Ты обещаешь меня убить?

Адам

— Всё будет хорошо, — Адам повторяет за ним таким же тихим шёпотом на самое ухо, отпуская только теперь его бедро, поглаживая его тело чуть дрожащими пальцами. Марк нервно смеётся, захлёбываясь при этом слезами в ответ на его слова. Но это не обижает. Адам прекрасно понимает, что это лишь защитная реакция. Но он постарается сделать так, чтобы всё действительно было хорошо. Потом обязательно постарается. «Ему больно», — эта мысль в голове повторяется вновь и вновь. — «Он смеётся и плачет от боли... О чём же ты думаешь сейчас, несчастный?» Однако сил остановиться... просто нет. Спина выгибается от острых ощущений его ногтей на коже, губы болят от его укусов, но это слишком малая цена за удовольствие. Будь на месте Марка кто-то другой, было бы всё иначе. Но это Марк. «Какие же вкусные у него слёзы...» — слизывая кончиком языка солёные дорожки с щёк и век, Адам прижимает его своим весом к дивану, вжимает в подушки, ограничивая возможность дёргаться. Толкается резче, тихо постанывая сам, подставляет своё плечо под укусы, приподнимая его голову за волосы. Жарко, просто невыносимо горячо у него внутри. А та боль, что парень в ответ дарит ему, это такие мелочи... И сам Марк, словно плавленое железо. Нет, золото. Наверное, это первый раз в жизни мужчины, когда он занимается сексом так, не пытаясь удержать партнёра, не выслушивая его ругань или мольбы отпустить. Это просто сносит крышу, доводит до сумасшествия, скручивает всё в паху в напряжённую пружину. Короткие болезненные стоны, которые он слышит, сквозь поры на коже пробираются в душу, сжимают сердце и заставляют его биться чаще и сильнее. «Нельзя его долго мучить. Не в первый раз», — и он не старается замедляться, чтобы сдерживать ощущение подступающего оргазма, стонет громче, впиваясь взглядом в лицо парня, отражающем боль. Вид его слёз Адама безумно заводит, как и тот факт, что мальчишка дрожит, будто от страха, но нет, во взгляде Марка только боль и проблески отчаяния, но страха нет. И всё же, так просто быстро кончить не удаётся. В какой-то момент он почти выходит из него, оставляя внутри лишь головку и замирая, ощущая, как мышцы ануса пульсируют от боли, принося приятное удовольствие. Отстраняется, тяжело дыша, присаживаясь на колени, разглядывает парня так, словно впервые видит. Облизывает губы, поглаживает бёдра. И вздыхает. «Он такой невинный... Даже, несмотря на то, что ему уже приходилось пережить...» — Мне слишком хорошо с тобой, — как-то с сожалением улыбается, аккуратно вытаскивает член, помогая себе рукой, а затем встаёт на колени и тянет Марка за руку вверх, — становись рачком. Помогая ему принять нужную позу, укладывает его грудью на подлокотник дивана, заводит закованную в браслет руку за спину и сжимает его ладонь своей, коленом пошире раздвинув его ноги. Прогнувшаяся перед ним напряжённая спина и приподнятые вверх ягодицы худенького и даже хрупкого на вид паренька — очень красивая и сексуальная картинка. Возбуждение и желание отыметь паренька до потери сознания кружит голову, но Адам на последних остатках самообладания всё ещё держится. Огладив влажный от крови вход, он вновь прижимает к нему головку члена и плавно вводит её, замирая так и, отпустив его руку, крепко обхватывая обеими руками за талию. «И всё-таки... Я хочу его изнасиловать. Хочу избить его. Довести до отчаяния. Нет. Стоп! Пока лучше об этом только пофантазировать. Не стоит. Не стоит спешить с этим». — Сейчас будет больно, — предупреждает он о совсем иной боли, что уже пришлось испытать мальчишке, ведь знает, что в этой позе войдёт в него ещё глубже и сможет двигаться ещё резче. Наклоняется, нежно целуя его спину между лопаток. — Не зажимайся, просто прими меня, осталось недолго, я скоро... — выдыхает и чуть ведёт бёдрами, давая проскользнуть головке немного глубже, а затем резкий рывок на себя и толчок на всю длину, удерживая в сильных руках вздрагивающее тело. И перед глазами всё плывёт. Дыхание спирает от кайфа, а последние остатки сознания и силы воли просто выветриваются из головы. И плевать, даже если парень заблюёт диван, не выдержав его напора. Стоны и крики ласкают слух. Будоражат сознание. Конвульсии разорванных мышц проходятся током от члена по всему телу. Адам начинает иметь его резко и грубо, так, как умеет, как знает, что быстрее всего дойдёт до разрядки. Почти полностью выходя из него и засаживая со всей силы с громким пошлым шлепком бёдер о ягодицы. Сильнее, быстрее и резче. Бешеный темп, не дающий возможности Марку даже вдохнуть. Сам же с жадностью хватая воздух ртом, почти задыхаясь. Словно желая заставить его молить о пощаде. Дёргая на себя обессиленное тело. Немного, но всё-таки выпуская внутреннего зверя на свободу. Не жалея, переходя в насилие. Впиваясь ногтями в его бока, зная, что останутся синяки и даже кровоподтёки от его крепкой хватки. Кровь служит отличной смазкой. Он видит её на собственном члене и дуреет от её вида. А фантазия подкидывает разнообразные в своей жестокости и извращённости красочные картинки, в которых неизменно участвует Марк. Ему неважно даже, что редкие капли крови пачкают диван. Останутся на память об их первой ночи. Бесконечно долгие пять минут боли и удовольствия на двоих. «Он мой», — сумасшедший темп обрывается неожиданно резко. Адам вздрагивает, засаживая член до предела, стонет и падает сверху на Марка, бурно кончая в него. Перед глазами темнеет. Прижимается лбом к его спине. Ещё несколько коротких толчков в горячую влажную дырочку, заполняя её своей спермой, и он замирает, тяжело дыша парню где-то между лопаток. Пальцы словно одеревеневшие, нехотя отпускают его бока, спину холодит от капель пота. Аккуратно выйдя из Марка, Адам, пошатываясь, всё ещё приходя в себя, поднимается с дивана и подхватывает парня на руки, несёт его в ванную, крепко прижимая к себе, будто самое ценное. Говорить только ничего сейчас не хочется, оттого прикусывает губу, неторопливо поднимаясь на второй этаж по лестнице и проходя по коридору. Даже смотреть на лицо Марка стыдно. Он и не смотрит, глядит лишь себе под ноги и перед собой. После оргазма реальность накатывается на него тяжёлым валом и приходит понимание того, что только что совершил — причинил боль и страдания существу, которое ему доверилось, доверило даже свою жизнь. Ощущение вины всё же выедает червячком тёмные уголки души. Как и всегда после очередного «поступка». Уже в ванной комнате, щёлкнув по выключателю плечом и включив внутри свет, Адам прошёл мимо душевой кабинки и опустил Марка в джакузи, сразу же забрался в него и сам, тут же включая горячую воду и настраивая температуру на тёплую. «Жив хоть? Надеюсь, внутренности я ему не разорвал...» — только устроившись рядом с парнем на коленях, он заставляет себя посмотреть на его лицо, а во взгляде испуг. Рука тянется к щеке мальчишки, поглаживает, кончики пальцев прижимаются к его шее. Адам считает пульс, чтобы понять состояние парня. — Как ты? Жив? — горло першит из-за жажды, а потому голос звучит хрипло.

Марк

Адам кажется нежным. Заметить это почти нереально, боль не даёт сконцентрироваться на мелочах, но если улавливать эти детали: как он держит, как прижимает к себе, целует постоянно и теперь вот собирает слёзы, — сразу ясно, что не хочет причинить вреда. Марк был готов к тому, что мужчина сорвётся, он же маньяк как-никак, и выебет его до полусмерти, пытаясь утолить свои звериные инстинкты: вытрахать, разодрать, выместить скопившуюся агрессию. А он, кажется, наоборот пытается быть аккуратнее, и вся боль, что мучает его, исходит от одних лишь размеров его агрегата. Парень даже смеётся, вымучено и сбито, особенно когда слышит, что всё будет хорошо. Он и представить себе не мог, что может рассчитывать на что-то подобное в ответ на свою… жертву. «Был бы прекрасный любовник, не будь такого огромного члена», — на этой мысли смех ещё продолжался, но быстро сошёл на новый болезненный стон, теперь уже короткий, как и многие после него. Марк стонет довольно часто, в перерывах словно замирая и только поскуливая несчастно, забито. Он уже прижат в подушки, и тело почти не двигается на диване — весь зафиксирован, зажат им, и если бы не боль, то ощущение это было бы ужасно приятным. А сейчас — некуда бежать, и его огромный член вновь и вновь резко входит в зад, пронзая так, что мальчишка чувствует, как головка упирается в живот, как он весь — насаживается, как дерёт от такого размера стенки, как кишки болят. И запах крови бьёт в ноздри невыносимо. Он цепляется зубами в подставленное ему плечо, и сжимает их сразу крепко, со сдавленным мычанием словно вгрызаясь в кожу, прихватывая её так, чтобы просто сжать и терпеть. Одной рукой всё ещё держится, и отпускает только тогда, когда Адам останавливается, выпрямляясь. А Марк остаётся лежать. Смотрит на него, измученный, такими глазами, словно мольбы остановиться уже срываются с его дрожащих губ. А дрожит он весь, и дрожит крупно, судорожно, то и дело замирая, как вкопанный, когда становится особенно больно. Его ломает всего. Как от боли, так и от воспоминаний, ведь Стивен не был с ним нежен. Кажется, что мальчишка вот-вот сломается, особенно когда взгляд его скользит до паха, до его члена, всего в крови, и ему становится так дурно, что приходится до крови прокусить себе губу, раздирая уже прокушенную ранку, чтобы не отключиться или проблеваться. И всё же кривая, неровная улыбка всё-таки трогает его губы, когда он слышит, что Адаму с ним хорошо. На более искреннюю и светлую не хватает сил. Марк не понимает, как именно выходит так, что у него получается встать раком. Он слышал просьбу, потянулся за его руками и послушно за ним следовал, передвигая ногами настолько, насколько мог, и вдруг — уже лежит грудью на подлокотнике, а ему уже заламывают руку. Тёплые пальцы его любовника, коим сейчас пытается быть Адам, придают немного уверенности и спокойствия, и он раздвигает ноги послушно, свободно, несмотря на то, что даже просто стоять на них тяжело. Теперь, когда он касается головкой члена до дырки, это уже не вызывает возбуждения — лишь новый приступ страха. «Только не сжимайся. Расслабься. Расслабься. Откройся. Чёрт. Чёрт. Выдыхай». И выдыхает, неровно и болезненно, уже начиная хныкать вновь, но вдруг замолкая, чтобы действительно побольше открыться ему. Кивает обрывисто, часто, «мол да-да, я приму, буду стоять смирно, знаю, что больно». И сдерживать эту боль становится труднее, когда пытаешься действительно принять, облегчить как-то своё положение, а новый толчок врывается в него свободно, выбивая очередной крик, схожий с истошным воплем. Марк невольно дёргается, мотает головой, чуть ли не пытаясь биться ею об диван, пока не вытягивается, застыв, ведь так боли хоть чуточку меньше, и не принимается орать вперемешку с громкими всхлипами, болезненными отчаянными стонами. Он себя уже не чувствует, накрытый болью полностью, и понимает, что начинает проваливаться внутрь, терять мгновения реальности: эти громкие шлепки вперемешку с его воплями и стонами Адама словно обрываются, заглушаются в процессе. «Я теряю сознание…» Мальчик выставляет перед собой руку и впивается в неё зубами, чтобы не отключиться, пусть ему и хочется не чувствовать всего этого. Боль от укуса не сравнится с болью в заднице, а потому кусает он со всей силы, едва прокусывая кожу, пока горячие слёзы стекают по щекам до тыльной стороны ладони. На какой-то момент происходящего он лишается чувств полностью: он уже готов забыть и то, что решил защищать Адама, и то, что сам собирался умереть. И то, как имел его Стивен — всё стирается перед болью, перед стонами со всей силы вбивающегося в твой зад мужика, пошлыми шлепками, что сейчас звучат омерзительно, кошмарно воняющей крови и дикой тошноты. Лишь когда мужчина прижимается щекой к спине Марка, тот вновь вспоминает, кто он, и зачем всё это терпит. И рыдает вновь, и так уже весь сопливый, потный, раскрасневшийся, — плачет совсем тихо, уже не понимая, текут ли по его щекам слёзы. В его руках он повисает безвольно, уставившись в потолок — у мальчишки болевой шок. Он едва чувствует тёплую воду, и то из-за того, как она щипет зад. Вода окрашивается в красный, и это зрелище, кажется, глубоко его потрясает. — Я жив, — он хрипит, говорит совсем тихо — сорвал голос. И слабо кашляет. Бездумный взгляд уставился на Адама. Губы дрогнули, теперь уже не сложившись в новую улыбку, но Марк всё же тянется к нему, неловко перебирая конечностями, чтобы, в конце концов, упасть мужчине на грудь и закрыть глаза. Нет сил реветь, думать, чувствовать.