Ты обещаешь меня убить?

Адам

Адам не думал особенно ни о чём, после завтрака он просто расслабился. А когда его члена коснулись руки Марка и его губы, горячее дыхание, так и вовсе думать о чём-либо перехотелось совершенно. Он согнул одну ногу в колене и отставил её чуть в сторону, давая больше простора для ласки яичек, и чуть напряг живот, ощущая, как постепенно начинает возбуждаться. В голову тут же полезли всякие пакости, но в руках себя сдержать ему было уже намного проще. Дыхание сбилось. Открыв глаза, он облизнул губы и подоткнул подушку под голову, чтобы удобнее было смотреть на Марка, как он ласкает его. Улыбка коснулась губ от пришедшей внезапно в голову мысли. — Он, — Адам дождался, пока Мрак на него посмотрит и кивнул на свой член, — вчера сделал тебе больно. Да? Сильно больно было? — после этих слов член в руках парня явно и ощутимо напрягся, наливаясь кровью, пусть пока и не до конца возбудившись. Адам судорожно выдохнул, припоминая вчерашний вечер.

Марк

Марк поудобнее переползает ему между ног, но не ложится — остаётся стоять на коленях, наклонившись так, что зад остался поднят кверху. Стоять в такой позе больно, неудобно и трудно — мышцы со вчерашнего вечера всё ещё жутко болят, а он и так для своего состояния прилично набегался. Однако всё же не ложится, старательно облизывая его яйца, затягивая в рот, чтобы пососать, обвести языком уже там, пока тёплые пальцы сжимают ствол его члена, крепко надрачивая. Да, он действительно на него смотрит, чтобы поглядеть, каким взглядом наблюдает за ним Адам, не зря ли он всё это затеял, не облажался ли. В конце концов, Стивену он сосал преимущественно принудительно, да и было это два года назад. Не сказать, чтобы мальчишка был в этом спец, особенно когда дело касается такого огромного члена — в рот попросту не поместится. Тогда он задал вопрос, и вместе с ним заметно возбудился. Марк прижался к нему губами, с секунду переваривая, что его боль действительно доставляет ему удовольствие, смотрит в сторону, потом вновь на него. У него приятно щекочет в животе, в груди горит. От того, что Адама это заводит, он и сам заводится. В какой-то мере воспоминания о том, как он трахал его этим членом, действительно… возбуждают. — Да. Сильно больно, — его голос чуть сорвался, когда мальчишка вспомнил, как Адам только засовывал в него этот член. — Я думал, что умру, когда ты вставлял его мне... Он сглатывает и проводит языком от основания до головки, тщательно и жарко обводя, вспоминая, как мучительно долго Адам его вставлял. — Как будто меня разрывали на части. Руками опускается по стволу, продавливая пальцами вены, сжимая крепко, но в конце концов оставляя только одну руку. Он накрывает губами головку и крепко, плотно обводит её языком, прежде чем опуститься, взяв в рот пока что только её, уже почувствовав, что не засунет себе в глотку и половину, но всё же принимаясь старательно обсасывать, не беспокоясь о том, как выглядит, потираясь языком, наклоняясь в сторону, чтобы подцепить кончиком.

Адам

Откровение парня вызывает невольную улыбку, хотя, казалось бы, что улыбаться не от чего. Но он сказал это искренне, почти не отвлекаясь от ласк, что Адам даже застонал глухо из-за мгновенно прикушенной губы. Да и не только слова, но и вид Марка с приподнятой кверху задницей, его попытки засунуть себе в рот огромный член... Всё это заводило мужчину просто жутко. — Ты ж мой хороший... — выдохнул Адам, в какой-то момент, накрывая голову парня своей ладонью, запутываясь пальцами в его волосах, легко поглаживая и потягивая за них, но, не управляя, не перехватывая инициативу. Пока. Пока горячий язычок доставлял ему удовольствие. Он наслаждался лаской минут пять, прекрасно понимая, что от подобного даже физически кончить не сможет. Наслаждался так же, как наслаждался бы простым поглаживанием по спине, хоть это и было куда приятнее, но всё же. Но, в конце концов, всё-таки оторвал Марка от своего члена и уложил его рядом с собой, улыбнувшись и обняв его, прижав к своему телу. Да так, что рука его легла на ягодицу и прижала столь плотно, что их члены ощутимо зажались между их телами. Двинул бёдрами, потираясь о живот Марка. И, заглянув в его глаза, шепнул в его губы: — Не бойся, к твоей заднице приставать не буду. Нежно поцеловав мальчишку в губы, просто расслабился, чуть отстранив от него голову, удобнее устроив её на подушке. Подумал было удовлетворить мальчишку, довести его до оргазма, но быстро передумал, решив дарить ему оргазм только тогда, когда Марк этого заслужит.

Марк

Марк прекрасно понимал, что удовлетворять Адама у него не получается, да и готов был к этому. Ему бы хотелось, разумеется. Хотелось бы, чтобы ему стало лучше. Чтобы ему было приятно. Чувство, что теплится у мальчишки в груди, чем-то схоже с любовью — преданность. Может быть, даже не ему. Может, тому ощущению, что он подарил неодиночество. Как назвать его иначе сложно сказать. Но он был безмерно благодарен за то, что не один. И старался помнить об этом каждую секунду, что проводил рядом с Адамом. Вкус его члена всё ещё остается у него на губах, когда его укладывают рядом. Этот вкус ему не нравится, он слишком реальный, слишком сенсорный, слишком неприятный. Все ощущения, связанные с сексом, все запахи и звуки — это больная тема. Тогда, когда Стивен его насиловал, место оставалось только звукам, запахам и его, Марка, личному безумию. Его отчаянию. Ему легко вновь накрыть голову, если хоть что-то всплывет в памяти, пройдётся ассоциациями. А там уже нет места на благодарности, ни «неодиночеству», ни даже доброте Адама (а он, по его мнению, был с ним бесконечно добр). Добр ли? Когда рука мужчины легла ему на зад, Марк слегка вздрогнул. Задница всё ещё болит. Да, он помнил, как тот сделал ему больно. Тот момент, когда от боли в нём стёрлась личность, воспоминания, желание умереть, остались только эти сенсорные атрибуты. Адам сейчас почти что его Бог. Благодетель. Но кроме этого? Он чувствует его член, причём прижатым к животу, и приступ тошноты разом подступает к горлу, как подступал, когда он этим членом пронзал его как раз до живота. Кроме этого он — насильник почище Стивена. Кроме этого он — это сбитое дыхание, пока о твой зад шлёпаются яйца, и невыносимая боль от огромного члена, скользящего по твоей крови в тебя же. И от крови этой блевать хочется даже сильнее, чем от боли в животе. Это приторное безумие. Это душащее отчаянье. Эти слёзы в диван. Да. Это всё тоже — он. Думал ли он о том, чтобы сделать ему приятно? Должен ли сам Марк об этом думать? Ну, наверное, разумеется, должен... Марку становится плохо. Он смотрит в глаза Адама с лёгким прищуром. С сомнением в глазах. Всё ещё преданно. Но пальцы его сжимаются на его члене, а короткие, но всё же нестриженные ногти, несмело, но царапающе проходят по стволу, сжимаясь у самой головки. — Адам. Ты... когда-нибудь думал о том, что чувствовали... твои жертвы? Тебе... нравится это или ты винишь себя? Извини, если я... — он сжимает ногти сильнее, потираясь под головкой уже крепко, остро, вдавливая ноготь большого пальца с силой, — ...спрашиваю лишнее. Взгляд следит за ним. Он смотрит испытующе.