Ты обещаешь меня убить?

Адам

Когда приходит решимость, сомнения, волнение и страх отступают. Сейчас Адам как никогда был спокоен и сосредоточен. История унижения, как он догадывался, одна из многих в жизни парня, не особо его удивляла, но вот голос, то, как он дрожал, как срывался в моменты рассказа, даже этот невольный смешок при виде его трусов... Будь его воля — растёкся бы в лужицу. «Нет. Я точно его не убью. Не в ближайшее время. Слишком интересен, слишком хорош для смерти. Главное, не давать себе пока волю, держать себя в руках». И вот Марк протягивает ему наручники, пялясь на его трусы и удивляя Адама в который раз, теперь вопросом: — Они милые. Что мне… делать? — А если я тебе скажу прыгать на одной ноге, спросишь на какой? На левой или правой? — он усмехнулся и протянул руку, забирая наручники. — Спасибо. Хочешь такие же? У меня ещё со слоником есть. И с бабочкой. И ещё есть штук пять с голыми тёлками, сиськами, членами и так далее. Друзья надарили. — Хочу, — неожиданно выпалил, сдавленно улыбнувшись. – Немного одежды мне для разнообразия не помешает. Откинув одну пару наручников на стол, открыл один браслет и взял правую руку парня, тут же застёгивая сталь вокруг запястья. А вот второй браслет застегнул на своей левой руке. И с наигранным облегчением выдохнул. — Ну, всё. Теперь ты точно далеко не убежишь, — улыбнулся и подхватил стакан с налитым на четверть коньяком, протянул его Марку. — Допивай. И не напрягайся ты так. Я тебя, конечно, напугал. Но разве можно бояться мужчину в трусах с Микки Маусом? — хохотнув, подхватил и свой стакан, стукнувшись со стаканом Марка. — За твою смерть. И новую жизнь, — осушил до дна и облизал свои губы, закусив сигаретным дымом тлеющей в пристёгнутой к парню руке сигареты. — За смерть, — Марк повторяет следом и осушает все остатки, а потом, кашлянув, смеётся и добавляет, — из всех мужчин в трусах с Микки Маусом ты определённо самый пугающий. Адам улыбнулся в ответ на эти слова и притих, задумавшись о том, куда первым делом лучше повести парнишку: в ванную, спальню или подвал, или остаться здесь, в гостиной? В БДСМ-студию, которая также в доме имелась, пока его вести не хотелось. И лишь докурив и затушив окурок, Адам вздохнул и посмотрел на Марка уже с серьёзным видом. — Ты, наверное, уже понял, что у меня... кхм... с сексом некоторые проблемы? — в некоторой нерешительности подцепив край трусов, Адам всё-таки стянул их с себя, обнажаясь перед парнем теперь уже полностью. Член к этому времени уже немного опал, но всё равно поражал размерами. Пах был чисто выбрит. Он провёл рукой по своему члену, укладывая его вдоль бедра, и подтянул за полуметровую цепь наручников и его руку к себе, уложив ладонь на головку и откинувшись на спинку дивана, внимательно посмотрел в его лицо, пытаясь оставаться таким же спокойным, да только это плохо получалось. Стоило лишь вновь представить себе, как будет внутри него, кровь начинала приливать к члену, а дыхание снова сбиваться. — Тебе страшно? — спросил тихо, притягивая к себе его на колени, усаживая сверху на свои бёдра и успокаивающе поглаживая его бока. — Мне страшно, но я хочу, — на выдохе шепчет Марк, послушно залезая ему на колени и отчего-то вздрагивая. — Да, скорее всего, я порву тебе задницу. Тебе будет больно. Мне тоже будет больно у тебя внутри, — одна рука скользнула по его телу к ягодицам и погладила между половинок, чуть нажала на напряжённое колечко мышц, — пока я тебя не растрахаю хорошенько. Но это только поначалу. Потом ты привыкнешь. Нужно только немного потерпеть. Хорошо? — протянув свою руку к члену Марка, обхватив его пальцами, он начал нежно ласкать и поддрачивать. «Так непривычно ощущать плоть такого размера в руке...» — невольно усмехнувшись, он облизнул и протолкнул два пальца в анус парня и начал двигать ими внутри, растягивая мышцы. По телу прошлась волна жара, взгляд затуманился. Через мгновение к двум пальцам добавился и третий, пусть и катастрофически не хватало смазки. Отпустив его член, в который раз за вечер просто обнял его, прижав к себе, уложил его голову на своё плечо. «Смазкой будет его кровь». — Можешь меня укусить, если будет слишком больно. И не сдерживай слёз, — шепнул ему на ухо, растягивая мышцы резкими отрывистыми толчками уже четырёх пальцев. Заталкивая пальцы всё глубже, прислушивался к Марку и почти не дышал, изредка только хватая воздух ртом, а когда ощутил, что пальцы входят уже более-менее свободно, вытащил их из него и, повернувшись на диване, просто уронил его на спину вдоль сиденья. Взобрался сверху, поведя бёдрами и потираясь своим стояком о горячую промежность. В висках вновь начинало стучать, подгоняя нетерпеливую сущность зверя. Глядя только Марку в глаза, Адам помог себе рукой и вжался головкой в его сухую горячую попку. Склонился, жадно целуя его в губы и шепча в них: — Расслабься, как можно больше расслабься. — Адам, — Марк зовёт его прямо в губы, от страха, и выдыхает в них же, отвечая на поцелуй, спутано и рассеянно. Но Адам не отвечает. Придерживая одной рукой за бедро, прерывая воздух своим поцелуем, он всё же толкнулся, не в силах больше терпеть и выжидать. Резкий рывок, проскальзывание головки, внутри горячо и обжигающе приятно-больно от узости, но оттого лишь возбуждение сильней. Стон в поцелуй. Укусы податливых губ. И медленно с настойчивым напором всё глубже и глубже, то плавно, то короткими толчками. — Господи, господи... — всхлипывает Марк, — Боже… Только остановиться даже мысли не возникает. «Порвал», — он знает и видит, что больно, ощущает, как начинает скользить уже более свободно, и сдерживаться остаётся всё меньше сил. — Терпи, мой хороший, терпи, сладкий мой, — и снова тихие стоны, ведь до мурашек по спине пробивает, почти до дрожи. — Всё хорошо. Плачь, если больно, плачь, мой родной, — шёпот. И когда член входит уже больше, чем на половину, он замирает, тяжело дыша и глядя ему в глаза, замечая блестящие дорожки слёз, которые так и хочется слизать. Целует у основания шеи, склонившись. Накрывает губы рукой, чтобы не был слышен громкий крик. И толкается резко и грубо до предела, едва не прорывая головкой его внутри. А войдя, замирает вновь и только после убирает с его губ руку. Тело пробивает дрожь, но он крепко держит его за бёдро, впиваясь пальцами до синяков, и лишь гладит Марка другой рукой по волосам, пережидая и давая ему возможность хоть немного привыкнуть к размеру, к боли. Хотя, прекрасно понимает, что к такой боли, вряд ли кто-то сможет привыкнуть. Эта боль, когда тебе сминают внутренности, не может быть приятной даже для самого заядлого мазохиста. «Как же давно у меня никого по-настоящему не было... Как же давно...» — Скажи мне сейчас, Марк, — Адам вздыхает судорожно, прижавшись щекой к щеке парня, зажмурив глаза, — ты сможешь... — он запинается, голос начинает дрожать, вопрос этот рвётся из души, срывается с губ, словно падает в бездну без единой капли надежды. Возможно ли поверить в иллюзию? В сказку? — Сможешь заниматься со мной любовью? Или мне каждый раз придётся тебя насиловать? — он подаётся чуть назад, ослабляя натиск и боль, давая парню прийти немного в себя. — Бери меня, — голос Марка дрожит, и от собственных же слов он рыдает ещё больше. — Возьми… меня… Адам… Сквозь плачь, не своим голосом: — Не жалей меня. Я буду… Адам отстраняется, заглядывая в глаза, которые мальчишка жмурит, с надеждой, не веря услышанному. И понимает, что приступа нет, ему просто чертовски хорошо. Возбуждение бежит по венам, подгоняя к движению, и, едва слышит ответ, вновь впивается в губы жадным, властным поцелуем, отдаваясь своим желаниям. — Я буду твоим. Я буду… — продолжает Марк, — заниматься с тобой любовью. Пожалуйста... Возьми меня, — заканчивает фразу, принимаясь часто, сбито, судорожно дышать. — Спасибо, — сглотнув внезапно появившийся в горле ком, отвечает Адам. Он ценит то, что ему дают. И берёт, обещая потом оплатить с лихвой за этот бесценный подарок. Вновь толкается глубже, переставая гладить по волосам, наоборот, прихватывая за них крепко, не жалея уже и без того порванную и многострадальную дырку, растянутую вокруг его члена, двигаясь с большей амплитудой, резче, набирая темп. С каждым толчком всё больше заводясь от его слёз и страданий. Именно сейчас отпуская себя и вынуждая вздрагивать Марка буквально от каждого своего толчка, выбивая из него новые и новые крики под тихое позвякивание соединяющей их цепи наручников...

Марк

Марк промолчал, ничего не отвечая, и неловко усмехнулся, но всё же подумал: «На какой ноге прыгать? Спрошу. Я ведь теперь твой. Если ноги мне до того не отрежешь». Мысль об отрезанных конечностях явно врезалась в память парня новым страхом. Он согласился на всё — это правда. Он должен ему доверять. Должен верить, что если он действительно попросит его убить, если терпеть будет невыносимо... Но он ведь не пообещал. Сказал только, что посмотрит. И то обещание, что дал, когда они только начинали пить, тоже, по сути, им нарушено. Марк знает, что, скорее всего, позволит и это, если Адам при этом будет счастлив. Возможно, он и сам будет счастлив так? — Хочу, — неожиданно выпалил, сдавленно улыбнувшись. – Немного одежды мне для разнообразия не помешает. Сталь наручников смыкается вокруг запястья, и второй браслет оказывается на руке Адама. Марку кажется, что это очень романтично, может, даже символично. Он упустил тот момент, когда всё приняло такой оборот, но видеть, насколько в нём нуждаются, ему невыносимо приятно. Никто, кроме матери, не говорил и не показывал ему, что он действительно нужен. Что без него — никак. Парень улыбается, хоть и знает, что сейчас его будут иметь, что будет это безумно больно, и все эти предчувствия витают в воздухе, скручивают ему живот, возбуждением колют по паху. Он чокается стаканом с остатками коньяка. Звон стекла разбавляет тишину. — За твою смерть. И новую жизнь, — говорит Адам. — За смерть, — повторяет Марк следом и осушает все остатки, чтобы выпивка дала в голову ещё сильнее. Реальность перед ним и так уже слегка расплывается, и всё происходящее действительно не кажется таким страшным, и даже если бы Адам сейчас взял его грубо, избив обо всю комнату, это не показалось бы чем-то жестоким. Кашлянув, он всё-таки смеётся и добавляет, — из всех мужчин в трусах с Микки Маусом ты определённо самый пугающий. Мужчина стягивает с себя трусы как-то нерешительно, медленно, и выглядит это крайне забавно, хоть после и обнажается огромных размеров член, полувставший. Марку подумалось, что если бы он не был так сговорчив, то ситуация приняла бы совсем скверный оборот, и Адам не колебался бы так, не смущался, не спрашивал бы ни о чём — вообще бы не разговаривал. Лишь отымел бы и прикончил. «Но тогда ему пришлось бы и дальше жить в Аду». Он вновь кусает губы. Рука мальчишки проводит по разгорячённой плоти — приходится чуть наклониться, когда его тянут вперёд. Ощущение непривычное, и он представляет, как всё это будет внутри него, пока гладит дрожащими пальцами по стволу, чуть надавливая, скользя по венам. Марк сглатывает, но сейчас совершенно ничего не боится — всё алкоголь. Ему хочется попробовать. — Мне страшно, но я хочу, — на выдохе шепчет Марк, послушно залезая ему на колени, чтобы теперь почувствовать его член уже задницей. Сначала присел свободно, но тут же дёрнулся, как прострелило ощущениями, и потом уже опустился плавно, прильнув щекой к его плечу и подставившись под его руки — Адам уже провёл между ягодиц, прижал, и Марк возбуждённо, пьяно выдохнул. Пусть и не такого огромного, но члена ему сейчас явно хочется, а потому принимать происходящее становится немного легче, и все эти слова о «растрахаю» заводят его только больше, — он уже представляет себя под ним. К тому же, его пальцы касаются уже собственного члена, другие — проникают внутрь. Марк напрягается, как только чувствует движение его пальцев внутри себя, и вновь жмётся губами к его виску, бёдрами съезжая пониже, чтобы Адам мог свободно его трогать. Его дыхание заметно учащается, начинает слегка срываться, и сглатывает он шумно, рукой хватаясь за плечо мужчины. Он не использует смазку, и вот сейчас становится намного страшнее, даже несмотря на то, что новые выдохи становятся только жарче, и шелестят уже совсем рядом с его ухом. Марк закивал, носом вжимаясь в плечо Адама, и замер, лишь подставляясь уже под четыре пальца — чувствуется, как внутри узко, что мышцы тянутся с трудом, особенно на сухую, но боли пока что почти нет, с прошлым это не сравнится. Алкоголь притупляет ощущения, и потому, пока ещё может, парень наслаждается, чуть ли не растекаясь в чужих руках, начиная отвечать на его прикосновения телом. Поддаётся бедрами слегка, чтобы не помешать, кое-где — глубже насадиться. Заметно, как дырка растягивается, — пальцы входят свободно, и жар уже разошёлся по всему телу. Марк выдыхает с беззвучным стоном, когда его опускают на диван, и смотрит на Адама снизу вверх, чуть сведя брови к переносице. Грудь заметно вздымается от горячего дыхания, и по нему видно — хочет, но сжимает губы в опаске. Он трётся горячим членом между его ног, и приходится подавить порыв сжаться, свести ноги — парню приходится сделать над собой усилие, чтобы наоборот чуть развести ноги, предлагаясь. К члену приятно приливает возбуждением, когда Марк чувствует влажную головку у своего ануса, но вместе с тем внутри всё сжимается — уже сейчас можно почувствовать, насколько размер его члена для него велик. — Адам, — он зовёт его прямо в губы, от страха, и выдыхает в них же, отвечая на поцелуй, спутано и рассеянно, несмотря на то, что это успокаивает. Парень действительно расслабляется, но это ему почти не помогает — всё равно вскрикивает в поцелуй, цепляется зубами за его губы, болезненно мыча от разрывающей боли и выгибаясь. Инстинктивно стараясь уйти от новых толчков, и всё же — силой воли сдерживая себя, чтобы не начать брыкаться всерьёз, и наоборот — подставляясь более открыто, стараясь расслабиться, принять его член в себя, хоть с каждым сантиметром становится только хуже. Пальцы впиваются в диван до боли, ногти скребутся о покрытие, но Марк всё равно закидывает ногу ему на поясницу, и, выгибаясь, шепчет-стонет: — Господи, господи… Всхлип. — Боже… — Терпи, мой хороший, терпи, сладкий мой, — негромкий голос Адама отвлекает от боли, и хочется верить, что вытерпеть всё-таки получится. — Всё хорошо. Плачь, если больно, плачь, мой родной. Ему хочется закрыть себе рот рукой, но вместо этого он начинает всхлипывать громче, надрывно, болезненно, очень быстро сходя на откровенные рыдания, ведь он сказал, что плакать можно, а боль столь невыносимая, что хочется зажаться и реветь, пока не отпустит. Адам накрывает его рот рукой, и Марк в одну секунду понимает, что сейчас будет что-то плохое — пронзительный взгляд голубых глаз тут же простреливает его, умоляя повременить, и страх в них столь яркий, что кажется, будто даже умирать ему было бы менее страшно. Он видит его теперь смутно, сквозь слёзы, и распахивает глаза резко широко, буквально взревев от боли, когда член входит в него на полную, упираясь головкой в живот. Резко затошнило, и мальчишка принялся жалобно, ноюще скулить, боясь даже шелохнуться, ведь любое движение — невыносимая боль. Рыдая, стараясь не сжиматься от боли, он всё же выглядит так, словно свернулся клубком, хоть и остаётся раскрытым перед ним. Плечи крупно дрожат, с щёк без остановки текут слёзы, скулёж всё никак не унимается, переходя в болезненные, тихие стоны, иногда срывающиеся на громкие, ревущие, словно терпеть уже совсем нет сил — и это так. «Я не могу. Это слишком. Господи. Вытащи, пожалуйста…» Его рука накрывает голову мужчины, когда он прижимается щекой, касается волос, а голос Адама дрожащий, тихий, такой безнадёжный, срывающийся: — Скажи мне сейчас, Марк, ты сможешь... Сможешь заниматься со мной любовью? Или мне каждый раз придётся тебя насиловать? — Адам подаётся чуть назад, боль немного отступает, и мальчик, едва заглянув в его глаза, понимает, что не может ему отказать. — Бери меня, — голос дрожит, и от собственных же слов он рыдает ещё больше. — Возьми… меня… Адам… Сквозь плач, не своим голосом: — Не жалей меня. Я буду… Его приходится отпускать — мужчина выпрямляется, смотрит прямо в глаза. А Марк — смотрит в его, жмурясь от слёз. — Я буду твоим. Я буду… заниматься с тобой любовью. Пожалуйста… «Оставь меня, не трогай меня, пожалуйста! Как же мне больно…» — Возьми меня, — заканчивая фразу и принимаясь часто, сбито, судорожно дышать. «Я справлюсь. Я вытерплю. Господи, как же больно, как мне больно, господи. Неужели я действительно это заслужил? Я не могу сбежать. Я не могу его оставить». Его губы накрывают в новом поцелуе, и у Марка перехватывает дыхание. Он плачет прямо так, в его этот властный поцелуй, позволяя подмять себя им, послушно раскрывая губы, но не в состоянии толком отвечать — только принимать его, выкрикивая на некоторых толчках, но чаще — заходясь новыми рыданиями, уже больше беззвучно, лишь с болезненным, жалобным скулежом. Адам держит за волосы, а потому он не скользит по дивану — лишь дёргается под ним, вновь возвращаясь на прежнее положение. Прошибает — всего, начиная с паха и остро — по бёдрам, расходясь по животу и груди волной болезненного, жгучего жара. Грудь ноет, зад — просто разрывает, с каждым толчком пронзает острой болью. «Я не могу». Руки беспомощно цепляются за него: одна за спину, проводя короткими ногтями так сильно, что остаются красные полосы, другая — за плечо, в отчаянии сдавливая. «Я не могу его бросить». Он выгибается, приподнимаясь на лопатках, от одного лишь желания сбежать, и прижимается к его животу своим, выгибается, растягивая новый, стонущий крик. Шепчет горячо, как в бреду: — Всё будет хорошо.