Ты обещаешь меня убить?

Адам

Терпеть боль. Расслабиться невозможно. Можно лишь принять её и пропустить через себя. Забыться хотя бы ненадолго. И это чувство, расползающееся по груди, пробирающее до костей... Плевать на член, плевать даже, если он его покалечит. Или вообще отрежет. Плевать. Даже хочется этого. Настолько велика ненависть. И только терпеть, запоминая эту боль. Кусать губы, сдерживая крик, рвущийся из груди, когда лезвие в очередной раз остро проходится по чувствительной плоти. Это не беспомощность. Это необходимость. Именно так. Суровое «надо», которому вынужден подчиниться. А не подчинишься — всё. Жизнь закончится, так и не начавшись. Потому что... это спасение. Спасение ради будущего. Его собственного и Марка. Адам тяжело дышит, замирая на моменты порезов, а во время коротких передышек пытаясь отдышаться. Это сводит его с ума. Каждый порез, кажется, вгрызается в член только глубже. Плоть горит огнём, щиплет, саднит, болит и ноет одновременно. «Мало. Этого мало». Четвёртый порез вырывает из его груди крик. Тело настолько сильно напряжено, что кажется, под ним сейчас треснут простыни. Мышцы от напряжения начинает пробивать спазмами. «Больно... Как же это больно... Марк...» — внезапно перед глазами встаёт картинка, в которой Адам расписывается на груди парня таким же лезвием. В паху от такой картинки, несмотря на боль, пробивает лишь новой волной возбуждения. — «Мой. Никому тебя не отдам». — Мысли от нестерпимой боли будто бы проясняются, становясь чёткими и осмысленными, с глаз будто падает пелена. — «Я хочу жить с ним, быть рядом как можно дольше». Губы дрожат, тело выгибает от спазмов. Боль заполняет его всего. Пальцы рук даже не чувствуют уже ткани, настолько занемели. А стоит услышать слова Марка о наказании, Адам лишь беспомощно как-то стонет, ничего не ответив. Он услышал. Он не против. Согласен. Даже просит. И когда боль своими острыми когтями врезается в мошонку, он лишь шире раздвигает ноги, сильнее вжимая их в кровать. Рефлекторно хочется отстраниться, но рука на члене его крепко держит и это помогает. Он скулит от боли, начинает всхлипывать, мотает головой и дрожит всем телом. Держится на грани, чтобы не остановить, не дёрнуться так, чтобы действительно вырваться, чтобы молчать, не остановить мальчишку даже словом, лишь силой воли сдерживает себя от этого. «Я заслужил. Заслужил это». Яйца от порезов, казалось, онемели, но стоило лезвию вновь впиться в член, новый вскрик разорвал возникшую на миг тишину в комнате. Ресницы намокли от слёз. Слишком сильная боль. Он на грани. Осталось только переступить эту грань. Распахнув глаза, он смотрит на Марка, занятого своей работой. Видит, как лезвие в очередной раз скользит по члену, заставляя подвывать от новых приступов боли. Член весь в крови, порезы видны отчётливым рисунком. В паху болезненно ноет от напряжения. В висках стучит. А в горле пересыхает. Боль, кажется, постепенно притупляется. То ли привык к ней, то ли она уже свела его с ума. Она всё ещё яркая, она тянет его в бездну, но вид этой крови его возбуждает. Собственной крови. Адам вздрагивает, когда Марк приказывает ему терпеть, но не сдерживает нового стона, когда парень проводит по его члену ладонью, собирая кровь. Вес тела Марка на животе так приятно заводит... А стоит его руке приблизиться к лицу, приоткрытым губам, Адам смотрит в его глаза так, будто и не осознаёт, кто он на самом деле, смотрит так, будто чего-то ещё ожидает, но почти без эмоций, только боль плещется в глубине зрачков, чистая, словно родниковая вода, и закрывает глаза, переставая дышать. И только кончик языка едва касается его окровавленной ладони. Вкус собственной крови. Он ни о чём не думает, растворившись в боли. Планка падает ещё ниже. Адам неожиданно и как-то резко расслабляется, от чего судорогой сворачивает ногу, но он будто и не замечает этого. Просто лежит, дыша часто через рот. Расслабленный и открытый. А стоит Марку спуститься ниже и укусить его, пробив боль куда более сильным нажимом, Адам вздрагивает и напрягается вновь, всхлипывая. И передышек уже никаких. Боль за болью. Горячий рот обжигает, сводя с ума. Слишком много боли дарит новый порез, а за ним и ещё один. Зубы, кажется, вот-вот откусят плоть. Страх охватывает оставшееся сознание и... ломает его. Надламывает сущность. Адам снова всхлипывает, плачет, не думая о стыде или о чём-то ещё. Вскрикивает, выгибаясь на кровати, дрожит и мечется. И вопрос Марка даже осознаёт не сразу, подхлёстнутый болью в яйцах. — Тебе больно? Больно? Он задыхается от всепоглощающей его боли, и его прорывает на крик: — Да! Чёрт возьми! Я сейчас кончусь от этой боли! — не выдерживает того, как сильно и часто зубы Марка начинают вгрызаться в плоть. И резко садится, вновь всхлипывая, обхватывая голову парня дрожащими руками с силой, но будто бы боясь оторвать его от своего члена вместе с ним же, если тот в этот момент сожмёт зубы. — Пожалуйста, пожалей... Прости меня, Марк, прости меня, прошу тебя... — всхлипывает, согнувшись и целуя затылок Марка, голос звучит слабо, с надрывом. — Я не могу больше терпеть. Сил нет.

Марк

Адам плачет, кричит, извивается в его руках, а Марк держит его, подхватывает, и в груди боль отдаётся вместе с его болью, словно режет и дерёт не только его член, но и себя самого, а к себе мальчишка беспощаден, себя он не жалеет. И как не жалел себя, когда наказывал, так и к нему он по-учительски строг. Одиннадцать порезов — больше и не нужно. Одиннадцать жертв, как он сказал, да без себя, без двенадцатой, поскольку ещё жив, поскольку ничего ещё не закончено, и одна лишь эта боль уже невыносимое наказание, с него вполне хватит и её. Марк слышит его крик и губами припадает к члену, закрывает глаза и вслушивается — боже, как же ему больно, его мучителю. И только тогда, когда слышит чужой вопль боли, он, наконец, может понять, насколько ему самому всё это время было больно, насколько ему самому хотелось молить о пощаде, а он ведь и забыл, каково это — надеяться на поблажку, выпрашивать спасения, не подчиняться страданию, не принимать его как должное. Быть может, поэтому он и чувствует себя старше? Злость расцветает в нём бурным цветом и сгорает вместе с криками Адама, с его слезами, стирается с каждым его движением, в котором читается желание убежать, спрятаться, забиться. Удивительно, как они поменялись местами, и как невыносимо тоскливо смотреть со стороны на себя, такого беспомощного и слабого, такого покорного. Марк принимает его боль с благодарностью, открыто вслушиваясь во всё, что Адам ему даёт, всё запоминая и впитывая, всё принимая в плату, чтобы напитать свою злость. Чтобы ему самому помочь. Мальчишка улыбается немного грустно, но ласково, и поднимает на него взгляд своих светлых глаз, чтобы всмотреться в глаза его уже с нежностью. У него на губах его кровь. — Всё будет в порядке, — Марк ещё проходится языком, но уже осторожно, словно залечивая, да поднимается, садится между его ног. Он вытирает рот запястьем, облизывается и тычется носом ему в висок, потирается преданно, как домашний кот, и обнимает его за плечи, заботливо прижимая к себе. — Я... Его дрожащие пальцы крепче впиваются в плечи мужчины. — Простил тебя. Как давно он кого-либо действительно прощал? Как давно у него просили прощения? Марк прижимается уже сам, он целует его плечи, его шею — горячо, да вновь отстраняется, чтобы взять в ладони его лицо. Улыбнувшись шире, счастливо, мальчик касается губами его щеки, уголка его губ, и шепчет: — Где у тебя спирт? Нам нужно это обработать. Ему тяжело и легко одновременно. Грустно, больно, слёзы сами текут по щекам, хоть он и не всхлипывает, пусть и дрожит плечами. Тяжело оживать, собирать себя по кускам, возвращать себе человечность, тяжело осознавать, насколько на самом деле ты можешь вынести и выносил всё это время. Словно древо, это обжигающее чувство пускает в нём корни, и те расползаются по плечам, рукам, пальцам, да по груди — в живот. Он только начал, но это уже ужасно тяжело, и столь же прекрасно. Теперь ему, наконец, по-настоящему больно. Теперь он, наконец, по-настоящему чувствует себя. — Я всегда буду с тобой. Вновь улыбнувшись, да широко, от осознания, что говорит чистую правду. Теперь он, наконец, по-настоящему может начать себя отдавать.