Ты обещаешь меня убить?

Адам

Всё вроде бы было хорошо. Вроде бы. Но как-то не очень, не слишком. Адам смотрел в глаза Марка, замечая, как стремительно, пусть и едва заметно, меняется выражение его лица. Но всё-таки прикосновение его руки к члену вырывает из груди хриплый выдох, не настолько нежное, как до этого, царапающее, посылающее острую боль по чувствительным нервам в пах, а после и в мозг. Рука отпускает ягодицу парня и дёргается было к его руке, чтобы убрать впившиеся пальцы, но зависает на полпути, когда мужчина слышит вопрос. Думал ли он об этом? — Постоянно думаю, — хрипло выдыхает он, закрывая глаза, сжимая зубы от боли из-за впившихся в плоть ногтей парня... Но противиться его действиям уже не хочется. Сколько раз он делал это сам? Сколько раз наказывал себя, точнее, свой собственный член, за всё это? И он вновь обнимает Марка за талию. Хмурится и стонет, когда боль под головкой усиливается, чуть прикусывает собственную нижнюю губу и всё-таки открывает глаза, глядя на парня на этот раз даже как-то растерянно. — Мне нравится это. Но и вину за это я тоже чувствую. Марк, мне очень жаль, что я с тобой так обошёлся, что причинил тебе боль, которой ты не заслуживаешь. И жаль, что я не смогу удержать себя снова, жаль, что тебе придётся пережить подобное ещё не один раз... Это мой член во всём виноват... Потому что он... такой... понимаешь? — судорожно вздохнув, он двинул бёдрами, ощущая, как член в руке парня подрагивает от прилива возбуждения, но пытаясь забрать член из его захвата, отстраниться. И замер, вдруг осознав, что наверное, стоит Марку просто довериться. А его рука на спине парня дрогнула, погладила его. Адам редко с кем вообще говорил настолько искренне, а подобное произносил вслух вообще впервые. — Ты злишься? — спросил он совсем тихо, почти шёпотом. — Вымести на нём свою злость. Я... постараюсь не сопротивляться.

Марк

Марк злился. Он понял это, когда Адам спросил его, и осознание это полоснуло по нему, как ножом. Он злился. Всё это время. И не только на него. Он вообще — способен на злость, направленную на других людей. Глаза мальчишки раскрылись от того, насколько яркое, простое, чистое и болезненное это осознание. — Да, я злюсь, — он произнёс это необычайно серьёзно, но будто бы растерянно и задумчиво, даже глаза забегали. Эта злость словно осколок его прежнего, словно утерянная часть его самосознания, когда способность и право злиться у него ещё не отняли, когда он мог проявить это, когда просто позлиться не грозило ему смертью или унижением, когда он ещё мог ненавидеть кого-то, кроме себя. Адам чувствует себя виноватым. Почему-то это злит ещё больше. Потому что сейчас он похож на него самого, на Марка. На того, что полосовал себя любыми подвернувшимися режущими предметами, рыдая и обвиняя себя в том, что это он сам соблазнил Стивена. Так ведь он ему говорил. Они ведь все так говорят, наверное? Кроме Адама. Порывом он сжимает ногти сильнее, впиваясь уже всеми пятью, и рывком, резко проводит вниз, до основания, тут же вновь поднимаясь, и так несколько раз, а после крепко перехватывая яйца, не сдерживая порыва сжать их так сильно, чтобы можно было увидеть, как боль проступает на лице мужчины. Тебе больно? Мысли звучат едко и надрывно. Его спрашивали о том же самом. Тебе больно? Он тянется и второй рукой, чтобы ногтём впиться уже уретру, чтобы полосовать по головке бездумно, резко, сильно, с силой же сжимая в пальцах его член. А потом вдруг отстраняется. — Полежи, пожалуйста. Я скоро буду. Ему «нравится это». Видеть, как под ним воют от боли. Адаму это нравится. Марк поджимает губы и уходит в ванную как-то слишком быстро — возмущение душит его. Он видел лезвия, когда искал зубную щётку. И вернулся с одним из них. Сел рядом с Адамом на кровать. Посмотрел на него. Он помнил, что после боли приходило облегчение. Он видит, что мужчину это возбуждает. И понимает, что тот нуждается в искуплении. Но всё это непривычно меркнет перед собственной эгоистичной жаждой мести, такой неправильной и такой сильной. А сверху поливается преданностью к нему, как бальзамом. Эта смесь плещется в его глазах. На вкус она была бы сродни горькому лекарству. — Для меня самое тяжёлое — это запахи, — Марк поджимает губы после этой фразы. — Я их все помню до сих пор. Мне хочется отмыться под душем, но сколько бы я ни тёрся, сколько бы не пытался забыть, они всё равно всегда со мной. И самый худший из них — кровь. Мальчишка сжимает зубы. — Я не причину тебе... сильного вреда. И подносит лезвие к его члену, с силой, на выдохе перехватывая тот за ствол, проводя поперёк, стараясь не задевать вены, но надрезая так, чтобы кровь проступила.

Адам

Адам кивнул, услышав ответ. Конечно же, Марк имел право злиться. Он имел право ненавидеть его и даже желать убить. И Адам всё не понимал, почему парень всё ещё остаётся с ним рядом, почему, едва соприкасались их губы, тот отвечал на его поцелуй вместо того, чтобы рваться из его объятий и пытаться убежать. Не понимал. Впрочем, признание это его немного успокоило и даже где-то в глубине души обрадовало. «Он всё ещё не мёртв... Он способен на чувства. Может ли быть такое, что он уже не хочет умереть? Злость отрезвляет, по себе знаю». Да только мысли эти проносятся в голове слишком быстро. Боль в члене заставляет его прикусить губу сильнее, напрячься всем телом. Ощущения сплетаются с возбуждением, а ненависть к собственному члену только растёт, напоминая с каждой секундой о том, сколько всего плохого Адам натворил за всю свою жизнь из-за него. Из-за того, что тот такой. Он стонет, морщится, вздрагивая всем телом, когда ногти парня впиваются в член совсем немилосердно, а затем начинают резко скользить по нему, оцарапывая так, что хочется убежать от этого. Да вот только некуда. Куда убежишь от самого себя? Взгляд мутнеет, теряет фокусировку. Дыхание сбивается на частое, поверхностное. И, отпустив Марка, он с силой обнимает собственную подушку, чтобы сдержаться, вжимается в неё щекой. А стоит парню обхватить его яйца, Адам вздрагивает и выгибается невольно ему навстречу, протяжно стонет, в конце едва не переходя на крик. Он не скрывает своей боли, не видит смысла в этом, ведь прекрасно понимает, насколько прекрасно может быть видеть чужую боль. И эта боль яркими вспышками окрашивает сознание, а подлая память подкидывает ему картинки из прошлого, как он сам сжимал вот так же когда-то чужие яйца со всей дури просто лишь для того, чтобы причинить боль. Но кажется, что этого совсем недостаточно. Ни для самого Адама, ни для Марка, злость которого куда глубже и сильнее, скорее всего, чем сам мужчина может себе представить. И этот факт извращённо его возбуждает. Это понимание проходится мурашками по коже. «Стать жертвой в руках собственной жертвы. Звучит забавно», — он слабо усмехается этим мыслям и стонет от острой боли вновь, когда и до головки доходит очередь. Тело подрагивает от резкости, но мелькнувшее было желание остановить Марка или хотя бы что-то изменить, он душит в себе. Сам себе же напоминает. «Я сейчас жертва. Хоть раз, но нужно побыть в шкуре тех, кого я мучил. Каково это?» Зажатый в чужих пальцах член подрагивает от возбуждения, он буквально ощущает, как на головке выступает смазка. Жмурится, не совсем понимая ещё, что на самом деле с ним творится. Это не приступ, это точно. Но что-то явно происходит с ним. Головка саднит от царапин, как и весь член, яйца всё ещё ноют, а тело пылает неожиданным жаром даже для него самого. Когда Марк решает выйти, Адам переводит дыхание, трезвея на несколько мгновений, бросая взгляд на исполосованный член. Его не жалко. А боль постепенно отходит на второй план. «Шрамы на нём смотрятся даже красиво». Усмехнувшись, он протирает руками лицо и растягивается на кровати, лёжа на спине, поднимая взгляд к потолку. «Я должен выдержать всё, что Марк захочет сделать. Иначе он не сможет избавиться от своей злости. А я хочу, чтобы он мне доверял», — и на душе от этой мысли немного теплеет. Стоит Марку вернуться и присесть рядом, Адам замечает лезвие в его руках и сглатывает, ощутив, как от страха сжимается сердце. Да только губы растягиваются в слабой улыбке. Он себя уже резал. Даже пару раз наносил довольно глубокие порезы, намереваясь и вовсе отрезать себе этот ненавистный отросток... Но не выдерживал боли, слабел от потери крови. Приходилось вызывать знакомого врача, который всё зашивал обратно и ругал Адама за эти глупости. Глупости... как считал док. А Марк? Марк, кажется, понимал его куда глубже, чем кто бы то ни было. Да только улыбка сползает с лица, когда он слышит речь парня. — Твоя кровь? — больше утвердительно, чем вопросом, тихо произносит Адам, ощутив, как в горле внезапно пересыхает. «И ты хочешь моей... Я... понимаю...» Пальцы сминают простынь по бокам от него, сжимают ткань с силой. Ноги напрягаются, чуть сгибаясь в коленях и вминаясь пятками в постель. И он шумно выдыхает, закрывая глаза, чтобы не видеть, как лезвие впивается в плоть. — Я доверяю тебе, — произносит он почти одними губами, напрягаясь лишь ещё больше, когда ощущает сильную хватку на члене, отдающую в пах приятной ноющей болью. Примерно так же он ощущал себя, когда девственная попка парня сжимала его член. Туго и жарко. Даже слишком туго. А затем яркая острая боль заставляет его вскрикнуть, лицо болезненно искажается, а тело вновь начинает дрожать. Но крик обрывается слишком быстро, Адам сжимает зубы и после лишь тихо стонет, жмуря глаза. В мыслях начинают биться совсем уж неправильные желания, неадекватные, пусть и такие желанные в этот миг... — «изуродуй его. Отрежь. Протолкни лезвие в уретру и сожми так, чтобы оно прорезало весь член». Слишком безумно. Слишком. Но лишь одно желание помимо воли дрогнувшим голосом всё-таки срывается с его губ. — И яйца... Накажи их тоже...

Марк

Он ему доверяет. Марк улыбается. Он сам, что за пределами этой злости, испуганный и убитый мальчишка, разрывающийся от невыносимой боли столько, сколько себя помнит, рыдавший в темноте чужой квартиры в самом богом забытом месте этого города, безумно рад слышать эти слова. Доверие Адама, наверное, для того мальчика — самое ценное, что он мог бы приобрести перед тем, как исчезнет окончательно. Но тот Марк, что сейчас держит лезвие в руке, вспоминает, как его доверие предали не так давно. Ему больно помнить надежду, с которой он слушал голос на другом конце провода, свою улыбку при встрече с Адамом, свою уязвимость у него в машине. Больно вспоминать, как ему было тепло и спокойно, хоть и моментами, и какой восторг он испытал, впервые увидев его дом. Этот Марк помнит, как в коридоре с лица Адама сползла улыбка, и внутри всё похолодело, в последний раз разбиваясь вдребезги. Как мир, который и так был к нему неласков, вновь ударил его под дых. Марк не может смотреть на него с ненавистью, и смесь преданности со злостью остаётся в его глазах неизменной. Только в сосредоточенности она притухает. Впервые за долгое время он думает, что не заслужил всего этого. Мальчишка ведёт по его члену размеренными, резкими порезами. За одним делает второй. Чуть временит. Третий. Его движения на редкость точны и бесстрастны. Четвёртый. Он словно бы делает засечки, какие делают заключённые. Годы, проведённые в тюрьме. Если бы он делал такие засечки по количеству лет, которые был вынужден терпеть подобное, через что его проводит Адам... Впрочем, это количество на его члене поместится. А он алкает этого искупления. Тело мучителя что дрожало, так и дрожит до сих пор под его прикосновениями, уже сильнее, и член только сильнее наливается возбуждением, смазка с головки течёт всё обильнее. Он сгибает ноги в коленях и раздвигает их перед ним, а Марк с интересом смотрит — так вот она какая, власть? Она не пьянит его. Она ложится ему тяжёлым грузом на плечи, хоть и не тяготит. Он не такой, как Адам или Стивен, и именно поэтому, наверное, обречен на роль жертвы — боль мужчины не вызывает в нём откровенного удовольствия. Она возбуждает его меньше, хоть в паху и приятно щекочет от его болезненных стонов, от откровенной позы, от крови, что вновь забивается в нос этим тошнотворным запахом, причём вновь мешаясь с запахом секса. Как у него вообще ещё стоит? — Ты заслужил наказание, Адам, — его голос звучит тенью, непривычно, и в нём читается холод горячий, как от обжигающе холодного льда, в его голосе тонкая, бурящая нутро боль, рвущаяся наружу. Он говорит не с нажимом, всё ещё в своей мягкой манере, но без сомнений, полностью уверенно, хоть и не давя своими словами. Это всего лишь правда. Без налёта доминирования. Он вновь сжимает зубы. Желания Адама захлёстывают его, собственная злость рвётся в глотку, заполняет тело, проникая в воздух через кожу. Марк продолжает сжимать его член, лезвием опускается уже к яйцам, но на них порезы делает часто, без перерыва: словно разукрашивая, под разными углами режет, покрывая их всё большими и большими порезами, наблюдая за тем, как сквозь них начинают проступать капли крови. Мальчишка затаил дыхание, вперился сосредоточенным взглядом. Он вновь сжал зубы. Пятый порез по члену, уже глубже. Лезвие в крови. Вид крови его не возбуждает. Ему от него мерзко. Но Адам его возбуждает. Его страдания, его боль. Злость рвётся из груди, перемешиваясь почти с отеческой заботой о своём убийце. Ему ведь действительно хочется, чтобы тот освободился от этой вины. Ему нравится видеть, как он освобождается. Шестой. Седьмой. Восьмой. Марк сбито выдыхает. Марк кусает губы, не замечая, как прокусывает их в кровь, и машинально слизывает её, тут же понимая, что хочет сделать. Он ведёт в последний раз, теперь вдоль, перечёркивая все порезы, и ведёт глубже, намереваясь оставить шрам надолго. Надавливает, прорезая нежную плоть, и держит член крепко, наблюдает за Адамом - внимательно. — Терпи... Это почти что приказ, но из уст Марка он звучит мягко, как наставление. Почему-то сейчас ему кажется, что он взрослее. Умнее. Мудрее. Когда мальчишка заканчивает, то смотрит на Адама с сосредоточенной грустью, но собирает кровь с его члена в новом запале. Проводит и по головке, мешая ту со смазкой, чтобы примешать вкус возбуждения, и зажимает Адаму рот, нос, причём крепко, хоть и не так уж долго. Этой смесью он мажет по его губам, уже забираясь сверху, усаживаясь ему на живот, и смотрит в глаза внимательно, остро, глубоко. А после сползает ниже, между его ног, чтобы больно прикусить кожу на порезе. Следом на другом. Одновременно девятый порез, спускаясь уже к основанию. Десятый. Итого одиннадцать. Марк крепко сжимает зубами его член и языком проводит, собирая кровь. — Тебе больно? Он выдыхает яростно и перехватывает ногтями его яйца, скребется. — Больно? — теперь уже с нажимом, и кусать неистово, без остановки, раздирая порезы клыками.