикрыл глаза, прислушиваясь к новым ощущениям, ткнувшись лбом в его плечо. Глубже. Второй. Блядь, это все сейчас со мной происходит? Это было какое-то безумие, но я хотел, чтоб оно продолжалось. Еще глубже. Я догадывался, что целью этого ритуала была подготовка моей невинной задницы к серьезному вторжению, но я не знал, что существовала еще одна причина. Не знал, пока он не коснулся внутри чего-то очень чувствительного. Я вскрикнул, и он остановился. - Больно? - Нет… еще… И он сделал так еще. И еще. И снова. И это было настолько сильно. Я и не подозревал, что удовольствие может быть настолько острым. Но Марк, похоже, знал об этом все и умело использовал свои знания. Настолько умело, что дыхание рвалось на стоны. Он сам уже давно неровно дышал, но держался, наблюдая за моей реакцией из-под полуопущенных век. Он хотел быть уверен, что я готов, а я – был уже обречен. - Марк… Я не могу больше… Я хочу… по-настоящему… Он зашипел сквозь зубы и обжег дыханием лицо. - Это больно… ну… сначала… - он покаянно опустил голову мне на плечо. - Пусть… В его руке зашуршала пачка презервативов. - Зачем? Ты мне не доверяешь? - Скорее себе, - честно усмехнулся он, - И потом – так легче зайдет… Череда легких влажных поцелуев в губы… - Я постараюсь осторожнее… И он постарался! Блядь, как он постарался! Это просто Адова боль! Ослепляющая, оглушающая, выбивающая воздух из легких, а он еще и наполовину не вошел. Я до крови закусываю губу, и он останавливается. - Юр… я не хочу, чтоб было так… - подается назад, но я удерживаю его за плечи. - Я хочу… очень сильно хочу… И это чистая правда – он успел столько сделать со мной, я успел столько придумать себе, что готов был вынести эту адову боль. - Я потерплю… - Нет, - он мягко обхватывает мой ствол горячей ладонью, - Лучше кричи… Быстрее пройдет… Я кивнул, и он двинул бедрами вперед. Еще несколько секунд я стискивал зубы, а потом сам собой из горла вырвался даже не крик, а что-то среднее между стоном и воем, и слезы сами собой покатились по вискам. Я впился в его плечи, чувствуя пальцами, как ходят и вздуваются мышцы, когда он переносит упор на локоть, поддерживая меня ладонью под голову, припадая к шее… это даже не поцелуй, это отдельная форма искусства. И постепенно дрожь становится сильнее боли. Он уже весь во мне. И я еще жив… … Пронеслось в голове. На некоторое время Марсель замирает, его горячее дыхание обжигает ключицы, мои руки скользят по его груди и плечам, а потом начинает двигаться медленными короткими движениями. Боль становится тянущей и не такой острой, а Марк набирает обороты, до тех пор, пока его ствол не касается этой точки сверхчувствительности, и боль рассыпается на осколки, и каждый осколок тут же истаивает, как лед. А меня накрывает волной, я принимаю его полностью, я растворяюсь в его мужской маскулинной мощи, а каждое движение его члена отдается в простату. Мне казалось, остановилось время, и мне хотелось, чтобы это длилось вечно, потому что это хорошо… До того хорошо, что нас уже неумолимо несет к кульминации. Движения становятся резче, быстрее, Марк на финише запрокидывает голову и шепчет: - Сука! Зараз… - Да… По его телу волной прокатывается дрожь, и я ловлю этот импульс, истекая себе на живот. Последнее что помню – Марк опирается на локоть, почти падая на меня и тяжело дыша целует в губы. Снова осознавать себя я начал не открывая глаз. Ощущение мягкой подушки под головой, сквозняк от открытого окна, полумрак сквозь веки, что-то легкое вроде простыни на бедрах. И хорошо. Так хорошо, будто пробежал стометровку на скорость, когда каждая мышца напряжена до предела, и потом вот этот выдох и расслабление. Я открыл глаза. Марсель за то время, что я релаксировал, успел принять душ, принести холодного вина и влажное полотенце. И то и другое было очень кстати. Полотенце я поймал на лету, а Марк с двумя наполненными бокалами скользнул на постель. - Выпей. Остынь. Я попытался сесть, но тут почувствовал острую боль и зашипел сквозь зубы. Он отдал мне бокал и приподнял повыше подушку. - Прости… - Я этого хотел… - Чего? «Чтобы задница болела?» —с виноватой иронией спросил он, и я прыснул смехом. - Нет. Чтобы ты это сделал, - я провел ладонью по его щеке, и он поцеловал в запястье. Холодный рислинг был самое то, он прокатился по горлу свежей бодрящей волной, перестало быть жарко и стало просто тепло. Марк полулежал поперек постели на моих бедрах, одной рукой поддерживая голову, а в другой сжимая бокал. - Тонкий какой… - я вглядывался в прозрачное стекло такого же невесомого бокала. - Это важно – из чего пить вино. Вообще важно из чего пить. - И из чего ты предпочитаешь? - Из хрустального стекла, - он как-то намекающе улыбнулся. - Ты сейчас про что? - Да так, - он поднялся, напрягая пресс и поставил свой опустевший бокал на пол. А потом осторожно обнял меня за бедра, так осторожно, будто я хрустальный, и опустил голову мне на колени. И это было… так сильно… Почему-то именно это. Будто у моих ног замер мощный хищный зверь. Настолько мощный, что мог бы разрушить мир. Он и разрушил. Мой. Разрушил только что сумасшедшим ослепляющим оргазмом. А теперь он будто просил себя приручить. Я провел по его жестким влажным волосам, и он потерся щекой о мою ладонь. Мы молчали и просто смотрели друг на друга. Не знаю как долго. Не знаю, о чем думал он. Но я сам точно ни о чем не думал. Это признак абсолютного удовлетворения и счастья– все лучшее, что могло произойти, происходит здесь и сейчас. Вот так… До рассвета мы успели закрепить пройденный материал еще дважды. Марк трахался как бог, и к утру у меня уже не было сил. Я уснул на его груди, чувствуя себя абсолютно на своем месте, как ни с кем и никогда раньше. Это было мое «Последнее лето детства» … Долгое, потому что наполненное – смыслом, сексом, морем. К концу августа в Одессу начали подтягиваться прочие члены экипажа, которые, имея семьи на обременении, не могли себе позволить два с лишним месяца курорта в здешних местах. Их возвращение отдавалось по городу парой дней неистовых гульбищ, а потом все затихало – морячки проходили медкомиссию, подтверждая свою пригодность к службе Родине на дальних рубежах торгового флота. Марк тоже был в завязке, но страсти от этого не утратил. Мы встречались у него дома, или на борту «Марселя», если только он гарантировал, что у наших встреч не будет свидетелей. Хотя я периодически замечал, выходя на палубу, как по ней шатается Федор, мучаясь бездельем и делая вид, что не видит нас в упор. Каким бы долгим ни было то лето 1977, и оно подходило к концу, а потом в один день схлопнулось до секунды. Вечером того дня Марк запросто зашел к нам. Попрощаться. - Здорово, фартовый… Я открыл дверь, и он шагнул в прихожую. - Держи… Он протянул мне здоровый двухкассетный Панасоник, о котором я, на фоне происходящего между нами, уже успел забыть. - Благодарочка… Он потрепал меня по волосам. - Завтра уходим… - Я помню… И пока никто не видит, я повис у него на шее. - Да, и вот еще, - он протянул мне небольшую книжку в белом переплете. Книжка за авторством некоего француза с нечитабельной фамилией, под названием «Erast et Eromen». - Что это? - Прочтешь – узнаешь, - улыбнулся он. - Я не читаю по-французски. - Есть повод научиться, - подмигнул он мне. - Юр, кто там? – крикнула мама из гостиной. - Марсель! - Здрасте, теть Вер. Мы оба явились пред ея очи. - Что ж не предупредил! Звони матери, сейчас посидим. Через полчаса тетя Роза поспела к уже накрытому столу, а ближе к полночи мы с Марком ушли в порт. Он попрощался с матерью. - Вот только вернись мне еще раз, - погрозила она ему пальцем и заплакала. Он опустился возле нее на пол и ткнулся лбом ей в колени. А потом мы снова шли дворами сквозь нетипичный для Одессы об эту пору туман. В утробе «Марселя» было битком народу, и мы остановились на палубе, как раз за тем самым злосчастным подъемником. Только теперь здесь кругом стояли контейнеры, и даже случайно оказавшийся на палубе морячок вряд ли срисовал бы наш дует у самых ограждений. Конечно, мы не могли не воспользоваться ситуацией. У меня об этот контейнер стерлась спина, пока Марк неистово трахал меня подхватив под колено. А потом мы долго молча прощались. Просто прикасаясь друг к другу, просто глядя друг на друга. Я не требовал верности, я просил о возвращении, а он будто читал мои мысли. - Все возвращается… Земля круглая… Я точно знаю… - Я прям тебе верю… Еще раз поцеловать его и уйти. Той же дорогой вернуться домой, глотая постыдные дурацкие слезы. Хорошо, что в тумане их не видно, да и некому смотреть. Проснулся я поздно с тяжелой головой, залил в себя кружку чаю и отправился в порт. Зачем? Что за мазохизм такой? Пустоту на том месте, где еще вчера стоял «Марсель», я чувствовал, как рану… Я прикрывал глаза и вспоминал его контуры, я мог нарисовать его от руки в мельчайших деталях. Вот тогда и предопределилась, вероятно, моя будущая специальность и выбор высшего учебного заведения. А еще я стал брать уроки французского. Андрюха успешно поступил в аспирантуру и теперь внимание семьи было полностью сосредоточено на моем образовании. К зиме я подал заявление в Одесский Морской, взял в библиотеке нужных книг, а в школе подналег на физику и черчение. Мой французский тоже прогрессировал. Меня учила мамина клиентка – молодая учительница, которая, по-моему, питала ко мне еще какой-то особый интерес, только совершенно безответно. Вообще-то в пору полового созревания, я, конечно, провертел в стене сортира дырку с обзором импровизированной примерочной в маминой комнате, но всегда подходил к этому процессу очень избирательно и под грифом «совершенно секретно». Мои школьные приятели, догадываясь о моих возможностях, даже деньги предлагали за такой аттракцион, но им всем было отказано. Репутацию семьи надо беречь. К семнадцати годам мне это стало и вовсе не интересно. Да и приоритеты, по-моему, поменялись… Я, конечно, не шарахался от женского пола, но и особой активности не проявлял, ссылаясь на занятия в связи с грядущим поступлением. Единственной женщиной, которая продолжала вызывать во мне интерес, была Марина. Наверное потому, что на ее губах оставались отпечатки его поцелуев, а на бедрах следы его рук… Встречаясь время от времени, мы никогда не говорили о той июньской истории, но совершенно отчетливо молча помнили о ней. Разумеется, она и предположить не могла, что я был с Марком в еще более интимных отношениях, чем она сама. Но мы оба знали, что он ее трахал. И это знание укрепляло ощущение, будто нас трое. Но, конечно, эти отношения не могли заменить мне его… Жизнь состоит из связанных между собой событий. Изучение иностранного языка, оказывается, может влиять непосредственно на либидо. Это открытие вселенского значения я сделал, когда, наработав некую лексическую и грамматическую базу, взялся за книжку в белом переплете. Автор описывал одну из особенностей взаимоотношений между мужчинами и мальчиками в античном пантеоне и около него. Я многое узнал о Зевсе и Ганимеде, Патрокле и Ахилле, Геракле и Адонисе, Аполлоне и Гиацинте, а также об Александре Великом - такого, чего не писали в советских книжках. Это был первый слабый звоночек в достаточно консервативной тогда Франции, к развитию темы подобных отношений. Автор тоже во многом был консерватором, в том смысле, что осуждал таковые отношения, если они имели корыстную подоплеку, а также заявлял об участившихся случаях мужской проституции. Участившихся случаях чего?! Мне – комсомольцу читать это было диковато. Но я упорото читал. О смысле слов, отсутствующих в словарях, я догадывался из контекста. К тому же, благодаря Селецкому, я владел некоторыми идиоматическими выражениями. Тогда же, на этом фоне, я осилил «Илиаду». Перевод, как я мог догадаться, тоже был местами кастрированный, но других вариантов в СССР не было. Не иначе как под влиянием культурной составляющей, мои юношеские фантазии и сны наполнялись несвойственным им ранее содержанием все больше. Весна 1978 пришла рано и сразу превратилась в эпоху ожидания лета. С мая месяца я регулярно ошивался в порту, чтобы знать заранее, когда «Марсель» зайдет в бухту. И вот, наконец, с датой определились. Как раз на следующий день я должен сдать последний экзамен, а потом можно провалиться в эту бесконечную свободу, где два месяца, как вечность. В тот день я с утра торчал на пляже, не столько загорая, сколько вглядываясь в дымку на горизонте. Рядом о мной группа курортников сгрудилась возле катушечного магнитофона, с замиранием дыхания ловя каждое слово великого одессита – Михаила Михайловича, и временами взрываясь смехом. Пару раз зрение выдавало мне реальные миражи. Ничего удивительного – жара плюс запредельная концентрация внимания. Я расслабил глаза, прикрыл веки и уснул, лежа головой к морю. Проснулся я от гудка ролкера, уже заходящего в порт. Я вскочил, как подорванный, и, на ходу запрыгивая в короткие летние брюки, выбежал на набережную. Спринтерским бегом я преодолел необходимое расстояние минут за десять и органично вписался в толпу встречающих. На самом деле из грузовых так встречали только «Марсель». Приезжали жены, да еще и с детьми, чтобы вразумить, а то и пристыдить безответственных отцов, которых по десять месяцев в году носит черт знает где, но и из двух на суше, дома их не дождешься ни дня. Посему таковых выхватывали прямо при приземлении и увозили в родные пенаты. Некоторых встречали какие-то девчонки, некоторых друзья, ну и местные подпольные предприниматели устремлялись в порт с тем, чтобы выяснить прейскурант на привезенную контрабанду. После того, как отцов семейств сдавали родне, как военнопленных, на пирсе становилось посвободнее. К подпольным негоциантам выходили несколько парламентариев и, обговорив детали, те тоже расползались по городу. Многих из оставшихся на борту ждали друзья и подружки, к ним-то они и спускались, или разбиваясь на особые компании, или, сливаясь в одну. Другое дело, что в полное распоряжение команды судно переходило только после окончательной разгрузки, а до этого было еще два дня. В прошлом году Марк провел эти два дня дома. И благодаря этому вытащил меня с того света… Тогда все это было случайностью, а теперь я намеренно ждал его на берегу. Но вот уже все разбрелись, а он так и не спустился… Может он и правда решил остаться? Меня перевернуло от этой мысли, и именно в этот момент мне на плечо легла рука. - Здорово, фартовый… - его дыхание обожгло шею. Да. Это все, что я хочу слышать, все, что я хочу чувствовать и знать. Я глубоко вдохнул и мне показалось, что запах моря стал отчетливей и резче. На выдохе я резко обернулся и замер, неимоверными усилиями сдерживая себя от того, чтобы вот прямо сейчас бросится ему на шею. Бывают взгляды откровенней поцелуев. Этот случай был именно такой. - Я скучал… - наконец выдохнул он. - Да ладно! У тебя же в каждом порту по мальчику. - Не во все порты я захожу так глубоко. Вот, сука, знает, что сказать! - И не во все возвращаюсь… Только в наш… Всегда… Он улыбался, явно намекая мне на мою исключительность в списке его эротических похождений. Это была такая игра в «верю – не верю». Всегда… И я поверил. - И куда ты сейчас думаешь? - Почему я? Мы… - И?- с вызовом спросил я, явно кокетничая. - Я еще не думал, но сейчас что-нибудь сообразим. Мы вышли на набережную и для начала примкнули к целой банде, возглавляемой Федором, который за этот год, по-моему, стал еще здоровее. Что, кстати, к Марку тоже относилось. Спустя полчаса Марсель отошел пошептаться с каким-то поддатым местным, а когда вернулся победно подбросил на ладони связку ключей. - Готовься, фартовый, сейчас в море пойдем… Неожиданно так. Но с ним я был готов пойти и в море, и за море. Ключи оказались от катера Береговой Охраны, а поддатый местный – ее начальником. Вот так запросто ему доверяли такие вещи. Это я еще не знал в обмен на что он их получил. Хотя, если б знал – все равно бы подписался с ним. Катер болтался у мола рядом с пляжем. Мы бодро запрыгнули на борт. Марк проверил горючее и прочие датчики, и мы стартанули в открытое море. - Куда мы? – поинтересовался я исключительно из спортивного интереса. - Вперед, - улыбнулся он, поставил штурвал на прямоход, развернулся и прижал меня к стене. Мы закончили на борту под открытым небом, отойдя от берега уже километров на пять. Бриз наполнял легкие вместе с дымом. Я периодически дергал у Марселя папиросу, и выпускал туманом в небо, уже усыпанное звездами. Как выяснилось на борту хранился внушительный запас алкоголя, и мы воспользовались этим обстоятельством. Бутылка вина улетела незаметно. - Как ты тут? – спросил Марк, когда мы перестали лизаться, как одержимые. - Охуенно, - усмехнулся я. - Много девок перетрахал? - Мог бы больше. - Что так? - Скучно… - А Марина? - Марина это другое… - Почему? - Не знаю… Может потому, что ты был с ней… На рассвете Марсель посмотрел на компас и положил курс на остров, что напротив Лимана. - Зачем нам туда? - К нашей пользе и выгоде, - подмигнул он, и больше можно было ни о чем не спрашивать. Я просто безраздельно ему доверял. К острову мы успели подойти пока солнце не набрало полную силу – до полудня. Из достопримечательностей на представшем мне куске суши была военная часть, сорокаметровый маяк и остов святилища Ахилла. Символично… Кроме этого, на острове не было ничего. Даже деревьев почти не было. Наш пиратский дуэт пришвартовался с северо-востока. В части по случаю нашего прибытия началось заметное оживление, а уж когда мы вытащили на берег три ящика вина, пять пива и два водки, мне показалось, что ворота прям силою Господней вылетят. Но, все-таки, это была еще советская армия, которая не совсем потеряла берега, по сему встречающая сторона проявила политес. Капитан, лейтенант и двое рядовых вышли к нам парламентерами. Марсель предельно ясно объяснил старшему, с которым, видимо, ранее был знаком, что мы тут делаем, и наши сундуки с сокровищами были торжественно занесены на территорию части. За такую гуманитарную поддержку нас до отвала накормили в солдатской столовой. Я так хотел жрать, если честно, учитывая мою ночную программу, что радовался недосоленной перловке, как какому-нибудь заморскому деликатесу. Поспать бы тоже не мешало. Однако, в части это было запрещено, по сему нас отправили «на хутор» - так называли три хозпостройки по ту сторону забора в западной локации острова. Койка разнорабочего после суток без сна казалась чем-то исключительным. Марк залег на такой же напротив. Ногами к окну. В небо. Так я и потерялся. Он разбудил меня уже ночью. - Юр, ты живой вообще? - Да. А что? – я сладко потянулся. - Пойдем, окунемся. Окунемся – это мягко сказано. К морю можно было спуститься только по скалам. Иногда на них падал свет маяка, но все равно – это была еще та затея. И все-таки мы ее осуществили. Оказавшись в воде, я не успел проплыть и пяти метров – Марк поймал меня за плечи и привлек к себе. Не знаю где там были мои шорты, видимо, там же где его плавки. Я остро ощутил их отсутствие соприкасаясь с его естеством. - Юр… я соскучился… Услышать это и умереть… И я умираю. Умираю, пока он целует ключицы, пока притирается головкой к моей заднице. Он осторожничает, пытаясь минимизировать ущерб, но я не вынесу сейчас полумер. О чем и сообщаю ему, выдыхая куда-то в шею: - Я хочу сразу… его… И Марсель воет, подаваясь бедрами вперед. Я чувствую, как он снова рвет меня, я впиваюсь зубами в его шею, разделяя с ним эту боль, и не потому, что хочу ее причинить, а потому, что он хочет ее почувствовать. Его шипение и стон, он прижимает меня к себе изо всех сил, так, что мне больно дышать, и замирает, войдя по основание. Оглушающая вечность принятия. А потом время начинается заново, отсчитывая такты каждым движением его члена во мне. И море принимает эту… любовь? Пожалуй – да. И скалы скрывают нас от чужих взглядов. Я не помню сколь это было долго, но помню, как это было сильно. - Марк! – я выгибаюсь в его руках, как ивовая ветвь, оставляя морским водам свидетельство своего удовлетворения, одновременно ощущая, как пульсирует во мне его ствол. Меня покачивает. Покачивает море, и его руки. Я обнимаю его за шею, опустив голову ему на грудь, целуя под ключицей, туда, где черным змеем вьется татуировка – Левиафан, Великий Змей Морской, обвивающий спиралевидную раковину. Мышцы на его руках вздуваются, и он обнимает меня крепче. Еще какое-то время мы сидели на берегу, курили, смотрели в небо и разговаривали. Многое из наших разговоров я принял к сведению на всю жизнь. Это были странные полубратские-полублядские отношения с оттенком отцовской заботы и сыновней любви. А потом мы гуляли по древним руинам, по белым камням под звездным небом, и у меня захватывало дух, от сознания того, кому было посвящено это место, и от того, кто был здесь рядом со мной во плоти. Утром я спал долго. Окна выходили на север и солнце не беспокоило меня. Когда я проснулся, Марка в комнате не было, но стоило мне встать с кровати, как дверь открылась и он явился с подносом всяческой снеди, явно не из солдатской столовки. - С добрым утром. Пить пора, а мы не жрали. Он водрузил поднос на подоконник, и мы отобедали, чем Бог послал. - Вроде как шторм начинается. - Чайки и ветер? - Ага. - А сколько времени? - Ровно четыре часа… Двадцать второго июня... – напел он. - Какого? - Так двадцать второе и есть. - Какого хуя? Бляяяядь! – подскочил я, - мне надо в город! - Зачем? - У меня экзамен сегодня последний! Бляяядь! – я торопливо натянул брюки и майку, ожидая, что Марсель тоже проявит активность, но он невозмутимо отпил чаю из стакана и спросил: - Во сколько был экзамен? Действительно. Я беспокойно схватил Марка за запястье и посмотрел на его часы. 16-03. - Пиздец, - резюмировал я, обреченно вздохнув, - но в город все равно надо – там мать с ума сходит небось. Я не мог не пойти на экзамен. - Но не пошел. - Я обо всем забыл. С тобой… - я прижался к его плечу, - Отвезешь меня? - После шторма – отвезу, - он обнял меня под спину и поцеловал в висок. Таково было его влияние на меня – с ним я мог забыть даже о самом важном. - Иногда мне кажется, что ты не предсказываешь шторма, а вызываешь их… - Может так и есть, но не сейчас, - улыбнулся он, - Сейчас я бы с удовольствием подвис с тобой на катере, а здесь слишком много глаз. Но надо сделать дело, переждать шторм, и мы свободны. - Какое дело? - Да тут кое-что мне должны передать. Как выяснилось – в свободное от службы время, отведенное на досуг, здешние солдатики во всю окультуривали «не техническую» коноплю, время от времени обменивая конечный продукт на поставки алкоголя с большой земли. Терруар и монашеское уединение на острове вполне этому способствовали. Кому ж этим было заниматься, как не начальнику Береговой Охраны? Марсель довольно убедительно пояснил накануне почему сам не явился на остров, и компаньоны нашли его пояснения удовлетворительными. Однако штормило до следующего утра. Из части дали позвонить матери, которая, успокоившись тем, что я в порядке, отчесала меня за отсутствие на экзамене так, что мне хотелось провалиться в преисподнюю. Но с другой стороны – вся эта история чистейший случай, он выпал мне, чтобы я почувствовал себя героем какой-то пиратской саги, все это контрабандистское движение добавляло адреналина. Это было настоящим приключением. Что такое экзамен рядом с этим? Вероятно, Марк был на той же волне. Утром двадцать третьего, когда мы отплывали на землю, он попрощался с командиром части, запрыгнул на катер и позвал меня: - Ну что, Джим Хокинс, поднимаем якоря! До Одессы мы добрались нескоро, пользуясь абсолютной неприкосновенностью борта Береговой Охраны, на котором под спудом спасательных кругов и прочего хлама, лежал увесистый мешок с верхними соцветиями. Надо признаться, что, когда мы сходили на берег, задница немного побаливала. Но это ощущение оставалось вторичным – я все еще был под впечатлением от самого путешествия. Пришвартовались мы в тихом месте за дальним пляжем. Там нас уже встречали специальные люди из БО. Марсель сдал им судно вместе с трофеями, и мы налегке направились в город. Ну, как налегке – Марк отсыпал себе за услуги полный карман. Небо над городом подергивалось знойной сиреневой дымкой. Прощаться не хотелось, но нам обоим надо было домой по одному и тому же поводу – получить пиздюлей от собственных матерей: Марку они полагались за то, что вернулся снова, мне – за то, что вернулся не вовремя. - Знаешь, анекдот такой – дочка мать накануне свадьбы спрашивает: чего мне в первую брачную ночь-то делать, как себя вести? – а мать ей отвечает: - веди, доченька, как хочешь – все равно выебут. - Дважды актуально, - засмеялся я в ответ. «Марсель» в том году разгружался дольше обычного, или мне так казалось. Потом еще неделю на борту будет фестиваль по поводу открытия сезона, и там, как-бы, не потрахаешься. Дома у нас обоих были свои, так что тоже не вариант. Оставалось – море. И он было наше – без границ. Мы брали на прокат катер, уходили далеко, типа рыбачить. После весь «улов» мы приобретали на берегу. А вечерами на дальнем пляже, почти заброшенном, мы уходили по косе, что тянулась от берега в сторону горизонта, и на самом ее обрыве, не отрываясь друг от друга, падали в небо… У меня были именно такие ощущения – падение в небо. Это когда ты кончаешь и видишь его над собой. И я смотрел во все глаза. Как раз тогда, в одну из ночей, близко-близко к нам подплыла стая дельфинов. Я видел их раньше, рядом, но не так. Только однажды в детстве, мне удалось коснуться одного – всего несколько секунд, провести рукой по его гладкому боку, и он ушел в море. Когда я рассказывал об этом взрослым, мне не верили, говорили, что кто-то надо мной подшутил, что дельфины не заходят так близко к берегу, где плещется куча отдыхающих. Я уже сам не был уверен иногда, что это правда произошло. Но я запомнил то чувство восторга, будто от этого существа исходили какие-то особые волны. Чего? Покоя. Что я мог знать о покое в том возрасте, когда нет никаких проблем? Но именно так я их ощущал. Я как раз висел на плече у Марка, пытаясь отдышаться, чувствуя, как ходит его грудная клетка, качая кислород, когда он указал рукой в сторону горизонта. - Смотри… Дельфины играли в воде, мраморными дугами вычерчивая арки на фоне звездного неба. Они были так близко, что брызги долетали до нас. А потом начался какой-то сон. Вода вокруг будто кипела, я нырял и видел при лунном свете сквозь ее толщу силуэты упругих мощных тел этих удивительных животных. Как сказочные морские единороги, они являлись редко и не всем. Но то, что происходило тогда – я никогда не читал и не слышал ни о чем подобном. Они танцевали вокруг нас, позволяли прикоснуться, подплывали снизу, играючи выталкивая из воды. И чувство восторга нарастая становилось возбуждением. Вода успокоилась, дельфины ушли на глубину, будто сознательно оставляя нас друг с другом наедине. Волны едва дрожали, пронизанные вибрациями, заговоренные дельфиньими криками, и небо снова взрывалось звездами. Потом, когда нам открылись иные возможности, мы пользовались ими при любом удобном случае, у Марка дома или на борту, и каждый раз это был ураган, шторм, но та ночь стала одной из самых крупных жемчужин в ожерелье сменяющихся летних ночей. Ожерелье, опутавшем нас, как колдовские звездные путы. Но не сексом единым. У нас с Марком была глубокая внутренняя близость, там, где мы не совпадали, мы идеально дополняли друг друга. Мы оба были постоянно на каком-то кураже – я возбуждал в нем этот кураж своими юношескими выходками, а он уравновешивал мой своим жизненным опытом. Нам никогда не было скучно вместе. Я наблюдал за ним, прислушивался к нему, я делал выводы из того, что он говорил и как действовал в разных ситуациях. Помню как-то мы поднялись на борт и уж было собрались интимно провести время, когда Федор, против своего обыкновения не замечать нас в такие моменты, подошел и предупредил: - Там Колька вернулся… - Чего это? – поинтересовался Марк. - Да что-то у него там с егошной не заладилось… -Ну, пойдем поддержим, - подмигнул мне Марсель. Колька оказался чернявым таким жилистым парнем годами где-то около четвертного. Я совсем не помнил его по прошлому году – видимо лето он проводил с семьей, с женой… или кем там она ему была, а вот теперь вернулся на борт. Вид у него был такой, будто он пережил собственную смерть. После серьезных потрясений люди иногда ведут себя, как контуженные, вот и Колька выглядел именно так – растерянный, немного заторможенный и, сразу видно, очень несчастный. - О, Микола! – начал Марсель, очень убедительно делая вид, что ему ничего не известно о Миколиной драме, - Здорово! Хорошо, что приехал. Тот ответил на рукопожатие, но как-то не то что б весело. - Давай за зустрич. Что там, ром остался? – спросил он сидящего тут же в кают-кампании Федю. Федор утвердительно кивнул и полез в бар за бутылкой. - А эт сосед мой, Юрка… Как у него это естественно получалось – переключать тональность поведения. В тот момент, глядя на нас, ничего другого и на ум бы не пришло – ну да, вот соседи приятельствуют. Только Федор, должно быть, был в курсе за то, что это не совсем так… Но он никогда ни словом, ни намеком не допустил утечки информации. Под ром зашли кубинские сигары, которыми Родина была завалена со времен Карибского кризиса. На самом деле лучшие в мире. Тогда я и научился их курить. Вообще количество моих пороков росло прямо пропорционально развитию моих способностей. Неплохо выучить французский и тут же научиться курить сигары, успешно сдать экзамены и тут же сдаться вот этому мужику, что сидит напротив. Вступить в комсомол и поучаствовать в контрабанде легких наркотиков. Это было очень в моем стиле. «Мы все учились понемногу…» Пока я размышлял на эту тему, Марсель подливал Николаю рома и плавно подводил к тому, чтобы тот сам заговорил о своей проблеме, когда будет готов. В смысле коммуникаций он был просто богом. Да и не только в смысле коммуникаций… И вот Миколу, наконец, прорвало. - Ну… она говорит – что это за жизнь, дома тебя не бывает… - Так знала на что шла. - Наверное не знала… - А гроши? Где еще в Союзе можно столько поднять? У нее ж не жизнь, а рай на земле, надо понимать, что это просто не дается. - Она понимает, но… она не готова. - К чему не готова? И вот тут Колян сказал самое главное: - Ждать. По тону было ясно - уже не дождалась, а по взгляду так и тем более. Марк опустил руку ему на плечо. - И так бывает. А как ты до нее жил? Парень потер ладонями лицо, как-то весь напрягся, а потом выдал: - Я не помню… Вот это его зацепило... - Так вспоминай! – Марк ударился о его стакан своим, - Как-то ж жил. Кем-то ж был ты. - Моряком… - отстраненно ответил Коля и отпил полстакана не поморщившись. - Так и будь моряком! А у моряка всегда все наладится. - Я ее люблю… - Тшшш… - прошипел Марсель, - а то услышит… - Кто услышит? – Колян даже встрепенулся, вынырнув из своего ступора, и Марк тут же подхватил его, чтобы не дать снова провалиться в пропасть отчаяния. - Судьба, - Марсель улыбнулся улыбкой Гермеса – улыбкой мудреца и афериста, - Она ревнивая – Судьба. Она часто разводит нас с теми, кому мы это говорим. - Это несправедливо, - горько выдохнул Коля. - Отчего же? Женщины, друзья, враги – все приходят и уходят, и только твоя Судьба с тобой от рождения до смерти. Она раньше, чем память и дольше, чем мать. Не знаю, курил ли Марк кроме сигар что-нибудь еще, но меня просто потрясла эта мысль. Я слушал очень внимательно. Я очень серьезно думал над тем, что слышал. Микола тоже, судя по всему, охуел от такого открытия и подвис, осознавая смысл сказанного. - Не жалуйся на Судьбу. Она отворачивается от тех, кто на нее жалуется. - А если больно? - А если больно – выпей. Пей да гуляй пока не пройдет. - Хорошо сказано, - подытожил Федор, - К барьеру! Он разлил еще рому, и мы чокнулись так, что он выплеснулся на стол. После я часто возвращался в памяти к этому разговору и запомнил его на всю жизнь. А экзамен я сдавал уже в августе. Принимал его ректор, муж маминой клиентки. Он меня, конечно, пожурил, за то, что первый после отпуска рабочий день вынужден был посвятить мне. Ну, во-первых, все-таки не задаром, а во-вторых, он остался удовлетворен моими знаниями, и в порядке исключения я был принят в Морской. Как раз на следующий вечер «Марсель» уходил в море. Я вот помню, что вечером почему-то… Обычно суда отплывали с утра. Мы стояли на пирсе будто на краю пропасти. Меня захлестывали эмоции – еще почти целый год не будет наших сумасшедших встреч, не будет его рук на моих плечах… Прошедшее лето позволило мне убедиться, что моя привязанность к Марку стала чем-то большим, чем просто привязанность, и меня распирало от желания сообщить ему об этом. Но я помнил его слова: «Судьба ревнива, она разлучает нас с теми, кому мы это говорим». Поэтому я промолчал, только впился в его плечи на прощание, пока мы целовались за подъемником в кромешной темноте. На первом курсе, да уже по осени, я завел в институте массу знакомств. Жил я со своими, но благодаря этим знакомствам, имел коечный резерв в институтской общаге. Иногда я пользовался им для интимных целей, приглашая подружек, а иногда и по прямому назначению – просто оставался спать после наших студенческих вечеринок. Только Марину я никогда туда не приводил… Не смотря на свое вольное поведение, я был на хорошем счету – просто все надо делать с умом. В той же общаге я отметил свой восемнадцатый День Рождения. В пятницу мы начали гулять сразу после занятий, а в субботу я отмечал дома со своими. Конечно, пришла Роза Селецких и принесла мне неожиданный подарок. Ей пришло письмо от Марка. В конверт было вложено послание и для меня. Поскольку всю почту из капстран проверяли на предмет госизмены и прочего, Марк лаконично написал на открытке с видом на Марсельский порт: «С Днем Рождения, фартовый! Живи ох…но!» И это был самый драгоценный подарок, наверное… В прошлом году он мне не писал. Да и в этом не частил – особенно писать-то было ничего нельзя о том, как Запад «разлагается», а уж про их приключения – так и тем более, но я чувствовал, что он помнит и думает обо мне. Особенно явно я чувствовал это рядом с морем, посему иногда стоял на берегу, подолгу впитывая его холодное дыхание, ожидая времени, когда оно потеплеет. Во всем колесе года все живое на земле больше всего ждет именно его. Весна обязательно и предсказуемо приходит, но совершенно непредсказуемо себя ведет. Каждый раз по-разному, но от нее всегда отрывает голову. Вот и мне отрывало, как ни старался я учиться, гормоны брали свое. Плацдарм в общаге я все чаще использовал не по прямому назначению, а под утро засыпал за столом с тетрадками. Но, наконец, все зачеты были успешно сдадены, репетиторша по французскому, все-таки, уложена в постель, (и, как выяснилось, по-французски она умела не только говорить), а впереди вырисовывалось еще одно сумасшедшее лето. Его контуры обозначились на горизонте вместе с силуэтом судна, которое я снова ждал на берегу. На сей раз я не проспал и не опоздал, а просто пришел позже, чтобы не привлекать внимание прочих встречающих к своей персоне, да ну и поднять градус ожидания у одного из членов команды. Мне это удалось. Я стоял в стороне, опираясь спиной о дерево, оставаясь ненавязчиво заметным, когда по опустевшему пирсу ко мне подошел Марк. - Ну и где тебя носило? – улыбнулся он, пожав мне руку. - Тебя носило дольше, - парировал я. - Верно, - соглашаясь пожал он плечами. И снова все завертелось в какой-то, блять, нескончаемый фестиваль молодежи и студентов. На борту «Марселя» хранился целый архив фотографий экипажа, отражающих весь колорит его заморских странствий, и к каждой, разумеется, была привязана своя история. Эти истории лились в кают-кампании ночи напролет, я слушал их с интересом, но мы с Марком использовали любой шанс, чтобы остаться наедине. Препятствия к этому только разжигали страсть. Иногда до такой степени, что все случалось быстро, жестко, но потом повторялось, будто в замедленном кадре – долго, тягуче. Однако, коробка с фотографиями не давала мне покоя. Мне очень нравилась одна больше других. На ней был запечатлен Марк в Марсельском порту, в тельняшке, спущенной с левого плеча и с бутылкой пива в руке. Что-то было особенное в этой фотографии. Как-то особенно он с нее смотрел. Мне бы хотелось оставить ее у себя, но архив был неприкосновенен. - Слушай, а негативы остались? – как-то спросил я его, снова роясь в коробке. - Не знаю, - пожал он плечами, - Надо Миху механика спросить. Миха механик действительно откопал в своей каюте пленку. - С возвратом, - вручил он мне ее, - и так особо не отсвечивай. - Я сам печатаю. - Хорошо, не потеряй. - Не сглазь. Я собирался в выходные запереться в ванной и сделать себе копии, но с утра зашел Марк и я обо всем забыл. Вероятно, моя растерянность на фоне влюбленности, стала заметна со стороны. Видимо, поэтому мама решила, что мне пора съездить в Ильковку. - Дед там баню строит, вот помог бы ему. А то до осени не успеет. Никогда не спорил с матерью, но уехать в конце июля – значит потерять минимум неделю. Минимум неделю не видеть его… - Я подумаю. - А что тут думать? - Я подумаю, мам. Вечером мы с Марком сидели на пляже, рядом с немногочисленной компанией морячков. - Ты чего такой? – слегка толкнул он меня плечом. - Мать в Ильковку к деду отправляет, - вздохнул я, - А там делов на неделю не меньше. - А чего там? - Дед баню строит. Там дядька один помощник и племянник сопляк. - Хочешь, поедем вместе? Быстрее управимся. - Ты серьезно? - Ну да. Сменим обстановку. Как мне самому это в голову не пришло? Я был уверен, что мама инициативу поддержит. Следующим утром мы стояли у вокзала с битком набитыми дефицитом сумками. - Вечером в Виннице будем. - Хорошо. В гучномовець объявили, что наш поезд прибыл к третьему пути, и мы бодро направились к широким дверям, над которыми должно было быть написано «К поездам», но в связи с утратой, по неясным причинам, символа «о», посыл для мужской части отбывающих курортников становился прямо-таки ободряющим. Мы не стали выебываться и взяли плацкарт. Все равно в советском поезде днем не потрахаешься даже в спальном вагоне. Не стоило рисковать репутацией. Принимая во внимание способность Марселя закручивать вокруг себя целые вселенные, неудивительно, что к обеду едва ли не весь вагон превратился в вагон-ресторан, да еще и с музыкой. Мужики наперебой дергали друг у друга гитару, женщины доставали и метали на стол неизменные вареные яйца и холодную курицу, дети вдоволь объедались сладостями, кто-то что-то наливал… Таким балаганом мы добрались до Винницы. Хорошо, что там мы сходили одни, иначе еще и весь город гулял бы до утра. А так – город благополучно засыпал. Мы взяли чего-то пожрать в дорогу в вокзальном кафе и пересели на электричку в сторону Ильковки. Мы сидели рядом спиной к спине, закинув поклажу на багажную сетку. В светлом, как Архангел, вагоне кроме нас почти никого не было, а за окнами проносилась непроглядная ночь, и она казалась мне волшебной. Марк гадал кроссворд в забытой кем-то на сидении газете, и временами задавал мне вопросы, а временами, вспомнив о чем-то в тему, рассказывал истории. Я слушал, потом дорожная усталость брала свое, и я проваливался в полудрему, и снова просыпался и снова слушал. Состав нес нас сквозь ночь, и мне хотелось бесконечно долго вот так ехать с ним все равно куда. Однако, Бесконечность – это умозрительная абстракция, а платформа близь Ильковки – вполне материальная вещь. На ней мы и встречали теплый июльский рассвет. - Дело за малым. Пройти через рощу, мимо церкви, потом полем вдоль леса и мы на месте. - Наговорил – до Амстердама, - улыбнулся Марсель и закинул сумки за спину, прихватив одну из моих. - Хорош! Я сам! – попытался возмутиться я. - Сам ночью будешь, - шепнул он мне на ухо, и я на несколько секунд замер на месте, осознавая услышанное, пытаясь умерить свои фантазии. Я догнал его возле рощи, а через полчаса мы зашли в село. У всех местных были хозяйства, посему в пять утра жизнь уже во всю кипела. Пока дошли до дедова дома я перездоровался, а Марсель перезнакомился с половиной сельчан. Опять же, женский пол, сосредоточил на нас все свое внимание, не зависимо от возраста. Старухи смотрели на него, как на молодого вола и наверное прикидывали насколько его мощности были бы полезны в хозяйстве. «А дочка вышла за полудохлого Стецька… Тьфу!» Замужние мамашки смотрели на Марка с досадой сознавая, что, возможно поторопились создавать семью. А девочки в самом соку о чем-то шептались, хихикали и отворачивались, как только он посмотрит в их сторону. И меня почему-то от этого распирала гордость. Это был такой безмолвный манифест на весь мир, для всех встречных и поперечных – это мой мужик! Дед точил косу во дворе, когда мы вошли в калитку. - О, онучик! – он оставил свое занятие и мы обнялись. - Здорово, дед. Рабочий десант, - пояснил я ему цель визита. - Вот это добре. Сколько помню себя, дед говорил на суржике, хотя знал соловьиную на уровне профессора. - Это Марк, сосед наш с Одессы. Дед пожал ему руку. - Борис Степанович. Крепкий парень – Марк с Одессы. Таких – треба. На крыльцо вышла бабка Богдана и чуть не задушила меня в объятиях. - Вы, мабуть, голодные! И тут же на стол полетели блины, пампушки, вареники и прочее. После столь обильного завтрака, лучшее, что можно было сделать – это залечь спать. Так мы и поступили. Мы спали в дальней комнате, тени от кустов олеандров защищали от солнца и жары. Кстати, как это у бабки в здешних широтах олеандры прижились? Они, так-то, ядовитые… Всегда подозревал, что она ведьма… Бабця разбудила нас в полдень. Пока сухо по жаре мы накидали сена под навес сарая. Дед на земле, как Марсель на море, делал довольно точные прогнозы и вот-вот ожидал дождя. После обеда мы пошли на реку. Зной стоял такой, что дрожал воздух, и белобокие хатки села казались запечатленными на картине широкими аляповатыми мазками. Водичка была что надо. Здесь били ключи, и если нырнуть поглубже можно было почувствовать, как тебя охватывает холод, а потом сразу вверх, пока конечности не свело и мотор не стуканул. И, вот тогда, выйдя на берег уже не чувствуешь так жары. И целоваться под водой, на взлете… А потом лежать на песке. Рядом. Смотреть в голубое небо без единого облака, и быть счастливыми… Солнце клонилось на закат, жара начала спадать, мы еще раз окунулись и вернулись домой. Дед нашел нас пригодными к столярным работам, а именно распилке бревен на баню – фундамент уже был заложен, а над ним возвышалась капитальная такая печь, оставалось поставить сруб. Мы пахали как рабы пока не стемнело. За ужином дед уже накоротке обсуждал с Марком конструкцию банной печи, как он все продумал и какой должен быть результат. Марсель поддерживал полет дедовой инженерной мысли, время от времени подливая вина. Выпить дед любил, но дело знал. Когда каждый день встаешь в пять утра, а то и раньше, особо за ужином не засидишься. А вот от нас с Марком утром как раз никакого проку не было. Бабка снова постелила нам в дальней комнате, но ночью мы сбежали в сарай, под навес, куда накануне Марсель накидал целый сеновал, прихватив с собой бутылку вина, и затащив лестницу наверх. - Никогда не трахался на сеновале, - улыбнулся я, когда он повалил меня на лопатки, - А ты? Марк склонился надо мной, и на дне его глаз полыхнула нездешняя какая-то искра, взгляд помутился, и он выдохнул мне в лицо: - А я не помню… И он не помнил. Не помнил себя, и меня заставлял себя не помнить. Неужели это меня два года назад смущали обжимания во дворе родительского дома? Теперь я трахаюсь с мужиком в дедовом сарае и прекрасно себя при этом чувствую. Даже более чем… За возможность такого досуга ночью, днем мы отрабатывали у деда на хозяйстве по полной программе. К выходным подтянулись еще дядька с племянником и работа пошла быстрее. Марселя на ту пору уже знали все в селе. Девчонки нарывались на более близкое знакомство, но он вел себя с ними целомудренно сдержанно, и мне это льстило. Он мой… Я чувствовал это каждую ночь. Каждую ночь после, он благодарно целовал меня и терся щекой о щеку. Довольный наебавшийся кобель… - Колючий… - выдохнул я и отстранился, едва улыбаясь. - Утром побреюсь. Ради тебя. Марк смотрел на меня, подперев голову рукой. - А на что еще ты готов ради меня? – конечно, это все были шуточки, но мне хотелось услышать ответ. - Ну, наприклад, ради тебя я продался в рабство твоему деду… Я не выдержал и засмеялся, а внутри трепетали бабочки. - А еще? – не унимался я. - А еще, - он склонился близко-близко, - еще я не лижу никому кроме тебя… Сука! И опять этот полубезумный взгляд с искрой на дне пропасти, и ощущение собственной своей для него исключительности, собственной принадлежности ему. Прошло чуть больше недели, а мы успели сделать значніше, чем планировали: во-первых, дед принял баню. Принимал придирчиво, как областная комиссия, но остался ей доволен. Во-вторых, Марк поправил забор, сарай и погреб. Бабка не могла на него нарадоваться и как-то за столом сказала: - От би нашiй Оленцi такого нареченого, як Марко! - Да какой из меня наречений, я в море все время… - будто оправдываясь ответил он и украдкой посмотрел на меня. Да, Оленцi тут ничего не светит… А еще, в самую жару мы водили купать лошадей. У деда был черный метис Гопак и серая в яблоко Хабанера. В общем-то хозяйственной необходимости в лошадях не было, но дед любил, да и нам они были в удовольствие, мы рассекали без седла по воде вдоль берега, разбрасывая серебряные брызги. Как бы ни было хорошо в этой сельской идиллии, нас обоих звала Одесса-Мама. Я чувствовал, как Марк начинает задыхаться без моря. Человек-амфибия… А ведь правда – так подумать, он же всю жизнь либо в море, либо рядом с ним. Уезжали мы на закате. Бабуся нагрузила нам, по обыкновению, всяких варений, солений, домашнего вина и пшеничного дистиллята, свежих ягод и еще всякой всячины. Нагрузила от души, приняв во внимание, что нас двое и возложив надежды на мышцы Селецкого. Задачу несколько упростило то обстоятельство, что дядька подбросил нас до станции на машине. А дальше – электричка, наполненная возвращающимися в город дачниками, вокзал и полуночный плацкарт. Две верхних полки. Мы сразу легли. Головой к окну – к ветру сквозь приспущенное стекло. Спiлкуватися с попутчиками снизу не хотелось, но и не спалось. Какое-то время я смотрел в потолок, слушая мерный стук колес, входя под него в какой-то транс, а потом повернулся и увидел, как в ту же секунду ко мне обернулся Марсель, положив под голову руку. Ничего не нужно было говорить, мы просто смотрели друг на друга, и все было более, чем понятно. Я не догадывался, не ощущал, я – знал. Знал, что он чувствует тоже самое. Залiзниця укачивала нас, как детей, за окном над лесом летел молодой месяц, ветер слегка трепал волосы, веки смыкались, но время от времени я открывал глаза, и Марк тоже поднимал ресницы. Будто можно слышать взгляд… Будто можно говорить без слов… Я уснул. И летал во сне. Чем ближе к Одессе, тем больше в вагоне было суеты. Около девяти утра я успел отлить до санитарной зоны и снова вернулся на свою полку, пропихиваясь сквозь сумки и чемоданы курортников, застывших в низком старте. Последние часа два поезд полз с минимальной скоростью, и я снова задремал, а Марк будто и не просыпался. Какой-же он все-таки красивый мужик… Из приятного полусна меня выдернул голос проводницы. - Одесса! Вот чего так орать? И так ясно, что не Тамбов. И почему у проводниц часто такие противные голоса? Марк сел на казенном матрасе и потер руками лицо. Мы дождались пока на перрон вытряхнутся суетливые курортники, и не торопясь подхватили сумки с бабкиными гостинцами. Наше возвращение отмечали на борту два дня. - Отвезу завтра мать к сестре. Не могу больше терпеть, - он прижал меня к стене под широкой аркой и поцеловал. Мы шли домой, обычным нашим маршрутом. Однако, иной раз, когда все кажется тебе обычным, происходят необычные вещи. Мы оторвались друг от друга за минуту до того, как позади нас у арки блеснул огонек – кто-то прикуривал сигарету. Потом в арке нарисовались тени – похоже, это были два довольно высоких крепких мужика. Не придав их появлению никакого серьезного смысла, мы двинулись дальше, но навстречу нам в арку вошли еще двое и преградили путь. Вот это ощущение – адреналин, разум инспектирует боевую готовность мышц и по телу прокатывается горячая волна, главное держать ум холодным, чтобы оптимизировать действия, использовать преимущества и выйти победителем. Альтернативы не рассматриваются. Пацаны были не местные – местные узнали бы Марка и близко бы не подошли, в таких кругах он тоже пользовался уважением, но эти были какие-то залетные, посему сразу же поинтересовались содержимым наших карманов. - Пацаны, не делайте глупости. Добром не кончится, - предупредил Марсель. Тут, стоящий позади парень попытался скрутить мне руки, но моментально ушел во тьму с просвистевшего мимо моего виска кулака Селецкого. Раз уж понеслась, я сам втащил еще одному, что стоял сзади, а он мне, потом мы сцепились в крепкий клинч, пока Марк разбирался еще с двумя персонажами. Как же он махался! Я едва заметил, как он выбил из руки одного нападавшего нож. Нож упал в метре от меня, мой противник его не заметил, я вывернулся из-под очередного удара, подхватил острое лезвие и в секунду подставил его к горлу своего оппонента, который, чего уж там, был сильнее. Конечно, я не думал его резать, но смотрел так, будто мне это ничего не стоит. Подставленный к шее нож в совокупности с боевыми успехами Марка, стал достаточным аргументом к вынужденной капитуляции моего спарринг-партнера – он поднял руки, давая понять, что оставил свои намерения порвать мне глотку. Я встал с асфальта, все еще направляя на него нож – хер его знает, что там на уме, но он не дергался, только оперся на левый локоть, правой рукой стирая кровь с лица – нос я ему все-таки разбил, а может и сломал. Двое его подельников тоже уже харкали кровью – один из них в коленно-локтевой позиции, а другой лежа под кустом во дворе у арки. Четвертый из тьмы так и не вернулся. Марк поправил порванную на плече тельняшку, отряхнул брюки, которые все-таки забрызгало кровью. - От же ж блядь! И подошел ко мне. - Ты как? - Охуенно, - усмехнулся я. Скула была разбита, колено и локоть я изодрал об асфальт, побаливали костяшки на правой руке, но в целом и правда было ничего. Мы пошли дальше, не прибавляя шагу, даже наоборот – я чуть прихрамывал. - Дай заценить, - Марк протянул руку и перехватил у меня нож, - Трофей, - улыбнулся он. - Вроде того. - Интересно, что это были за идиоты… Завтра Сене скажу, что на его поляне чужие пасутся. Сеня был крупным представителем преступного мира, крупным, но незаметным, как и все умные его представители. - Когда дерешься – смотри на руки. Тогда такие штуки не станут неожиданностью под ребром. Разумное замечание. На этом приключение было исчерпано, но какой-то неприятный осадок остался. Нет, не из-за полученных телесных повреждений, нулевой, в общем-то, степени тяжести. Меня переворачивало изнутри от мысли, что кто-то посмел замахнуться ножом на Него… Дома я тихо проскользнул в ванну. Брюки, похоже, восстановлению не подлежали. Приняв душ, я отважно обработал раны перекисью, от едкой боли строя себе в зеркале рожи и тихо шипя сквозь зубы. Много было эмоций, плюс несколько дней воздержания. Я никак не мог уснуть. Ну, разумеется, я думал о нем… Я помнил его отточенные четкие движения, он бил, как профессиональный спортсмен, как настоящий боец. Уделать троих мужиков своей же комплекции, при чем одного из них сразу, это дорогого стоит. Надо будет по осени пойти позаниматься на этот счет… Опыт уличных драк, конечно, оттачивает некоторые умения, но совершенству предела нет, а в жизни пригодится еще не раз… А Марсель отточенными четкими движениями не только дрался, но и трахался. Этому и была посвящена вторая часть моего вынужденного ночного бдения в кровати. Во что это вылилось, (в прямом смысле слова), догадаться не трудно. Марк сдержал слово и на следующий день увез Розу к сестре. Вернулся он к вечеру. Мы договорились встретиться в восемь в соседнем дворе. А еще он попросил меня взять с собой нож. - Такие штуки могут многое сказать об их владельцах, надо показать специалисту. Таким специалистом на Одессе был Сеня. Полноватый темноволосый полуеврей, который все время ходил в какой-то старомодной потрепанной шляпе, в любую погоду. Встретившись в условленное время, мы с Марком отправились к нему на Приморский. Сеня был дома один. В квартире стояла дикая духота и хозяин рассекал в семейных трусах больше похожих на гавайские шорты. Непривычно было видеть его без головного убора. Марк рассказал ему о ночном инциденте и показал нож. Сеня осторожно взял его за лезвие и пристально вгляделся в насечки на ручке. Повертел в руке, и вынес вердикт: - Похоже, Косолапый делал. Видишь – след ноги на лезвии выбит? Я присмотрелся и действительно разглядел едва заметную гравировку у основания. - А вот судя по ручке, это Криворожские. Тут он не стал пояснять ход своей мысли. Ну, ему виднее… Еще немного погостив, чтобы сделать этикет, мы с Марселем откланялись и пошли прямиком к нему. Я любил наши с ним остросюжетные экспромты на природе, но у собственной спальни были свои явные преимущества. Во-первых, нулевая вероятность спалиться. Ну, или очень близкая к нулю. Во-вторых, наличие душа, что, учитывая количество подходов за ночь, было очень востребовано. Ну, и в-третьих – горизонталь располагала к разнообразным грехам и экспериментам, на которые мы с удовольствием шли. Ту неделю мы практически не вылезали от Марка, ну разве до базара или магазина, чтобы не умереть с голоду. И это означало, что мы оба все больше ощущали все ближе надвигающуюся необходимость снова надолго расстаться. Только два дня на той неделе я отсутствовал – сначала бате надо было помочь кое-что сделать по дому, но к бате мы пошли вместе, а еще день пришлось убить на собрание в институте посвященное грядущему учебному году. После мы с ребятами немного посидели в сквере. Сокурсники активно делились впечатлениями на тему «Как я провел лето». Ну, все как обычно – один поймал двухметровую рыбу, другой перетрахал весь Тирасполь… - Юрец, а ты чего молчишь? - Да чего рассказывать? К деду в деревню съездил и всего делов. - От, блин, партизан! Ну, не хочешь – не говори. Хотя все уже замерли, чтобы слушать. Однако, получив внимание аудитории, я принялся травить анекдоты и, таким чином, як кажуть, слез с базара. Уже стемнело, когда я возвращался домой. В смысле – домой к Селецким. Заходя во двор, я заметил, как с другой стороны дома из этого двора вышла женщина похожая на Марину. Ее голубое платье мелькнуло в свете фонаря и она исчезла из виду. Я поднялся по внутренней лестнице, чтобы не привлекать внимания соседей – Пашина попадья никуда не делась. Дверь я открыл своим ключом. Марка я застал на кухне, в чем мать родила хлещущим холодную воду из бутылки. - Перегрелся? – спросил я, демонстративно бросив на стол ключи. - Угу… - ответил он, не отрываясь от горлышка. Я поймал себя на том, что заворожено смотрю на то, как ходит его кадык, и уже не так готов выебываться, как минуту назад. - Я не мог ей отказать… - наконец, выдохнул он, подошел ко мне, как ни в чем не бывало, и обнял за бедра. - Что так? – поднял я бровь. - Она очень настаивала, - он склонился и потерся щекой о мою. На меня пахнуло запахом секса. Нет. Не просто секса. Секса между моей первой женщиной и моим же единственным мужчиной. Башню оторвало полностью. Я обнял его за шею, другой рукой сжал его ствол, находящийся в приподнятом состоянии, и спросил: - Помылся уже? - Не успел. Глаза в глаза. Понимая, насколько это заводит нас обоих, чувствуя другого, как себя самого. Он набрасывается на меня, как бешеный зверь. Я не помню, как мы оказались в постели – сбившейся постели, пропитанной этим наркотическим запахом их тел. И он вставляет, жестко вставляет мне тот самый член, который только что был в ней. Дальше некуда. Это была какая-то агония страсти, мощная, как античная вакханалия. Абсолютно животная. Опустошающая своим финалом. И в этой звенящей посторгазменной пустоте, чувствовать его руки на бедрах, его дыхание на губах… Это была наша последняя ночь в доме Селецких. Наутро он поехал за матерью. До отхода «Марселя» в воды морския оставалось чуть больше недели. Будто у меня в сердце были установлены часы, и каждая секунда, означавшая приближение этого дня, отдавалась тоской. Как бы я ни старался быть на позитиве, скрывать это становилось все сложнее. Я слишком привязался к Марку. Даже больше, чем слишком. Настолько слишком, что он мог бы отчитать меня, как Колю, которого кинула баба, отчитывал в прошлом году. Он мог бы рассказать мне про Судьбу и еще много чего, но это не отменяло того факта, что я просто до одури его любил. И вот уже завтра… С утра как-то неспокойно колотилось сердце, и колени сводило от неопределенной тревоги. Интуитивно я пытался нащупать ее причины, но натыкался на самого себя, как на скалу. «Марсель» уже встал под погрузку, посему прощальная вечеринка прошла в ресторане гостиницы «Красная», которую местные на дореволюционный манер упорно называли «Бристолем». Полный банкетный зал, многие с семьями, табор такой получился. Весело конечно. Но я хотел другого. Еще хоть раз. Напоследок. Я вышел покурить, отошел подальше от толпы, гомонящей у входа, повернул за угол и остановился под пышной магнолией. Не больше чем через минуту из-за угла показался Марк. - Ну, что, фартовый, пойдем оторвемся. - Это куда это? - Сейчас узнаешь. Он потянул меня за руку к заднему входу в гостиницу. Там нас поджидал Вова – сотрудник местного сервиса, из тех, что носят чемоданы. Марсель был с ним знаком, а свои знакомства он использовал на сто процентов. Вова провел нас по лестнице на один из верхних этажей, потом пустым коридором вглубь, а потом остановился у единственной двери в довольно длинной стене и отдал Марку ключи. - Значит так, как девочки придут, проводишь их сюда. Давай, дуй на стойку. Не пропусти. Вова суетливо удалился, Марсель отпер дверь, а я задал закономерный вопрос: - Какие девочки? - Не хочешь девочек? Ну и не надо… - он затащил меня в номер и защелкнул замок изнутри. Я ответил на поцелуй, но как только он оторвался от меня, вопросительно на него уставился. - Я Вове про девочек напел, - он потерся о мою щеку своей, - Четвертной дал. У него жена третьего народила, он сейчас за гроши жопу готов продать. Номер люкс на ночь, типа девки приедут крутые, нужно встретить красиво. В этом номере, наверное, кроме Брежнева никто не останавливался… Я прыснул смехом. - Мотивирует… - Нет, правда, это резерв для партработников чуть ли не высочайшего звена. А теперь Вова ждет девочек внизу и будет ждать всю ночь. Номер действительно оказался отменным. В лучших традициях восточной Европы, не было совковых ковров и панелей на стенах, что-то похожее я видел, когда ездил в Прибалтику. И, вероятно, тут каждый день убирались – совковый же дух ковровых дорожек, пропитавший за шестьдесят лет все здание, сюда как будто не проникал. В гостиной на столике в ведерке охлаждались две бутылки шампанского в тени огромной вазы с фруктами. Я догадался, кто автор этого натюрморта. - Ты заранее подготовился? - Ну, да. Чтобы время не терять. И мы не теряли время. Упираясь локтями в изголовье кровати, я чувствовал, как движения его члена во мне выбивают из груди вместе со стонами эти иглы тоски и боли, что впивались мне в сердце последние недели. Оседлав его бедра, самостоятельно резко насаживаясь на его ствол, я чувствовал, как я насыщаюсь его силой. Марк тихо шипел сквозь зубы, откинувшись спиной на изголовье, горячо дыша мне в шею. Опрокинутый на лопатки, зацелованный до полусмерти, я стонал под ним и чувствовал, что больше не могу держать это в себе, и уже поднимаясь к пику, уже теряя связь с реальностью, я выдыхаю: - Марк… Я.. я… - но он ловит губами это слово, запечатывая рот поцелуем, а потом на финише, всего через несколько секунд, сам выстанывает куда-то мне в шею: - Я тоже… Я тоже… И откуда-то берутся силы крепко прижаться к нему и замереть. И хочется – навсегда. И эхо от этого «я тоже» … Я вообще люблю солнце, но в то утро я не хотел, чтоб оно всходило. Потому, что как только оно взойдет, делать вид, что мы еще ждем каких-то девочек, будет неправдоподобно. Но оно взошло. Ликвидируя последствия урагана в постели и ее окрестностях, мы все-таки успели еще раз перепихнуться. Около шести утра мы заперли номер и спустились в фойе, где за стойкой, дремал Вова. Марсель отдал ему ключи от номера. - А девчонки-то вас, похоже, кинули, - ехидно подмигнул Вова. - Ага, точно, - равнодушно ответил Марк, и мы пошли к нему. Роза уехала из ресторана едва ли не раньше всех. Не знаю, спала ли она в ту ночь или молилась о том, чтобы ее сын остался наконец-то во Франции, но выглядела она, как всегда безупречно. - Сыночек, делай свою судьбу, - благословила она его, поцеловав в лоб, а потом он ее обнял и они долго так стояли, чуть покачиваясь. Я затих в углу гостиной и мне хотелось чтобы эта немая сцена продолжалась как можно дольше, тогда он дольше будет рядом… Марк прикрыл веки, будто входя в какое-то неизвестное науке состояние, и в этом состоянии он что-то принимал от матери… Не знаю, как объяснить… а потом открыл глаза и оторвался от нее. Будто снова пуповина оборвалась, которая когда-то связывала их. Я так остро это почувствовал, что невольно вздрогнул и шумно вдохнул, разрушив окончательно морок, как дым зависший в гостиной. - Ну, вы уже уходите, Слава Богу, или остаетесь, не дай Бог? - Роза Ефимовна настойчиво направила нас к двери, - Долгие проводы… Еще раз прижаться друг к другу в подъезде. А потом дорога в порт по утреннему солнцу… Уже у рампы обняться, крепко, но так, чтобы это походило на приятельские объятия, и не сговариваясь, одновременно шепнуть друг другу: - Я тоже… В тот раз я сидел на берегу, пока «Марсель» не растаял в дымке на горизонте. Я бы хотел когда-нибудь уйти с ним… С возвращением или безвозвратно, но с ним… Неделю перед началом занятий я бродил по городу, как потерянный. Ни к чему, в общем-то, не стремясь, ни в чем особо не участвуя, так – заходил к друзьям, в общагу, стараясь отвлечься от накатившей с новой силой тоски. Так продолжалось пока я случайно не встретил Марину на Приморском. Мы просто посмотрели друг на друга, и я пошел за ней. И круг замкнулся. В тот год в институте начались занятия на военной кафедре. Большинство моих приятелей брюзжали и по возможности старались откосить, а мне нравилось. Основы стратегии, тактики, ну, строевая занудство, конечно, но можно потерпеть. Опять же – оружие, собрать разобрать, вот эта вся инженерия была мне интересна. И подпол нами командовал хороший – добродушный матерщинник из Кривого Рога. В тот год я прославился в институте своим перфомансом по мотивам Николая Васильевича и на следующий сезон готовился к роли Миледи. Марку рассказать – он обоссытся от смеха… А еще Марина куда-то переехала, при чем как-то внезапно. Может замуж вышла… Я заходил к ней, но мне открыла незнакомая женщина и пояснила, что ее семья переехала по обмену, в котором участвовало сто сорок пять городов, и понять, куда конкретно выехала бывшая владелица, не представлялось возможным. Надо будет Витю из ЖЭКа спросить, он как-то помогал в таких вопросах… Как и планировал, я параллельно посещал секцию рукопашного боя. Еще я плавал, бегал и немного тягал железо. В общем и целом мне было куда выплеснуть тестостерон и адреналин. За отсутствием Марины, к другим представительницам прекрасного пола меня не тянуло. Появилась даже какая-то брезгливость. Надо ли говорить, что на этом фоне ожидание весны и неизменно следующего за ней лета, становилось с каждым днем все острее и каждый день приближал меня к цели. И стала весна. В тот год она была светлой и слезливой какой-то – иногда налетала снежная туча, покрывая город снегом будто пеплом, а потом выходило солнце и снег тут же таял, капли падали с голых еще ветвей на асфальт, на камни старых мостовых, и по всей Одессе разливался тихий хрустальный звон. Я все чаще ходил к морю, все с большим нетерпением ожидая, когда оно потеплеет. На берегу я дышал полной грудью, как-то неосознанно словно пытаясь согреть своим дыханием древнее огромное море… Приходили навязчивые ассоциации с «Песней о Соколе». Я вообще Горького не очень, но это – люблю. К чему это? Как-то придя домой, после такой прогулки, снимая пальто в прихожей я услышал прерывистый звонок. - Юр! Межгород! Ждешь кого? Еще как жду! Я метнулся к трубке, как подорванный. А ведь минуту назад я и подумать об этом не мог. Звонил Марсель. - Здорово, фартовый. - Привет. - Как ты? Я прикрыл трубку рукой, чтобы не слышала мать и шепнул: - Охуенно. Я, наверное, улыбался, как блаженный в эту минуту. - Само за себя, - я услышал его улыбку. - А как ты? - Да в целом так же. - Что слышно? Когда будете? - Пока не определились. Олимпиада же тут подвалила. Москва, Киев, Таллин будут закрыты, как вокруг пока не ясно. Ну… сам понимаешь… Я понимал. Как с этой Олимпиадой, когда усилится контроль госорганов над всем, что можно контролировать, включая таможню, протащить на Родину полтонны барахла? - То есть – позже, чем обычно… - я вздохнул, будто на меня навалился камень. - Ненамного позже. Эй! Давай там, не предавайся упадническим настроениям! - Постараюсь. Хотя, обрадовал, конечно… - Я… голос твой услышать хотел… - Я тоже… Это само собой сказалось и только секундой позже вспышкой блеснул сакральный смысл этого заклинания. - Я тоже… - эхом повторил Марк и мы замолчали. Сквозь тихий скрип и шипение международной связи я слышал его дыхание – глубокое, как дыхание моря, и я чувствовал его рядом… - Юр, пора… - спустя какое-то время сказал он., - Тут ребята трубку ждут. От Федьки привет. - И Федьке тоже от меня. И не только Федьке. - Хорошо. А ты своим передавай от экипажа пиратского фрегата. Давай там – живи охуенно, - усмехнулся он. - Обещаю, - как-то сразу успокоившись ответил я, - и … я жду… - Я тоже… В трубке запищали короткие гудки, с частотой которых билось сердце, я прижал ее динамиком к груди и не сразу положил на рычаг. - Юр! «Кто это тебя?» —спросила мама, сидя в кресле и не отвлекаясь от вязания. - Селецкий звонил. - Случилось что? – спицы в ее руках замерли. - С чего ты взяла? Все хорошо, только они в этом году задерживаются. - Вот и ладно. Ты хоть к деду с бабкой съездишь, а то будете опять все лето гасать как кони. - Мама, не надо грязи! – засмеялся я, - в прошлом году Марк половину Ильковки перепахал! - И хорошо, что перепахал, хоть какая-то от вас польза… Мать, конечно, шутила. В пользе своих детей, и уж, конечно, Марка Селецкого, она нисколько не сомневалась. - А чего задерживаются? - Из-за Олимпиады. - Вот тоже правда, - мама сердито хлопнула ладонью по подлокотнику, - Весь дефицит брошен на Москву и Киев. И что до рота покласть? - Ма, мы что, кроме дефицита ничего не едим? Ма спустила очки с переносицы и посмотрела на меня, как на скаженого. - Ну, практически… Читал я той весной тоже дефицит – батя принес полное собрание Шекспира, и уж коль скоро, мне предстояло сыграть женскую роль, более занимательного чтива было не найти, учитывая количество травести-персонажей у этого драматурга. Женскую роль… Какое неоднозначное определение… Не могу сказать, что в наших нетрадиционных отношениях с Селецким я специально играл какую-то роль, тем более женскую, но – таки да – в этих отношениях я позволял себе не вести себя по-мужски. «Весь мир театр и люди в нем актеры» … Марсель бывало цитировал эту строфу, сохраняя ритм, но иногда заменяя смысл на «весь мир бардак, все бабы бляди». И, в целом, Уильям наш Шекспир был с ним согласен, если хорошо вчитаться. А еще той весной умер Северный, и мы с батей частенько переслушивали его записи – я перепер их с отцовских катушек на кассеты. Удивительный был Аркаша персонаж – одессит, рожденный вне Одессы… В атмосфере такой культурной эклектики я сдал экзамены и меня уже начинало серьезно ломать без Марселя. Марину я так и не нашел - управдом Витька был неуловим в своих запоях. Я развлекался со своими местными друзьями, даже отгуляли пару студенческих свадеб, но все это было так – марафет, внутри ожидание натянуло все нервы до предела. 19 июля в Москве грянула Олимпиада, а меньше чем через неделю оттуда же пришла весть о смерти Высоцкого. Батя был просто в трауре. - Пойдем помянем, - позвал он меня вечером на кухню. - Год високосный… - выдохнула мама, разлив по рюмкам, и мы выпили не чокаясь. Андрюха к тому времени уже женился, и мы сидели на кухне втроем. На утро, я по обыкновению пошел в порт, разузнать нет ли каких новостей и, наконец услышал, что «Марсель» прямой наводкой из одноименного порта вышел в сторону Одессы. Это значит дней пять, плюс минус… Определенность с одной стороны несколько успокаивала, а с другой – наоборот волновала. Вот еще немного… И послезавтра уже можно проснуться с уверенностью, что на следующее послезавтра мы наконец увидимся… Я уснул сидя в постели с книгой и вдруг среди глубокой ночи, будто сквозь сон услышал его голос: - Юр… Юрка… Вставай, фартовый, море зовет… А потом я увидел его у своей постели. Увидел не открывая глаз, как бы со стороны и себя рядом с ним. Во сне я понял, что это сон и проснулся. В тот самый момент что-то коротнуло в лампочке и она погасла, а рама распахнулась от порыва ветра. За окном бушевала гроза, да так, что было слышно, как ревет штормовое море. Я сел на подоконник и закурил, а за левым моим плечом разверзся Черный Квадрат Малевича – густая клубящаяся тьма из облаков, крон деревьев, сорванных листьев, тугих и хлестких потоков дождя, делимых на пряди гребнями молний. Шторм встревожил меня, и я суеверно ждал, когда он закончится, будто что-то важное зависело от того дождусь я или нет. Погода улеглась на рассвете и над растрепанной Одессой встала радуга. Я выдохнул, лег в постель и позволил себе снова уснуть. Проснувшись в полдень, я отогнал от себя дурацкие тревожные недомысли и полупредчувствия. Что-то я прям как мнительная старуха… Оставшиеся дни я посвятил разгулу и удовольствиям, настраивая себя на позитивную волну. Жить, все-таки, надо охуенно, иначе на хуй вообще жить… Эту мысль Селецкий прочно вложил в мою голову. В день прибытия «Марселя» в порт, я справился о времени с утра – он должен был зайти в пять вечера. Терпения выебываться, как в прошлом году, не было. Я весь день терся рядом с портом, наблюдая, как на пристань подтягиваются друзья и родственники членов экипажа. И вот уже темное пятнышко появилось на горизонте, по мере приближения обретая четкий силуэт судна. Мне казалось, стук моего сердца было слышно на весь причал, когда «Марсель» притерся к нему правым бортом. Ну, сейчас, как обычно… Сначала разберут семейных, потом порешают с местной фарцой, ну а потом – вечеринка для своих. Но вскоре я заметил, что ритуал отклоняется от привычного сценария. Семейных, действительно, разобрали, что называется, сразу. Но следом за ними борт покидали и морские волки-одиночки, обычно проводившие свой ежегодный отпуск в Одессе. Причем их обычные диалоги с представителями перекупщиков заканчивались не успев начаться и сопровождались невербальными признаками отрицания, как-то мотание головой в стороны и красноречивые жесты руками. Потом я увидел у трапа капитана, Федора и еще двоих матросов. Капитан был мрачнее тучи. Он что-то коротко сказал Федьке и тот кивнул, соглашаясь. Капитан спустился на пирс, сел в машину и уехал. Нехорошее чувство. И оно все крепло. Я все ждал, когда спустится Федор, но он будто и не собирался. Тогда я подошел ближе и махнул ему рукой. Он увидел. Остановил на мне взгляд и растерянно замер на несколько секунд. Потом обернулся к матросикам, обменялся с ними парой фраз и сошел на землю. - Здоровенько, - я протянул ему руку, как у нас с ним это стало уже принято – с размаху, но его рукопожатие оказалось более сдержанным, а ладонь была холодной, как у покойника… - Здорово, Юрец, - он чуть улыбнулся в бороду, но его прищуренные голубые глаза не улыбались. Все. Заходить издалека уже не было необходимости. - Что случилось? Он смотрел на меня с высоты своего роста и по выражению его лица трудно было определить его эмоции, но я почувствовал, как от этого взгляда, от этого соприкосновения рук у меня холодеет кровь. - Он… не вернулся… - уже не вопрос, а утверждение. Федя качнул головой. - Не вернулся… Я не знал, что говорить дальше, потому, что все потеряло смысл. Но я точно знал, что Феде есть что сказать, только он не решался и, даже как-то подозрительно оглянулся по сторонам. - Говори. - Я… не могу. Но… наверное, должен… - Тогда говори. - Не сейчас и не здесь. - А где и когда? Я понимал – невозвращение, как проказа мажет всех, кто был рядом с таким вот героем. Проклятие падало на коллективы не вернувшихся артистов, команды не вернувшихся спортсменов, экипажи не вернувшихся моряков. - Как стемнеет я проведу тебя на борт. Там почти никого не осталось. Охуенно придумано! До «как стемнеет» я сойду с ума. Видимо, мои соображения на этот счет четко отпечатались у меня на лбу, потому, что Федор добавил: - Поверь, так будет лучше. Я поверил. А что мне оставалось? Федя слегка тряхнул мою руку и отпустил. Взошел по трапу и исчез где-то за ограждениями. Мысли понеслись одна за одной, и каждая последующая в купе с предыдущей усиливали мое отчаяние. Он же звонил, несколько месяцев назад… Он же сказал… это… «я тоже» … Он же не собирался оставаться… Да и материны настойчивые рекомендации все-таки это сделать, он всегда называл фантазиями… он не мог вот так просто взять и остаться! Разум пытался найти логическую причину такого разворота, но не находил. Я перебирал уже самые немыслимые варианты вплоть до французской тюрьмы, памятуя о его способности попадать в разные переделки, но его способность выбираться из них тоже нельзя было сбрасывать со счетов. У меня никак не сходились концы с концами. Из морока догадок и предположений меня вырвал незнакомый мужской голос: - Эй, хлопчик! Заработать хочешь? У меня что, такой вид, будто я хочу заработать? Я очнулся и посмотрел на стоящего рядом невысокого толстого мужичка во флотской форме. - Там разгрузить кой-чего треба, а грузчик запил. Делов часа на три. Червонец. Не то чтоб я не мог себе сочинить червонец более легким способом, но три часа физической нагрузки как раз то, что надо. Я подписался и даже дольше, чем три часа таскал бочки с каким-то балком в компании еще троих добровольцев. Закинув последнюю в кузов припаркованного на пирсе грузовика, я решил, что уже достаточно стемнело, получил свой червонец и направился туда, где развернувшись кормой к причалу дремал «Марсель». Федор курил у рампы, ожидая моего появления. Увидев меня, он бросил окурок и снова пожал мне руку. От него уже порядочно тянуло ромом. - Пойдем. Пока мы шли по палубе, я поймал себя на мысли, что редко наблюдал на этом борту такую тишь. Даже море будто замерло – не слышно ни всплеска. Зато видно было до горизонта – над морем висела огромная луна только-только развернувшаяся на убыль. Кают-кампания… Здесь ничего не изменилось, только было как-то непривычно прибрано. Я упал на диван, а Федя вынул из бара початую бутылку. - Давай выпей. Он разлил ром по толстым пузатым стаканам. Я поднял свой. - За зустрич. Федя посмотрел на меня и выпил залпом не чокаясь. Это мне настолько не понравилось, что я тоже выпил залпом. Нервы, жара, более трех часов упражнений с бочками – благодатная почва для мгновенного опьянения. Но я не опьянел, и не успокоился, конечно, я просто стал готов слушать. Только я даже не представлял, что мне предстояло услышать. - Это в последний день было. Вернее, вечер… Мы ночью отплывали. А Марку все не сиделось. Там в Марселе квартал такой есть, возле порта… Ну, сам понимаешь… Он тебе рассказывал небось… Мы с ним пивка поддали, я на скамейке сидел, а он за угол зашел отлить… А потом я услышал… В общем, возня какая-то… драка. Я туда – а мимо меня мальчишка-хастлер шасть… Там к мальчишке бугаи какие-то доебались. Не то бесплатно хотели, не то деньги отнять… Слово «хастлер» я тогда услышал впервые, но по контексту догадался, что оно значит. - Он годно дрался… но я опоздал… Федор резко провел ладонью по лицу и снова взялся за стакан. На нем остались влажные следы… - Одного я вырубил, еще двое убежали… Но один успел ударить… Под лопатку. Нож был с длинным лезвием… Моя рука будто сама потянулась к бутылке, только горлышком в стакан я попасть не мог. Федя двумя пальцами поправил прицел и подставил свой стакан. Я не чувствовал горечи. Я вообще не чувствовал вкус. Я только хотел чтоб меня сразу расхерачило до бессознательного состояния, хотел уснуть и проснуться лежа головой у него на коленях и осознать, что все это мне приснилось… - Марк… он же… буйвол. Я хотел врача… А он сказал – судовой посмотрит… а самого шатает. Я даже не понял сначала как глубоко… И он сам дошел… В порту уже его ребята подхватили. Затащили на борт. Там и упал. Семеныч… врач судовой… Федор говорил, а я будто сам видел, как судовой врач Семеныч бессильно склонился над истекающим кровью еще живым… Им… с таким наивно-бесполезным чемоданчиком. Ну что там? Бинт? Зеленка? Аспирин? Хирургического стола на борту все равно не было… Федор говорил, а я будто сам видел, как Он распахнул глаза, в последний раз посмотрев в небо и Его взгляд навсегда растворился в нем… Ром? Вода? Что я пью? - Что Он сказал? – этот вопрос пришел откуда-то сам собой, - Что Он сказал прежде чем?.. Я был уверен, что Он сказал что-то… что-то важное… Я, наверное, схожу с ума… Федор немного отпрянул, уставившись на меня во все глаза. - Откуда ты знаешь? - Я не знаю. Что Он сказал? - Я не понял к чему это… Но… что-то вроде… «я тоже» … Все. Я закрыл руками лицо, уже ничего не стесняясь. Слезы щипали глаза, как морская вода. Ком в горле мешал дышать и я просто завыл, как зверь. Федя в одно мгновение оказался рядом, здоровенными своими ручищами, прижимая меня к себе, гладя по волосам. - Давай, давай… Лучше так… не держи это в себе… Не знаю сколько это длилось, я затих у него на плече, когда уже не осталось сил. Тогда он, орудуя одной рукой снова налил. - Будешь? - Да. Я жадно всадил все одним глотком и сжал толстое стекло так, что оно треснуло, как шоколад. По пальцам потекла кровь. - Блядь! Черт! Юр! Федя ухватил со стола какую-то тряпку, салфетку что ли, и сунул мне в ладонь. - Распусти кулак, так не остановится, - но я вцепился в нее намертво. - Курить… - наконец выдохнул я. Федя дал мне сигарету в рабочем состоянии. Я вытянул ее за две минуты. - Где? Ему не нужно было объяснять, что я имел в виду. - Пойдем. Мы снова вышли на палубу. Меня шатало, и Федор держал меня за плечи. Луна так же висела над морем, видно было как днем. Я не смотрел под ноги, но знал где остановиться. И остановился у того самого подъемника, у которого три года тому, стал свидетелем сюжета, как Марсель трахнул Марину. Федя щелкнул фонариком, выхватив бурое пятно от крови на палубной доске. Видно было, что его старательно оттирали, но окончательно это сделать так и не удалось. Я опустился на колени. Провел своей сочащейся кровью ладонью по гладкой поверхности, очерчивая темный силуэт, напоминающий змея, свернувшегося вокруг раковины. Левиафан. Великий Змей Морской. А потом я просто лег на палубу, ткнувшись лбом в сгиб локтя, и замер. Я уже не выл и не хрипел, только слезы катились сами собой. Федя сел рядом и положил мне на плечо руку. - Юр… Юр, спишь? Я не то чтобы спал, просто провалился в какое-то забытье. - Не знаю. - Пойдем. Вдруг придет кто – не гоже здесь быть. Он ухватил меня за плечи и заставил подняться. Мы вернулись в кают-кампанию. Бессильно откинувшись на диван, я задал еще один вопрос. Хотя, мне казалось, я уже знал на него ответ. Но с мазохистским упорством хотел подробностей. - Где Он… теперь?.. Цинично? Да нет. Стоило умереть такой мудацкой смертью, чтобы тебя так похоронили. «Марсель», как обычно, был нагружен, как авианосец, всем тем, за что в СССР можно было присесть на несколько лет, включая валюту. Когда капитан узнал о происшествии, он заперся в рубке с бутылкой виски и не выходил несколько часов. Потом позвал боцмана, а потом вышел к команде. Федя рассказывал, а я будто слышал эту речь от первого лица. Провезти через таможню труп, для капитана означало длительный срок, для членов команды, возможно, тоже. Предъявить этот труп матери, означало бы ее убить. Средства сохранить тело на борту в течение пяти суток пути вообще не существовало. Цинично? Нет. Наверное, Он сам хотел бы, чтоб Его похоронили именно так. Его невозможно было предать земле. Только морю. На рассвете, отойдя от Марсельского порта на несколько узлов, команда отдала Марку Селецкому последние почести. Его опускали на запасном малом якоре. - Я глаза ему закрыл… положили на якорь… спускали на трех цепях… Пошел камнем. Федор всхлипнул, сам себе закрыв ладонью рот. - Какой рукой? Он будто не понял. - Какой рукой? – повторил я. - П… правой… Я взял его за правую руку и потерся щекой о ладонь. - Теперь мне закрой. Я был полностью опустошен, будто сам стал покойником. В эту ночь мы оба точно тронулись умом. Федор сел рядом, устроил мою голову на своем левом плече и правой рукой провел по лицу, заставляя опустить веки. Так мы уснули. - Юр… Юр, вставай… Сюда уже прокурорские едут, пора валить… Я не сразу понял где я и при чем тут прокурорские, а когда понял вдруг осознал, что не чувствую ног. Тело было тяжелым и чужим. Но присутствие моего тела здесь в момент визита представителей прокуратуры и не только ее, как я мог догадаться, представителей, добавило бы несчастному капитану проблем. Исправить уже ничего было нельзя. Федор подхватил какие-то тюки и мы сошли на берег. - Куда ты теперь? - Вообще бы подальше, чтоб не отсвечивать. Но… тут еще есть кое-что… Я не знаю как… - Что? - - Неподходящее тут место. - Я знаю подходящее. Не пойму, как я в таком состоянии вспомнил про студенческую общагу. Недолго думая, мы отправились туда. Здание было почти пустым. Мой сосед по «двухкоешному нумеру» тоже отсутствовал. Сторож-вахтер по прозвищу Леопольд дремал в каптерке и, если бы в студенческой общаге было что-то, что можно спиздить, вынесли бы все. Мы заперлись в комнате и Федор открыл сумку. Среди заморских диковинок и барахла была воткнута плотная пачка долларов и франков. - Это его доля. Надо матери отдать. А как ей все объяснить? - Слуш, давай поспим. Я все придумаю. Не могу сейчас… Предложение было принято и мы завалились на казенные матрасы без белья. Ногами к окну. В небо… Мне снился остров напротив Лимана, и святилище Ахилла – величественное и сияющее, потом его окутали облака, повторяя силуэт, вознеслись колоннами к самому небу и растаяли. Спустилась ночь и камни остова стали почти белыми, не то впитывая, не то отражая лунный свет. Когда я проснулся, Федор лежал на кровати, закинув руку за голову и пялясь в потолок. Как бы ни было хуево, спектакль нужно было доиграть до конца. Я знал кому сдать валюту. Я никогда не пользовался услугами этого человека, но знал, что ради Марселя он мне не откажет. Держать лицо? Так трудно мне это еще никогда не давалось. Мы отправились к Сене на Приморский. Не то чтобы у него дома была прям малина, но там можно было встретить интересных людей. Я оставил Федора во дворе и пошел договариваться. Сеня сам открыл дверь – в барском атласном халате и с бокалом коньяку в руке. - О, Шанец, здоровенько! Шанец… Какой же я теперь шанец… - Вечер в хату, - у меня даже получилось улыбнуться. - Каким случАем? Заходи… Сеня отошел в сторону, пропуская меня в прихожую. - Да тут дело такое… - Проходи-проходи… Я зашел в гостиную и увидел сидящего за столом цыгана Данила. Какие у него были с Сеней дела, меня не касалось. - Вот тебе, бабка, и Юрьев день! – засмеялся он и протянул мне руку. - Бахталэс, дядя Данил. Из-за его спины вышла девушка, если по-цыгански, так лет пятнадцати, но уже такая… вполне себе… Ее черты казались мне знакомыми. Но я никак не мог вспомнить кем она Данилу приходится. - А со мной поздороваешься? – улыбнулась она. - Веста! Я бы, наверное, охуел, если бы уже не охуевал со вчерашнего вечера. Я так по-братски приобнял ее, и заметил, как она напряглась, будто что-то почувствовала. Обычно цыгане не брали с собой женщин, когда ехали по своим темным делам. Значит она здесь тоже не просто так. Неужели Сеня верит в гадания на картах? Но это тоже было не мое дело. - Говори, фартовый, - Сеня присел в кресло и налил мне в бокал из бутылки с фигурным горлом. Да уж. Фарт так и прет… - За зустрич, - отсалютовал я и хлопнул залпом, - В общем… тут капуста есть… Много. Разгрузить бы кто помог. - Есть у меня грузчики, - Сеня что-то уже прикидывал в уме. - По чем возьмут? - Смотря сколько отгрузишь. Я назвал сумму. - По три не обидят? - Нормально. Там еще франки. - С франками сложнее. - Франки я приму, - вдруг вмешался Данил. Опять же – не мое дело, зачем они ему понадобились, но все срослось, как нельзя лучше. Хотя бы в этом… - Так значит Марк не вернулся все-таки? Сеня всегда был в курсе подводных течений, а учитывая масштаб катастрофы с мнимым невозвращением, можно было предположить, что прокуратура просто стояла на ушах. - Да, решил остаться, - вполне прозаическим тоном ответил я, и тут же сглотнул горький ком, чувствуя, как Веста взглядом сверлит мне висок. - Это же его деньги? - Конечно. Розе капусту не отдашь. Что она с ней делать будет? Вляпается еще… - Примут по три двадцать, - решил Сеня. - Спаси Бог. У меня там товарищ во дворе. - Хай заходит. Я спустился к Федору. - Пошли. Берут по хорошему. И это… лицо держи. Я зажмурился и вытер навернувшиеся слезы. После краткого знакомства Федя вывалил из-за пазухи валюту. Сеня пересчитал, перехватил резинкой, и вынес из спальни пачку четвертных рублями. - Розе поклон. - Мож мои возьмешь? – поинтересовался Федор. - Если не меньше – по три возьму. - Валяй. Это было хорошее предложение. Данил отвалил за причитающиеся ему франки, и теперь Роза Ефимовна могла бы прямо завтра купить себе новую машину. Мы еще выпили. - Сделку надо закрепить. Закрепили. И вот именно в этот момент мой взгляд упал на полку со всякой всячиной у Сени за спиной. Там стояли какие-то подсвечники, были видны корешки книг в стершемся переплете, торчала колода карт… А между моделью парусника и маленьким хрустальным глобусом лежал нож с золотой ручкой с насечками… Держать лицо? Тут бы удержаться на ногах. Я прищурился, делая вид, что всматриваюсь в Сенину коллекцию разнородных предметов, на самом деле пытаясь подавить функцию слезных желез. Сеня проследил за моим взглядом. - Ааа, это да – тот самый ножик. Тот самый… Если подумать, этот нож, возможно спас тогда две жизни – одну, вылетев из руки нападавшего, а другую – попав в мои руки. Но не все ножи останавливаются на лету. Сеня поднялся из кресла, взял с полки нож и протянул его мне ручкой вперед. - Возьми. Он же твой. А тех петухов я нашел, больше не безобразничают. В исполнении Сени «больше не» можно было понимать абсолютно как угодно. Взять. Взять нож, который предназначался Ему, и который не достиг своей цели. Можно ли считать его талисманом? Я решил, что – да. Только руки тряслись и я уронил его на пол. - Ну, чего это ты, фартовый? – Сеня хлопнул меня по плечу. - Да вчера в порту мужики помочь попросили – до сих пор руки трясутся, - соврал я. Выйдя во двор мы с Федором синхронно закурили, и тут нас нагнала Веста. - Ты соврал, - тихо сказала она, глядя мне в глаза. - Про порт? – включил я дурака, но уже знал, что ее обмануть не удастся. - Про Марка. Я впал в ступор под ее взглядом и она обернулась к Федору. - А ты сказал ему правду. Федор, по-моему, тоже впал в ступор и кивнул. - От тебя пахнет смертью… - просто, без эмоций, как блаженная сказала она, - а от тебя печалью… нет. Болью. - А как пахнет боль? - Как и смерть. Морем. Вдруг она подалась ко мне и крепко-крепко обняла. - Ты даже не знаешь, каким ты еще будешь счастливым! - Это вряд ли, - шепнул я, благодарно гладя ее по спине. - Вечно ты не веришь. Я почувствовал, как рубашка на плече становится влажной, а костяшки ее маленького кулачка впиваются мне в грудь. - Мне пора, - сказала она, вытирая слезы. - Не говори никому. Она кивнула. Зачем-то тронула Федю за плечо, будто благословив, и скрылась в подъезде, шелестя своими юбками. Теперь предстояло самое сложное. Мы заскочили в общагу, наковыряли в Федькиной сумке вина и каких-то заморских консервированных деликатесов. - Он ей еще платье купил. Французское. Мы сложили все в пакет с рекламой джинсов «Монтана» и пошли… Солнце уже коснулось горизонта и по городу разлились сиреневые сумерки, когда Роза открыла нам дверь. -Или вы думаете шо вы не опоздали! Шо – так плохо живете, тока в одной руке сумка! Роза искренне радовалась нам, шутила и сразу потащила за стол. Но меня не покидало ощущение, что и она тоже играет роль в этом спектакле. И мы старательно превращали в фарс даже не молитву, а трагедию. - А где мой путешественник? - Теть Роз… Тут такое дело… - В общем – он остался. На секунду, только на одну секунду на ее лице отразилась растерянность, но такой глубины, что я еле сдержал собственные эмоции. Растерянность и … печаль. Но уже через мгновение она сказала: - Ну, слава Богу! Все-таки, не дурак он у меня. Ну-ну, Федь, давай рассказывай. И Федор загнул какую-то немыслимую историю, но очень убедительно. Еще бы! Мы репетировали всю дорогу… Когда его монолог иссяк, я заговорил о насущном: - Теть Роз, там уже все прокурорские подключились. Вас будут вызывать. А может и сами приедут. - Это да… - она задумалась. - Он вот деньги передал, - Федя выложил на стол пачку фиолетовых двадцатипятирублевок, - это мы уже поменяли. - Надо к Рае ехать. - Утром. - Сейчас. Я Валеркиного отца попрошу. Если найдут такую сумму будут вопросы. - Думаешь будут искать? - Могут. Я метнулся до Валерки. Его батя дядя Коля только явился домой и как раз жаловался, что работы было не много. Я положил четвертной до Затоки и мы вместе подъехали к дому Селецких. Я поднялся в квартиру и доложил: - Карета подана. Пока я отсутствовал, Роза успела переодеться в новое платье – черный шелк струился почти до пола. - Ну как? – она совсем, как девочка, закружилась, глядя на себя в зеркало. На самом деле так и хотелось сказать «охуенно» … - Очень здорово! – в один голос ответили мы с Федей и проводили ее до такси. - Вы тут присмотрите – не придет ли кто. - Само собой. - Через пару дней вернусь, все равно от них не отвертишься. - Да, я думаю, и меня притянут. - Уезжай. Федор кивнул. - Я мать попрошу за билеты поинтересоваться, - вставил я. - Добренько. Увидимся. Машина тронулась. Мы с Федором выдохнули. Я проводил его в общагу, а сам вернулся во двор. Я сидел на скамейке и смотрел на темные окна Его спальни. Больше никогда… И куда не иди по земле – Его нигде нет… Эта мысль сражала наповал… Я хорошо помнил, что происходило там – за глухо задернутыми шторами. Я подспудно ждал, что сейчас они разомкнутся, и Он выйдет на балкон с сигаретой. Но больше никогда… Под утро меня начало знобить, но я заставил себя дождаться полудня. Около одиннадцати по полуночи в подъезд Селецких действительно вошли двое до того серых незнакомца, что уже сама их неприметность вызывала подозрения. Вышли они быстро – вскрывать дверь не стали. Они помялись у подъезда, срисовали меня сидящего на лавке, но не подошли. Один ушел сразу. Другой еще потерся во дворе, но потом тоже свалил. Обошлось без погрома и понятых… Я еще немного подождал, но никто не вернулся, и я с чистой совестью пошел в общагу. Федор спал, как медведь. Под кроватью лежала пустая бутылка «Слынчева Бряга». Я сам падал от усталости, тут же рухнул на матрас и уснул без сновидений. Проснулись мы на закате. Федя сразу полез в сумку за следующей бутылкой. - Хорош! – остановил его я, - Ты щас печень выплюнешь. Пойдем ко мне, посидим по-человечески. Только… - Надо держать лицо… - обреченно отозвался он. - Да. Надо, - упрямо отчеканил я, - И за билеты поинтересоваться надо. И валить тебе, правда, надо. К Розе приходили… - И как? - Ушли. Но, сам понимаешь… - Да. Пойдем. Щас тока отолью. Сказано – сделано. Мы явились к моим. Мать раньше видела Федора раз или два, вместе с Марселем… - Наше вам, - встретила она нас, - Где третьего потеряли? В море… - Во Франции, - не моргнув глазом ответил Федя. - Это как же? – мама моя Вера аж присела на табуретку. - Мам, давай может стол накроем? Я старался создать непринужденную атмосферу семейного ужина, но, конечно, мать была права. - Розу затаскают теперь по парткомам и месткомам… - Это – да. Но она сама хотела, чтобы он остался там… - Хотела… Много ты понимаешь… Мама всегда умела делать так, будто у нее была скатерть самобранка – через десять минут стол ломился, а Федор в очередной раз рассказывал, придуманную нами историю. Подтянулся батя и тоже слушал с интересом. - Ну и молодец! – подытожил он, - А ты чего не остался? - Да, вот решил к своим съездить, не был давно. А теперь уже вряд ли получится… - Расформируют? – спросил отец. - Сто процентов. - Да, мам, Федору бы до Архангельска. Позвонишь, Наталке? - Да позвоню, конечно. Ночь сгущалась, за окном начинался просто открытый космос. Я притащил из комнаты магнитофон и батя зарядил Северного. Я слушал, и мне казалось, что в трио голосов – самого Аркадия Дмитриевича и подпевающих ему отца и Федора, вплетается еще один – низкий, хриплый, Его… Больше никогда… - Да, жаль Аркашу… – выдохнул батя и налил, - Помянем… - «Урожайный» год… И Высоцкий…- добавила мама. Мы с Федором украдкой переглянулись. Спать мы пошли ко мне. Федор лег на ту самую кровать, на которой когда-то ночевал Марк… Не знаю, спал ли он, но я никак не мог уснуть, память крутила мне фильм в самых разнообразных хронологических направлениях, выхватывая воспоминания, тасуя их как карты. Одно цеплялось за другое. Святилище Ахилла… Книжка в белом переплете… Магнитофон, который я никак не мог забрать… «Ты готов?» … К чему?.. Ко всему… Ко всему, кроме Его смерти… Я уже не плакал. Они просто лились сами. С утра мама справилась у Наталки за билеты и за завтраком объявила: - Завтра утром вылет. Пересадка в Ленинграде. Паспорт покажешь. Там бронь. - Спасибо. Держать лицо с каждой минутой становилось все труднее, поэтому, мы с Федором ушли на дальний пляж – с его пиратской бородатой рожей по городу лучше было не шляться, на фоне происходящих событий. И вот тут его прорвало. Он рассказывал истории из их путешествий, иногда повторяясь, иногда вещая такое, чего я раньше не слышал. Мы даже смеялись местами. А потом вдруг замерли глядя на море, в которое погружалось раскаленное солнце. Когда оно совсем скрылось за горизонтом, мы пошли до мене. Мама сочинила прощальный ужин, с ограниченным количеством алкоголя. - Тебе завтра вставать рано, - сказала она Феде. Перед сном Федор полез в свою бездонную, как казалось сумку – паспорт, разумеется был на самом дне. - Слушай, у меня для тебя кое-что есть еще… Он достал из груды вещей, сваленных на кровать, холщовый мешочек с ладонь размером и протянул его мне. Внутри оказалась морская раковина идеальной формы, которую обвивал спиралью серебряный змей. - Он эту раковину сам нашел. Отдал мастеру инкрустацию сделать. Там в Марселе. - Ты думаешь… это мне? - Я знаю, - он посмотрел так, что я окончательно убедился – он знает. Я сел на свою кровать напротив и положил раковину на подушку. Только Он мог такое придумать… Точная копия Его татуировки в объеме… - И еще вот… Федя протянул мне плоскую флягу, судя по весу и звуку, наполовину полную. - Там вискарь. Это он… недопил… У меня задрожали руки. - Давай хлопнем, - предложил я. Очень надо хлопнуть. Иначе мне вообще пиздец. - Ты первый, - кивнул он на флягу, - После него из нее никто не пил. И я припал губами к горлу, как к святыне. Огненный виски обжег, оглушил, распростер горячей волной, и я передал флягу Федьке. Он влил в себя все, что осталось, не поморщившись, и вернул ее мне. - Пусть у тебя будет. Я сразу не отдал, чтоб тебя совсем не размазало. Каким же чутким был этот архангельский мужик! - Правильно. Спасибо. Надо было доиграть… - До конца… Я распахнул раму. - Покурим? - Угу, - он снова порылся в сумке, подошел к окну и положил на подоконник пачку «Gitanes» с бурым пятном крови, и его зажигалку «Zippo» на бензине… - Это тоже тебе… Трясущимися пальцами я достал сигарету. Осталось еще две. - Дай прикурить. Сам бы я не справился. - Возьми одну. Федор тоже закурил. - А третью? - А третью оставлю. До конца… Мы выдыхали дым французского табака в одесское небо, а где-то совсем рядом дышало море… - А ты себе на память что-нибудь взял? - Да… Федя показал мне штопор, устроенный по принципу выкидной финки. - Если ты не против… - Нет, конечно, - я провел пальцами по ручке. - Сколько мы с Марком им откупорили… - грустно улыбнулся он. - Давай спать… - Да… Раковина всю ночь лежала на моей подушке, так я лучше слышал море, и мне снились волны… Утром я проводил Федора в аэропорт. - Живи охуенно, - сказал я ему на прощание. - Ты тоже… Тоже… Мы обнялись, он повернулся и, потрясая гривой пшеничных волос, пошел на регистрацию. Больше мы никогда не виделись. Днем мы с Валеркиным батей съездили за Розой в Затоку. Всю дорогу она была какой-то тихой, что для нее не типично, но так даже лучше – мне уже едва хватало сил продолжать ломать комедию. - Зайдешь, Юр? - Да нет. Теть Роз, вы отдохните с дороги, а у меня еще делов. Она на секунду замерла. Марсель часто так говорил. - Ну, деловые все, - вымученная улыбка. Я вернулся к себе и заперся в комнате, впервые за несколько дней оставшись в полном одиночестве. В Одесский порт не вернулась целая эпоха моей жизни. Никому не известная, глубокая, как Катархей. В Одесский порт не вернулась одна из Легенд самой Одессы. Одесса-мама осиротела на одного своего сына… Сидя на кровати, я вновь и вновь перебирал свои подарки с того света. Раковина идеальной формы… Левиафан. Великий Змей Морской… Опустевшая фляга… Я вертел в правой руке гладкий металлический корпус зажигалки, а левой прижимал к губам окровавленную пачку «Gitanes», со всеми вытекающими из этого последствиями. Тут мне на глаза попался, стоящий уже сто лет в углу, штатив от фотоаппарата. Когда я им пользовался крайний раз? Ни к чему подумалось мне. Борясь за возможность и дальше функционировать, разум цеплялся за привычные бытовые вещи. Это хорошо. Есть шанс не сойти с ума. А когда я крайний раз печатал фотографии? Тоже лет сто тому… Стоп! Я метнулся к ящику того самого серванта, который несколько лет назад приволок батя. Там лежала всякая мелочевка – в том числе фиксаторы и прочая хрень для моего давнишнего фото-хобби. Я переворошил все содержимое ящика, но не нашел, что искал – маленький черный тубус с негативами, который еще в прошлом году, дал мне механик с «Марселя». Я обещал с возвратом, но так вышло, что заиграл. И теперь я неистово искал его среди банок, пленок и батареек. Как я мог забыть? То есть – забыть вообще. Может в книгах? Я вытащил первый ряд книг с книжной полки и начал перебирать второй. Книжка в белом переплете… И сверху на ней маленький черный тубус… Как я мог забыть? Я собрал все необходимые для печати компоненты и заперся в ванной. Двадцать четыре кадра постепенно оживали на глянцевой бумаге. Один негатив оказался засвеченным, на другом, видимо случайно, запечатлелась густая тьма, а на остальных – почти на каждом, улыбался Марсель. Вот они с Федором, как малые дети лезут на пальму, вроде как в порту Неаполя. А вот он стоит на судовой кухне, повязав на голову полотенце и что-то крошит на доске кухонным ножом. А вот весь экипаж вместе с капитаном – над головой Селецкого белым пятном взрывается солнечный луч, попавший в объектив. А вот та самая фотография – Марк с бутылкой пива в спущенной с плеча тельняшке… Больше никогда… Я включил на весь напор воду, чтобы не было слышно… и сполз по стене на пол. Бумага высохла и высохли слезы. Я собрал готовые фотографии, включил свет, ликвидировал признаки импровизированной фотолаборатории и ушел к себе. Тогда меня оглушила Пустота. Я мог потрогать ее руками. Не знаю сколько времени я пролежал на кровати, глядя в белый потолок, но достаточно долго, чтобы затекли суставы. Нужно было встать и идти. Все равно куда. Или меня так паралич разобьет… Я с усилием поднялся, потянулся и раскрыл книжку в белом переплете как раз там, где между страниц лежала открытка с изображением Марсельского порта и надписью ровным уверенным почерком. «Живи охуенно» … Я постараюсь… Нет. Я обещаю. Когда я вышел из комнаты, вся страна, в прямом смысле этого выражения, прильнула к телеэкранам. Москва транслировала финал Олимпиады-80. Несмотря ни на что, самый трогательный финал спортивных соревнований за всю историю двадцатого столетия. Батя, отложив кроссворд уставился в телевизор, мама даже всплакнула… Я подошел к ней, встал за спинкой кресла, опустил руки ей на плечи, зарылся носом в ее пышные волосы и шепнул: - Я никогда тебя не оставлю… Она ничего не сказала, только перехватила мою руку, сжав запястье… Ночная Одесса местами затягивала новый хит всесоюзного масштаба. «На трибунах становится тише, тает быстрое время чудес» … Где-то даже уже под гитару. Кто-то перебирал аккорды, ища правильную ноту. Я ушел на дальний пляж. Там почти никого не было, как и всегда в это время. Все моря – один Океан… Я гладил волну и, откатываясь, она уносила мое прикосновение в море… Далеко-далеко, за тысячи миль… Прощение… Прощание… Так заканчивалась моя бурная развеселая юность и наступала следующая пора - молодость. Только я чувствовал себя так, будто уже прожил целую жизнь. Прожил и умер. И теперь мне предстояло родиться заново, чтобы прожить еще одну. Кто бы отказался от такого подарка судьбы? Моя бурная юность заканчивалась, но в залах моей памяти, ее экспозиции навсегда было отведено особое сакральное место. Такие вещи никому нельзя показать, но сам я, часто обращался к этой Святая Святых, и там находил силы, чтобы двигаться дальше, через любые шторма.

«Не спрашивай меня;Я не знаю, как испытывать грусть. Соленая вода разрешила мне молчать. Соленая вода знает меня наизусть.

Знать бы загодя, что уготовано мне впереди,Я бы вырезал твое имя у себя на груди; Все было так быстро, я даже не запомнил твой взгляд, Но теперь я в курсе - мертвые матросы не спят».

(c)БГ

*************************** Основная тема, под которую было писано - Tin Hat Trio "Fear of the South", помянутые в тексте песни, также рекомендуются к прослушиванию.