Ты обещаешь меня убить?

Адам

Пульс у Марка был слабым, но всё-таки бился отчётливо. Сердце Адама сжалось от жалости. Не в первый раз ему приходилось видеть, как он собственными действиями, тем, что должно было приносить удовольствие по умолчанию, доводил едва ли не до полусмерти. И ведь не сделаешь ничего. В такие моменты мужчина начинал ненавидеть свой член и собственные пристрастия, которые ломали ему всю личную жизнь. И себя он ненавидел тоже. Обняв трепетно прижавшегося к груди парня, Адам уткнулся лицом ему в макушку и просто сидел, наблюдая за тем, как льётся вода из крана, заполняя ванну, как красная вода постепенно розовеет, уже начиная вытекать в верхнюю дырку слива. Этот порыв Марка — прижаться к нему, вряд ли осознанно, а не убежать от него, — Адам оценил. «Какой же я идиот... Можно было взять смазку, аккуратно его подготовить, расслабить, чтобы хотя бы просто не порвать до такой степени... Да только что ж теперь?» — тяжело вздыхая, он легко поглаживал Марка по плечу, продолжая обнимать до тех пор, пока не ощутил, что уже начинает замерзать вот так сидя в ванной. Усадив парня обратно и заглянув в его глаза, проверяя, в сознании ли он вообще, и увидев более-менее осознанный взгляд в ответ, Адам склонился и коротко нежно, словно извиняясь, поцеловал его в губы. — Это не будет повторяться каждый день, не бойся, — тихо сказал и дотянулся до мыла, задумчиво покосившись на браслет на своей руке. Наручники мыться мешали, а потому он снял их и отложил на полку, благо для их снятия бегать за ключом не требовалось, нужно было только знать, где находится маленькая защёлка на браслетах. Вначале он вымыл Марка, с нежностью массируя все его напряжённые мышцы, от пальцев рук до пальцев ног, рассматривая его тело, замечая укус на руке и только лишь вздыхая по этому поводу. Открыв нижний слив, чтобы грязная вода сбежала, вымыл его полностью. Не пропустил и член, мягко помассировав его. Заставив подняться на колени и прижав его к своей груди, уделил внимание и его анусу, аккуратно намылив лишь вход и тут же смыв мыло чистой водой из душа. — Спасибо, Адам, — прозвучало сдавленно, Марк посмеялся, пряча подступающие слёзы в его шею. А Адам... Он всё это время он молчал, просто не зная, что говорить. Только прикасался к нему нежно, заботливо, будто пытаясь извиниться за боль, прикосновениями прося прощения. Закончив с помывкой Марка, Адам отполз на другую сторону ванной и намылился сам, потратив на себя куда меньше времени, а сполоснувшись под душем, вручил шланг Марку, чтобы не замёрз, и вылез из ванной. Наскоро обтёрся полотенцем, обмотав им же бёдра. — Посиди пока в ванной, я сейчас вернусь, — сказав это, Адам вышел из ванной, а вернулся спустя пять минут уже в халате и с двухлитровой клизмой в руках, состоящей из прозрачного пакета с желтоватой жидкостью и трубочки с пластмассовым наконечником, уже намазанным кремом. — Нужно промыть тебя и внутри... Можешь повернуться попкой ко мне? Присев на бортик ванной, Адам помог ему развернуться и аккуратно ввёл наконечник клизмы в анус, приподняв прозрачный пакет повыше и чуть надавив на него, чтобы жидкость вливалась в Марка. Ожидая, он поглаживал другой рукой его по спине. Лекарство должно было немного успокоить боль, по крайней мере, на это он надеялся. Когда пакет опустел, Адам вытащил из попки парня наконечник и погладил его живот, отложив клизму на полку. — Как себя чувствуешь? — чуть надавил то вверху живота пальцами, то пониже, а после в районе мочевого пузыря, словно доктор его ощупывая. — Где больше болит? Как попа вообще? Можешь расслабиться тут же, в ванной, потом сполосну её. И тебя тоже.

Марк

Марк в прострации. На том, чтобы коснуться Адама, его силы и закончились. Слабость, причём отнюдь не приятная, словно свинцом налила всё его тело. Боль чувствуется пока слабо — шок ещё не до конца прошёл, но краем сознания он чувствует, как всё внутри раздирает. Ему всё ещё хочется реветь — в груди неприятно, надрывно ноет. Однако он молчит. «Всё закончилось». Вода становится розоватой, потом — прозрачной, и он наблюдает за этим внимательно. Приятно видеть, что всё как-то… уходит. Что всё действительно кончилось. Мысли о том, сколько ещё раз придётся испытать подобное, отдаются дрожью в пальцах, в коленях. Но на его груди тепло. Хорошо. Так хорошо, как ему никогда не было. Ни одного воспоминания, без шуток, нельзя придумать, чтобы было что-то такое. Да, Марк в сознании. «Если бы это продолжалось каждый день, мои намерения умереть очень скоро претворились бы в жизнь». Мальчик улыбается. «Убей меня, пожалуйста». Эти мысли возникают неосознанно, сами по себе. Думать о смерти, когда плохо, стало привычкой Марка ещё с детства, когда умерла мать, когда началась вся эта история со Стивеном. С тех пор, что бы ни случилось, любое невыносимое обстоятельство — и он сразу думает о смерти. Идея фикс. Мечта об избавлении, которая почти что стала реальностью. Однако по факту ему действительно хочется помочь Адаму. В его руках ему действительно хорошо. Он думает, что было бы вполне неплохо как-то… научиться получать от этого удовольствие. Возможно, со временем его тело к нему привыкнет, и они действительно смогут заниматься «любовью», как он сказал. Но это — всего лишь дымка мыслей, фоновое понимание происходящего. Марк молчит. Ему слегка неловко молчать, пока его моют, потому что он понимает, что должен быть благодарен, но открыть рот и просто сказать слова ему сейчас действительно тяжело. Тело пока ещё не болит в полную силу, самый пик придётся на завтрашний день, когда уставшие мышцы немного отдохнут, и потом уже придут последствия. Вероятно, весь завтрашний день он двигаться не сможет. Как только Адам коснулся его задницы, парень тут же сжался, оглянулся, но, поджав губы, всё-таки не стал рыпаться. Прижался к его груди и судорожно выдохнул, глухо выдавливая: — Спасибо, Адам, — и вновь сдавленно посмеялся, пряча подступающие слёзы в его шею. «Мне ужасно плохо. Но я должен взять себя в руки». Выдыхает, отпуская его, и ложится обратно, пока тот моется. В горле комок. Невыносимая боль начинает возвращаться — шок проходит. Паника одолевает, дыхание учащается, но благодаря тому, что сейчас всё спокойно и хорошо, приглушить её довольно легко. Марк смотрит на Адама, наблюдает за тем, как он моется, и после — играет пальцами со струями воды из шланга, не замечая, что замерзает — сейчас это не имеет значения. Кажется, ему даже удаётся отключиться, потому что очухивается он уже тогда, когда Адам зовёт его, и просит повернуться задом. Вид клизмы доверия не внушает, меньше всего ему хочется, чтобы в него сейчас совали вообще хоть что-нибудь. «Не дури. Это поможет скорее выздороветь. Просто представь, как будет хреново, если всё не заживёт до того, как всё повторится». Поджав губы, Марк поворачивается. Старается молчать, но по тому, как вздрагивает его тело, и по редким, тихим болезненным полустонам, можно понять, что процедура ему весьма неприятна. Внутри щиплет. Жидкость входит свободно — слишком сильно он растрахан, и льётся внутри неприятно, мерзко. Когда Адам вливает всё, чувство уже такое, словно выпил слишком много воды. Пальцы нажимают на живот, то там, то тут, а мучитель ещё и задаёт вопросы таким тоном, что кажется, будто он по-настоящему беспокоится о его самочувствии: — Как себя чувствуешь? Где больше болит? Как попа вообще? Можешь расслабиться тут же, в ванной, потом сполосну её. И тебя тоже. — Я в порядке, Адам, — эти слова звучат надрывно, отчаянно. Так говорят, когда не хотят ничего обсуждать. И действительно — начни мальчишка жаловаться, он бы разнылся, наверняка бы надавил ему на жалость, описывая, как ему плохо, потому что ему действительно плохо. А болит так вообще всё. Понимая, что он мог обидеть, а то и разозлись мужчину, Марк тут же спешно добавляет: — Всё в порядке. Я же знал, на что шёл. Мне просто нужно поспать. Не сдержав очередного всхлипа. «Я просто хочу поскорее это закончить». Выгнувшись, он напрягся, чтобы выпустить всю ту жидкость, которой его накачали. Как ни странно, делать это было легче, чем терпеть процесс заполнения ею же. Он даже смутился, и слегка помешкал, когда вышло уже всё. — Спасибо. Что заботишься обо мне. Ты не должен был этого делать. Ты… — Марк смотрит ему в глаза, и становится совсем уж отчётливо видно, насколько сильно ему хочется заплакать вновь. Мог бы — давно бы уже. — Хороший человек.

Адам

Адам с сомнением посмотрел на парня, когда тот сказал, что он в порядке, что всё в порядке. Ничего в порядке не было, совсем ничего. Мужчина прекрасно видел, как Марк измучен, как вздрагивает его тело, слышал его голос, который говорил куда больше, чем сами слова, его всхлипы. И не верил, просто не верил ни единому его слову. И это злило. Но сейчас было время не для злости. «Если он и дальше продолжит мне врать... Ничего хорошего из этого не выйдет». На удивление, в жидкости было не так уж много... лишнего и крови. Адам не сдержал умильной улыбки, когда заметил, как смутился Марк, и перестал на него злиться. А затем и вовсе удивился, когда услышал его «спасибо». Даже замер с открытым ртом, мгновенно забыв, что хотел сказать. «Хороший? Это каким, интересно, местом я хороший?» — и видит, захлопывая рот, что парень вот-вот сорвётся вновь на истерику. — Раз уж ты считаешь меня хорошим, то мне придётся таким и быть, — вздохнув, он усмехается и поднимается с бортика, тут же настраивая воду погорячее и окатывая Марка этой водой с душа, растирая его тело, чтобы согрелся получше, заодно и споласкивая ванну. Остановился он только тогда, когда кожа паренька совсем раскраснелась. Только в этот момент он выключил воду и, подхватив большое полотенце, укутал в него Марка, почти как младенца, и вновь подхватил его на руки, с теплотой ощутив, как его шею обнимают подрагивающие руки. Выйдя из ванной, вошёл в дверь напротив, оказавшись в небольшой, но вполне уютной спальне. Большая двуспальная кровать, по бокам тумбочки с лампами, плоский телевизор на стене и зашторенные окна. Адам заглянул в глаза Марка, крепче прижал к себе дрожащее хрупкое и лёгкое тело уставшего и измученного мальчишки и подошёл к кровати. — Спать будешь сегодня со мной. В моей постели. Но не бойся, я не буду к тебе приставать, — уложив несчастье своё на край кровати, Адам забрал у него полотенце, получше вытер ему волосы и укрыл большим тёплым пуховым одеялом, нежно поцеловав его в лоб, лишь мельком заглянув в его глаза. — У тебя очень красивый дом, — голос Марка тихий и хриплый, сорванный после стольких стонов и криков. Он только кивнул и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Вернулся он, спустя полчаса, держа в руках небольшую коробочку. Оставив ту со своей стороны на тумбочке, снял халат и, выключив свет, устроился рядом, обняв этого глупого мальчишку. И даже не зная, спит ли тот уже или ещё нет, тихо шепнул ему на ухо: — Спокойной ночи, мой малыш.

Марк

— Раз уж ты считаешь меня хорошим, то мне придётся таким и быть. Марк улыбнулся в ответ. Адам выглядел удивлённым и явно не слишком верившим в его слова. Но он действительно так считает. Наверное, требования слишком занижены, но так нянчиться с ним бы действительно никто не стал. Кажется, он забыл, что в обмен на это отдал свою жизнь, да и повреждений бы без его стараний не было. Впрочем, какой прок в том, что ты уже собирался выкинуть, и чему сам не придаёшь ценности? Он прекрасно понимает, что все эти заботливые жесты, как и слова мужчины, не означают, что ему не будет больно в дальнейшем. Фактически, ему кажется, что дальше будет только хуже. Многое легко осознать и понять только по его взгляду, движениям, микромимике. Вообще-то, Марк не очень-то внимателен, но сейчас он весь сосредоточен на Адаме, и потому подмечать такие детали ему легко. Видно, что он сдерживается, чтобы не причинить ему больше боли. Видно, что его мучает совесть, и что открытость он очень ценит. Вода приятно касается кожи, омывая уставшее тело. Действительно расслабиться эмоционально очень трудно. На уровне инстинктов он готов защищаться, давать отпор, реагировать на каждое неосторожное движение, и оттого сильно напряжён. Сложно в полной мере осознать, что сейчас можно отдохнуть. Но он пытается, и именно поэтому не мешает, почти что не двигаясь. В конце концов, нужно быть действительно благодарным: кажется, что одно неверное движение может сильно ухудшить ситуацию, и плохо сказаться как на нём, так и на Адаме. А он желает ему добра. Говорить больше ничего не хочется. На его руках Марк выглядит уже лучше, как-то посвежее и довольнее. Он всё ещё чудовищно устал, и это сильно заметно, но взгляд теперь не такой остекленевший. Руки мальчишки теперь обвивают его шею, и, несмотря на то, что ему всё ещё больно, выглядит он почти что так, словно секс у них и правда был отличный. Только бледность и опухшие глаза не скрыть, да и дрожь всё никак не хочет отпускать. Ему хочется вновь сказать «спасибо», но что-то подсказывает, что не стоит говорить этого слишком часто. — Спать будешь сегодня со мной. В моей постели. Но не бойся, я не буду к тебе приставать, — уложив несчастье своё на край кровати, Адам забрал у него полотенце, получше вытер ему волосы и укрыл большим тёплым пуховым одеялом, нежно поцеловав его в лоб, лишь мельком заглянув в его глаза. — У тебя очень красивый дом, — его голос всё ещё тихий и хриплый, говорить трудно. Пришлось покашлять, сглотнуть, но Марк постарался не уделять своему телу слишком много внимания, ведь у него наконец появились силы и возможность хоть чуть-чуть осмотреться. И в спальне Адама ему понравилось. Тут красиво, и кровать действительно удобная. На секунду промелькнуло желание включить телевизор, ему бы сейчас не помешал посторонний, фоновый шум. Но делать этого он не стал, лишь проводив мужчину благодарным взглядом. И только тогда, когда он вышел, смог позволить себе свести брови к переносице в болезненном, страдающем жесте. Едва ли он хотел это от него скрыть. Скорее сейчас, оставшись в одиночестве, почувствовал всё более явно. «Что же со мной происходит?» Есть один секрет. Держаться в те моменты, когда тебе сильно хреново, намного легче, чем в моменты счастливые. Всё просто, когда тебе причиняют боль — сжал зубы да вперёд, терпеть, выносить, выживать. А здесь, в тепле и уюте, всё ещё помня его в контраст нежные прикосновения, расклеиться совсем уж легко. Потому что только в хороших условиях можно понять, насколько херово тебе было раньше. «Не стоит к этому слишком привыкать… верно?» Марк чувствует себя уязвимым, и ему это не слишком нравится. Слишком мягкие простыни, слишком тёплое одеяло. Тянет в сладкий, спокойный сон, и проваливаться в него страшно, ведь не знаешь, каким будет утро. Ему хочется дождаться Адама, но глаза закрываются сами, и в какой-то момент он всё-таки теряет сознание, так и не услышав, что тот сказал ему на ночь, уснув раньше его прихода.