Ты обещаешь меня убить?

Марк

Адам садится рядом как раз вовремя, чтобы его присутствие даже само по себе могло утешить Марка. На руке сомкнулись его тёплые пальцы, и только по разнице в температуре стало понятно, что он ещё не отогрелся. Парень придвинулся ближе, чтобы вновь оказаться с ним лицом к лицу, смотреть в глаза, когда он будет отвечать на вопросы. Видно, что слегка колеблется, и это забавно, ведь говорит он, по сути, с без пяти минут трупом. Уж мертвецу-то можно поведать свои секреты? «Очень даже поверю», — успевает подумать, прежде чем мужчина продолжит, и внимательно следит за его жестом, слабо заметно кивнув. Адам ведёт себя так, что от щемящей к нему нежности дыхание болезненно спирает, и то, что вскоре он обернётся бешеным, на данный момент не играет никакой роли. «Так я двенадцатый, — наигранно весело. — И он до сих пор не перерезает глотки с невозмутимостью закоренелого убийцы. Впрочем, трупа-то три. Насильник больше, значит. Садист». А смотрит как жертва. Марк не чувствует себя жертвой. Когда угодно, но не сейчас: сейчас он свободен от всего на свете, и умереть – его собственное решение. А Адама его страсти мучают, словно удавка на шее, он терзается и срывается, мечется между садистической жестокостью и отцовской нежностью. Когда мужчина всё же отпускает его руку, он вновь отпивает из стакана, чувствуя, как опьянение становится всё сильнее, и мыслить ясно становится трудно. Его слова звучат будто бы громче и ярче, врезаясь сразу в сознание – Марк слушает внимательно, и чем дальше, тем сильнее ему хочется этому человеку помочь, тем смешнее ему становится от иронии ситуации, в которой он оказался. Его прикосновения всё ещё теплятся на коже. Это страшно приятно. Так хорошо, что больно невыносимо, и исповедь его ещё эта… «Я так и знал, что что-то здесь не так, и он не обычный ублюдок вроде Стивена». Марк ставит стакан на столешницу и смотрит в глаза Адама взглядом острым, пронзительным, словно раненный. Он колеблется с секунду, прикусив при этом губу, но уже в следующий момент залезает ему на колени, обнимая его бёдра своими ногами крепко, сцепляя руки на его шее — обнимает чуть ли не со всей силы, уткнувшись губами в висок, чтобы оставить на нём дрожащий, тёплый поцелуй. Сейчас он пьян, и лезть сверху на мужика не кажется ему такой уж жуткой идеей, особенно учитывая, что он позволил ему себя выебать. Чего такого страшного в том, чтобы проявить заботу к человеку, который тебе… помогает? — Я сделаю всё, что ты попросишь, даже если мне понадобится тебя убить. Я понимаю, как это: жить, не вынося своего существования, и каждый день… Он смеётся, неожиданно всхлипнув прямо ему на ухо, и сползает чуть ниже, утыкаясь носом уже в плечо, за плечи же — цепляясь пальцами. — Мучиться, пытаясь справиться со всем этим дерьмом. «На мне нет той ответственности: я всего лишь не справился, облажался, а ему приходится жить, зная, что вся вина лежит полностью на нём. Наверное, это сводит его с ума». — Я позвонил, потому что не хотел умирать один, — он рвано засмеялся. — Если тебя от смерти отделяет только это... то проблем не будет. Но если ты хочешь жить... Марк потирается о его плечо, как кот, вытирая подступившие к глазам слёзы, но, так и не начиная плакать, а затем выпрямляется, чтобы коснуться его лба своим, закрыв глаза, да только потом отстраниться. — Когда плачешь... Не вытирай своих слёз. Пусть текут по щекам. Это красиво, — тихо, почти шёпотом и чуть хрипло просит он, не зная, услышали его или нет. — Я помогу тебе, — снова смотря в глаза, говорит Марк. Видно, что мальчишка уже пьян, и оттого заметно более раскрепощён и чувствителен. — Ты можешь убить меня, как тебе хочется, и… насиловать… пока тебе не станет легче. Он смеётся. — Я сейчас счастлив. Всё, чего мне хотелось, это не оставаться одному в той квартире, не быть в одиночестве перед смертью. Я не надеялся, что кто-то ответит, и не ждал, что кто-то может приехать. Ты меня спас. И я сделаю всё, что ты попросишь. Убью или… просто облегчу тебе жизнь ненадолго... Парень запускает пальцы в его волосы с обеих сторон, касается кожи головы и вымученно улыбается. — Сколько там ещё осталось? «Я хочу, чтобы тебе стало легче».

Адам

Шутил ли? Или говорил серьёзно? А может, это в нём говорил просто алкоголь? Адам и сам не знал, с какой стати предложил Марку убиться вместе, но почему-то теперь эта мысль казалась ему такой правильной, что становилось даже не по себе. Он быстро утих, когда заметил взгляд парня. Хотел было что-то ещё сказать, но не смог. Марк оказался на его бёдрах так неожиданно, что Адам вздрогнул и напрягся на мгновение, расслабившись лишь после поцелуя в висок. Перед глазами всё поплыло. На ощупь, затушив очередную сигарету и отодвинув подальше пепельницу, он крепко обнял Марка за талию, прижимая его к себе вновь задрожавшими руками. Его ответ, смех, тихие всхлипы. По спине побежали мурашки, а в горле, будто сам собой встал ком. «Нет. Я сильнее. Мне не нужно убивать себя, не нужно умирать. Я же смог пережить свой приступ. Переживу и другие...» — сердце пропускает удар от внезапно охватившего его страха... Да только руки скользят по нежной прохладной коже, к ягодицам, сминают их, когда Марк спускается немного ниже. Перед глазами всё ярче мелькают придуманные картинки и моменты из прошлого, прошлые его жертвы. И пока парень вытирает свои глаза об его плечо, Адам незаметно вдыхает запах его волос, ощущая запах дешёвого шампуня и до боли прикусывая собственную губу. И понимает ведь, может. Он может его изнасиловать и убить в любое мгновение, может причинить ему боль. Но эта открытость, эти разговоры между ними... Прикосновение лба ко лбу, он поднимает глаза, вглядываясь в его лицо, с удивлением ощущая приступ дежавю, будто где-то когда-то давно его уже видел. Вряд ли, конечно. И, скорее всего, просто мельком. Влажные от подступающих слёз глаза... Их вид пускает по телу жар, а тот начинает концентрироваться в паху. — Когда плачешь... Не вытирай своих слёз. Пусть текут по щекам. Это красиво, — тихо, почти шёпотом и чуть хрипло просит он, не зная, услышали его или нет. — Я помогу тебе, — снова смотря в глаза, говорит Марк. Видно, что мальчишка уже пьян, и оттого заметно более раскрепощён и чувствителен. — Ты можешь убить меня, как тебе хочется, и… насиловать… пока тебе не станет легче. «Именно в таком порядке?» — улыбается одними губами, всё ещё не веря в преподнесённое ему судьбой счастье. И правда, ему и так уже становится как-то легче. Странно легче, потому что приступ постепенно его отпускает. Нет, планов его это не меняет, но его уже не ломает. Он глубоко вдыхает полной грудью и резко выдыхает. Смех мальчишки будто латает кровоточащие раны на душе. — Я сейчас счастлив. Всё, чего мне хотелось, это не оставаться одному в той квартире, не быть в одиночестве перед смертью. Я не надеялся, что кто-то ответит, и не ждал, что кто-то может приехать. Ты меня спас. И я сделаю всё, что ты попросишь. Убью или… просто облегчу тебе жизнь ненадолго... «Не нужно. Не давай таких обещаний. Исполнить их будет не так уж и легко, малыш». Адам прикрывает глаза, когда ощущает его пальцы в своих волосах. Страха уже нет, опаски тоже. Отчего-то кажется, что выгони он Марка на улицу, тот не расскажет ничего и никому, не поведает его тайну первому встречному прохожему или копам. Даже странно было как-то внезапно осознать, что доверяет Марку даже больше, чем самому себе. И не понять, почему. «Откуда взялось это иррациональное доверие?» — он не понимает этого, но и разбираться с этим вопросом не спешит. — Сколько там ещё осталось? — спрашивает Марк и Адаму почему-то хочется, чтобы там осталось ещё достаточно много для того, чтобы продлить этот вечер хотя бы на час. — Ещё не напился? — усмехается он, выглядывая через плечо и ловя взглядом бутылку. — Там ещё четверть. — Напился, — Марк облегченно смеётся. — Но нам нужно допить эту бутылку, иначе ты не сможешь меня убить — ты же обещал. Отпускать его так не хочется, что он и не собирается этого делать. Убрав ноги со стола для устойчивости, меняет своё положение, просто подтолкнув Марка назад, плавно уложив его спиной на свои колени и поддерживая одной рукой. Другой же рукой дотянулся до бутылки и их стаканов, налив обоим. Вручил его стакан ему в руки и аккуратно вернул парнишку в прежнее положение, взял стакан и себе, отпил глоток и тут же ткнулся носом ему в шею, вдыхая его запах. — Ещё немного, и я буду совершенно пьян, — констатирует факт Марк, прикрыв глаза. — Я редко пил, это мне не по карману, так что развозит меня легко — имей в виду. — Если... — выдыхает Адам, отстранившись, поглаживая свободной от стакана рукой стройное обнажённое и слегка продрогшее тело, — если я тебя не убью, а... запру у себя в подвале и буду пользоваться твоим телом, когда мне этого захочется... Ммм... Буду тебя кормить и... насиловать. Иногда буду выпускать из подвала, чтобы ты мог отдохнуть, искупаться, пока я буду рядом. Тогда мне не нужно будет искать кого-то ещё. «Боже, что я говорю? Но если подумать, это идеальный вариант для меня». — Или если... мне захочется сотворить с тобой что-нибудь совсем из ряда вон... Залпом осушив стакан и отставив его на стол, Адам сжал Марка одной рукой вокруг спины едва ли не до хруста рёбер, другой рукой крепко прихватив его за волосы и оттянув голову назад, чтобы смотреть в его глаза. Коснулся его губ своими, целуя в контраст нежно, и судорожно вздохнув, прошептал в его губы, приоткрывая завесу тайных желаний: — Я хочу выбить тебе все зубы, вырвать те, что не выбью. А через время, возможно, отрежу тебе ноги и руки, чтобы ты просто не смог от меня сбежать. Ты уже не будешь полноценным человеком. Ты будешь просто куском живого мяса, полностью в моей власти. Я буду делать с тобой всё, что захочу. Насиловать, как и когда захочу. И, если тебя и убью, то только случайно. Думаю, это мне поможет. Хотя бы временно. Но тогда ты умрёшь не сегодня... Просто считай, что ты уже умер. Умер для твоего отчима и остального мира. Ты больше не выйдешь из этого дома. Никогда. Я... позабочусь о тебе. А если ты не будешь выдерживать... твоя психика или тело... тогда и посмотрим... — он запнулся, медленно осознавая, что именно сейчас наговорил парню, и усмехнулся немного нервно, продолжая крепко держать его в своих руках. — Да, Марк, всё именно так. Я не буду тебя обманывать и сочинять сказки о том, как тебе будет хорошо со мной. Твоя жизнь будет ещё более ужасной, чем была до этого. Ты проклянёшь этот день, наше знакомство, ещё тысячу раз. Прежняя твоя жизнь уже кончилась. Началась новая. Со мной. Ради меня. Ради моего удовольствия. И твоих страданий, — последние слова прозвучали уже в поцелуй, на этот раз страстный и жаркий. Язык властно протиснулся между губ Марка, приласкал его язычок... Попытка показать поцелуем собственные чувства. Только самому бы разобраться ещё в них... «Слабый и беззащитный. Такой, как я люблю. Нежный и открытый, такой, которого безумно хочется испортить. Раненная овечка, которую хочется лишь ранить сильнее, чтобы посмотреть, сколько она ещё сможет выдержать». — Твой отчим... — Адам вздохнул, разорвав поцелуй и немного ослабляя свою хватку, так как показалось, что настолько сильно сжал парня, что тот не может дышать. А у самого же дыхание стало слишком частым, ладони вспотели, член напрягся в штанах, неудобно упираясь в живот. — Я бы хотел знать, что он с тобой делал... В подробностях. Хочу знать, через что именно тебе приходилось с ним проходить. Самые страшные для тебя моменты с ним...

Марк

Пьяный, он чувствует чужие прикосновения несколько иначе, чем обычно. Не такие реальные, словно приглушённые, но вместе с тем и более чувственные. Пускай он и не показывает этого, но вслушивается в то, как Адам касается его. Поначалу с опаской, припоминая прикосновения отчима, и только потом уже, поймав разницу между ними, позволяет себе прильнуть к чужому телу, чуть выгнувшись, и удивляется — это приятно. «Никогда бы не подумал, что мне понравится быть в руках мужчины, — нервно улыбнувшись, позволяет сжимать свой зад, на несколько секунд застыв от неловкости. — У него дрожат руки». Марк чувствует, что ему становится жарче, и видит, как Адам постепенно успокаивается. Губы растягиваются в улыбке уже более широкой, почти настоящей, на толику счастливой. Приятно видеть, как ему становится легче. Приятно чувствовать его руки, касаться его. Мысли, что тот в любую минуту может озвереть, не пугают, даже если думать, что случится это прямо сейчас, прервав их последний вечер. Парень кивает, поджав губы, хоть и думает, что реветь — это всё-таки совершенно не по-мужски. В оправдание его можно сказать, что Стивен учил мальчишку быть скорее женщиной, нежели мужчиной. И это унизительно. — Напился, — Марк облегченно рассмеялся. — Но нам нужно допить эту бутылку, иначе ты не сможешь меня убить — ты же обещал. С губ срывается хмельное, но довольное мычание, когда парень оказывается у Адама на коленях. Спина хрустнула, и он выгнулся чуть сильнее, потягиваясь, а длинные волосы, уже подсохшие, спустились по ногам мужчины. Марк позволяет себе закрыть глаза на пару секунд, пока он там копошится, и тогда уж — вволю улыбается, поддавшись опьянению и даже свободно выдохнув. Ему нравится, как тот его держит. Просто из-за ощущения, что ты никуда не свалишься. Что тебя не отпустят. То, что Адам точно от него не откажется, не выкинет на улицу, прибавляет спокойствия. — Ещё немного, и я буду совершенно пьян, — констатирует факт Марк, прикрыв глаза от мимолётного ощущения прикосновения в районе шеи, от которого мурашки по коже. — Я редко пил, это мне не по карману, так что развозит меня легко — имей в виду. Однако отпивает, делает новый глоток, лишь для того, чтобы у вечера действительно был конец. Не тот случай, когда хочется тянуть мгновение вечно, хоть Марку с ним действительно страшно хорошо. Возможно, что ничего подобного не было с детства, и это лишь ещё одна причина, почему уйти стоит именно сейчас. На самом лучшем моменте. «Если?» — голос Адама звучит взволнованно, поэтому парень концентрируется на том, что он хочет сказать, и вновь глядит в глаза, хоть уже и более спокойно. «Если я тебя не убью», — одни эти слова заставили сердце болезненно сжаться. Показалось, что Марк даже немного протрезвел, потому что взгляд его стал намного внимательнее, пристальнее, и в нём вновь проскользнуло мучение. Одна лишь мысль, даже тень её, о том, что придётся вновь терпеть страдания, ввергали мальчишку в неподдельный ужас. Он слушает его внимательно, стараясь не отводить взгляда, но хочется так сильно, что где-то на середине повествования Марк это всё-таки делает. Вновь кусает губу, и так уже прокушенную до крови, и представляет, как это всё будет. Он один в этом подвале, живёт только в ожидании, когда Адам спустится, чтобы спустить на нём своё сумасшествие, выебать до потери сознания и вновь оставить в одиночестве. Но ключевые слова ведь другие? «Ему не придётся искать новых жертв, если я буду всё время здесь, под рукой. Это бы избавило его от чувства вины, — мысленно парень сдавленно, тихо хмыкает. — Ещё бы, я ведь уже мёртв. Что случится с мертвецом? И я никому не нужен, никто не придёт за мной — он может делать всё, что захочет». Марк вновь смотрит в глаза Адама, и выглядит сейчас точь-в-точь, как ещё в той квартире, одинокий и отчаявшийся. «Ему станет лучше. Этим я действительно смогу ему помочь. Это очевидное решение. Одно убийство не утолит его жажду, а постоянные издевательства…» Потребовалось выпить ещё, чтобы воспринимать его слова стало легче. Ему, сбежавшему от насилия, предлагают в этом насилии жить. Паренёк осушил сразу весь стакан, поморщившись, пока всё ещё слушает, но вновь отводит взгляд, посмотрев лишь тогда, когда его силой заставили — оттянули за волосы. С губ сорвался возбуждённый, взволнованный выдох. Адам шепчет в его губы жуткие вещи, а Марк тянется к нему, как к последнему шансу на спасение. И слушает. «Ты же обещал». И его руки, до боли сжимающие продрогшее, такое отзывчивое сейчас тело. Он выдыхает в его губы, пока тот говорит, что хочет сделать из него куклу, способную лишь отвечать его желаниям, и выдох этот врезается в жаркий поцелуй, которому Марк отдаётся неосознанно, сразу же обмякая в чужих руках, поддаваясь вперёд. Внутри всё ноет, словно кто-то забыл выключить заунывную мелодию, но отвечает на поцелуй он жарко — обводит его язык своим, вжимается в его губы, сдержанно и напряжённо выдыхая. Фактически, это его первый настоящий поцелуй с мужчиной, и тело трепещет, даже несмотря на тяжесть сложившейся ситуации. «Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты никогда не отпускал меня. Я хочу умереть, не мучиться, но больше…». Марк сжимает зубы, когда Адам разрывает поцелуй, и смотрит на него чуть ли не затравленно. «Я хочу, чтобы твои мучения прекратились. Сделать тебя счастливым. Хоть что-то в этой жизни полезного я могу сделать? Хоть чему-то я от Стивена научился?». И вновь — сомнения. Холодок пробежался по спине. «Я не смогу умереть, когда мне захочется, если он отрежет мне руки и ноги. Я буду вынужден жить беспомощным. Только ради него. Но, в конце концов, ради чего ещё я могу жить? Кто сделал для меня больше? Кто готов на большее для меня? Он будет обо мне заботиться. Я буду… кому-то нужен?». Он вновь всхлипывает, и подавляет порыв вытереть стекающую по щеке слезу. Всё это — слишком тяжело. Слишком тяжело решиться на смерть, чтобы потом отказаться от неё, и при этом не начать жить, воспринимая себя, как труп без воли и стремлений. «Я уже мёртв. И я могу оправдать все те годы, что я был никому не нужен. Я стану незаменимым. Я избавлю тебя от этой невыносимой жизни. А ты… быть может…» — Как-то раз… — Марк начинает хриплым, убитым голосом, — я пришёл домой со школы позже. Гулял с друзьями. Он был уже пьян. Парень чувствует, как ему в пах упирается немаленький член Адама, и сглатывает напряжённо, испуганно, но выдыхает и поддаётся бедрами, чтобы прижаться к его члену своим. — Я зашёл, чтобы переодеться. Мы шли в кино. А он… схватил меня за воротник и потащил в туалет. Не хотел ничего слушать — орал, что я опоздал. Ударил меня головой о стену. Потом — об унитаз. Связал мне руки... бельевой верёвкой. Я испугался, не мог шелохнуться, и только выл, что меня ждут. Умолял... чтобы не сейчас. Марк сжимает пальцы на его плечах, смотрит в глаза и облизывает пересохшие губы. — У него всегда были грубые, рабочие руки. Он держал меня головой над унитазом, а сам начал медленно снимать ремень с моих школьных брюк. Бляшка звякала. «Быть может, ты действительно обо мне позаботишься». Он выдыхает и наклоняется, чтобы Адам не видел его лица, и продолжает уже в шею, рядом с ухом. — Он стягивал с меня штаны аккуратно. Потом и бельё, чтобы я чувствовал, как он меня раздевает, и знал, что сейчас будет. Тогда он уже использовал смазку, чтобы можно было чаще меня иметь... Так что выдавил жидкого мыла и вставил в меня пальцы. Не знаю сколько. Я просил, чтобы он пустил меня к друзьям... а он опустил меня головой в унитаз и вставил мне. Я начал захлёбываться, но он не сразу вытащил меня — сначала вставил до конца и... подвигался внутри... Мальчишка сглатывает, крепко сжимая в руках ткань его одежды, и говорит уже прямо на ухо. — Тебя это возбуждает? — с вымученным, плачущим смешком. — Я не мог закрыть рот, потому что он ебал меня так сильно, что я головой бился об унитаз. Когда он, наконец, меня вытащил, я закашлялся, чуть не проблевался, наглотавшись грязной воды... а потом начал кричать. Он заткнул мне рот. И потащил на кухню…