Глава 3.
1 октября 2019 г., 14:46
Они ужинали только втроем в соседнем итальянском ресторане. Омар знал места за долгие годы его постоянных визитов в Лондон, и ему нравилось, что обслуживание здесь было качественным и они не заставляли ждать полчаса между блюдами. Риме здесь нравилось, потому что освещение было чувствительным к цвету лица женщины и мидии в спагетти вонголе* (Прим. Вонголе – определенный вид моллюсков, обитающих, по большей части, в Неапольском заливе в местечке Кампания) были (правильно) удалены от своих скорлупок, тем самым спасая ее от раздражающей работы упорного отковыривания кусочков морепродуктов в полумраке. Тала, с другой стороны, внутренне решила, что она никогда не посетит этот ресторан снова – он был мрачен внутри, и подозрения, по поводу чрезмерно быстрого обслуживания еды были подтверждены, когда она попробовала ее. Ничего не было свежеприготовлено. Ее отец ел слишком быстро, чтобы полностью почувствовать вкус чего-либо, а вкусовые рецепторы ее матери, должно быть, были уничтожены после многих лет сильного курения. Ее разочарование по поводу еды не утешало даже компания ее родителей. Напротив, разговор за ужином в основном состоял из слушания как Рима разглагольствовала о свадьбах, семейных сплетен или на новую тему, как Тала пытается создавать свой собственный бизнес. Настойчивое суждение Римы на счет компании ее дочери состояло из данных, которые у нее были, возможно, зародившееся еще двадцать пять лет назад, и поэтому оно было неуместно, но она наслаждалась, применяя на себе управленческие решения. Омар наполовину слушал, одновременно подсчитывая количество людей в ресторане, и проверяя количество минут между блюдами (обычно он позволял лишние десять минут для основного блюда). Тале оставалось лишь с бременем слушать и отвечать, в случае необходимости, на монологи ее матери.
– Если ты собираешься производить собственные продукты, то ты должна производить их в Индии или Африке, – сказала Рима. – Выбери бедную страну.
Тала отчаянно посмотрел на своего отца, но он выбрал этот момент, чтобы пойти в уборную.
– Почему? – спросила она, пытаясь сохранять спокойствие.
– Это же очевидно, – вздохнула Рима, раздраженная отсутствием хватки у дочери. – Они должны работать. Они сильные люди, привыкшие к тяжелой работе. Ты можешь запустить заводы двадцать четыре часа в сутки, и ты можешь платить им фактически ничего. Разве сейчас не Южная Америка в большой беде? – задала она риторический вопрос. – Ты должна попробовать там. Тогда ты бы могла использовать свой испанский.
Размазанное красное пятно появилось в сознании Талы – оно было там, когда она закрыла на мгновение глаза. Она могла видеть его, могла чувствовать его, истекающие кровью края, казалось, залили ее глаза, пока она не была уверена, что когда откроет глаза, она не будет кричать на свою мать.
Она открыла глаза. Девушка потянулась за стеклянным стаканом воды и отпила глоток, что помогло ей не накричать на мать. Невероятно, Рима все еще говорила.
– Али рассказывал нам, что его дед имел заводы в Индии. По всей стране. Как ты думаешь они стали такими состоятельными?
– Они имели заводы в Индии, потому что они продавали на Индийском рынке, – медленно сказала Тала. – И у них были там заводы, потому что они жили и работали там, так что они не могли эксплуатировать бедных людей и сделать еще больше прибыли, изнуряя их и недоплачивая им!
Тала замолчала, осознавая, что она повысила тон, хотя и вполголоса, хотя такой тон вполне использовался для беседы в ресторанах. Пока она успокаивала дыхание – и это был только один быстрый вздох – матери удалось проскользнуть мимо и завладеть беседой. Это было, как будто она не слышала, что сказала Тала.
– Ты можешь потратиться на завод в Индии впустую – сообщила ей мать. – Ты можешь купить его, можешь адаптировать его, и ты никогда не запустишь его без дешевой рабочей силы. Здесь у них есть права; они могут работать лишь определенное количество часов, у них есть перерывы на завтрак и обед, и минимальная заработная плата. Там нет способа для бизнеса, чтобы сделать честную прибыль. Они имеют профсоюзы, – добавила она с отвращением.
– Какой в этом смысл – сказала ей Тала. – Я против эксплуатации. Хотела бы ты работать весь день без обеда? Или за минимальную зарплату?
Это, в общем, и было проблемой дочери, подумала Рима. Она задавала вопросы, которые были неуместны. Участь жизни Талы заключалась в том, чтобы руководить компанией, которая использует этих людей, и, следовательно, ее обязанностью было выжить их них максимальную прибыль. Если бы она родилась на другой стороне, то она бы, скорее всего, возглавляла рабочий мятеж. Эта последняя мысль напомнила ей о еще одном аргументе.
– Разве ты не помнишь, как профсоюзы поставили страну в тупик со всеми своими забастовками?
– Это было много лет назад, – сказала Тала раздраженно. – Вся экономическая структура этой страны теперь изменилась. Это больше не повторится.
– Они сказали это после Первой Мировой Войны, и посмотри, что произошло двадцать лет спустя. Еще одна война. Самодовольство, – ответила Рима с умным видом.
Тала посмотрела на свою мать. Она изумлялась, как она, в очередной раз, все обрисовала по пути, что казалось нормой для (даже того, что она плохо знала) обсуждения, только чтобы найти, что она оказалась в ловушке, в липкой трясине бессмысленных сравнений. Тала знала, что если она попытается ответить ей тем же, то она нарвется на еще более странные и несвязанные аргументы.
– Уборные очень чистые, – сказал Омар, садясь. – Там в каждой около двадцати полотенец для рук.
– Хорошо, – сказала Тала, как будто это была новость, которую она ждала весь вечер. – Я пойду.
Она долго была в уборной, плеская воду на свое лицо, которое было, к огорчению Римы, без макияжа. Медленно и аккуратно она вытерла капельки воды со лба и щек одним из многочисленных полотенец для рук, и ее мысли вернулись к разговору с Лейлой, который был пару часов ранее. Она поняла, что была достаточно резка, но не знала почему. Что было в девушке Али, что укололо ее словно иголкой? Тала кратко улыбнулась, вспомнив удивленное лицо Лейлы, а затем вздохнула, вспомнив ее тревожные глаза. Она задержалась над раковиной в течение нескольких мгновений, мгновений тишины. Ее родители уедут на следующий день, напомнила себе Тала, обратно в Амман, и она останется здесь работать, в покое, пока она не вернется к свадьбе.
К ее облегчению, счет был уже оплачен, когда она вернулась, несмотря на протесты Римы, что она еще не доела тирамису. Улица и свежий холодный ветер ночи были освобождением после напряженного давления последнего часа с половиной, но Тала была погружена в себя, когда они поворачивали в сторону своего дома.
– Я хочу заглянуть на несколько минут в казино, Омар, – сказала Рима. – Я чувствую удачу. – Это утверждение было абсолютно истинным. После неприятного момента, которого допустила Рима ранее этим вечером, когда Тала сделала замечание по поводу Лейлы и брака, и других вещей все медленно текло. Ее дочь продолжала болтать о девушке с ее странными взглядами на религию, нет сомнений в том, что в конце это ее оскорбило.
Затем из Аммана позвонил Хани, Рима поговорила с ним двадцать минут, гарантируя, что все необходимые свадебные приготовления они доделают по приезду домой (где он был), он и Тала провели полчаса за телефоном, разговаривая и смеясь. Сейчас, она чувствовала, что ее дочь рассмотрит ее совет на счет фабрики.
Что было хорошим и обнадеживающим признаком.
На тихой, освещенной улице, Тала вздохнула. – Я буду ждать тебя дома, – сказала она.
– Подожди пять минут, – сказал отец. – Ты и я можем выпить кофе, пока твоя мать проиграет определенную сумму.
Рима не обратила внимания на этот цинизм. Ласковые огни входа казино, статный швейцар, взявший ее пальто, приветствовал ее по имени, гладкие автомобили, были припаркованы у тротуара, невидимые руки обняли ее, люстры, которые освещали парадную лестницу, ведущую к игровым комнатам – все это вызывало у нее дрожь возбуждения. Сейчас она чувствовала себя живой, теперь, она чувствовала все эмоции жизни пульсирующих в ее жилах. Она осторожно уселась на бархатный стульчик и смотрела несколько раундов, не играя в блэкджек. Она выжидала, нетерпеливо, но дисциплинированно, благодаря своему многолетнему опыту, а затем, с первой раздачи, которая была против дилера, она положила деньги на стол и взяла в свою ладонь маленькую стопку фишек, которые она получила взамен.
Тала взглянула на свою мать, отметив расширенные, возбужденные глаза, которые пристально смотрели на нее весь ужин, и она отвернулась, как раз, когда Омар направил ее в гостиную, предназначенную для английской библиотеки страны. Раздражение Талы ее матерью вытеснялось чем-то более глубоким и тревожным, чувство неудовлетворенности собой; а за этим скрывался целый слой печали. Недовольная своим государством, она сразу заметила, что «библиотека» заполняла все полки, целые стеллажи, поддельных книг. Единственным материалом для чтения была копия журнала про общество, который был на одном из журнальных столиков. Омар направился к двум глубоким кожаным креслам перед шумным газовым камином, они сели, и Тала заказала травяной чай.
– Может кофе? – спросил ее Омар.
Она покачала головой. – Я хочу поспать сегодня. Я не выспалась.
Он хотел спросить ее почему, но замялся, так как в случае того, если он раскроет банку эмоциональных червей, то он понятия не имел, что с этим делать.
– Я думаю, это свадьба и всякое такое, – предположила она, зная, если она захочет поговорить с ним, ей придется сделать шаг самой.
– Тебе не стоит беспокоиться, – ответил он. – Твоя мать и Ламия держат все под контролем.
Это было правдой, поскольку столовые приборы, платья, украшения и приглашения были уже приготовлены. Свадьба ее сестры Ламии, которая была два года назад, была проведена ярко и со вкусом, и люди в Аммане по-прежнему говорили об этом. Ламия и Рима, таким образом, были оценены как имеющие безукоризненную репутацию среди организации подобных мероприятий.
– Хани хороший человек, – сказал Омар, потому что понимал, что взвешивание всех за и против женихов было по его части. – Как Карим.
Она не могла с этим поспорить. Хани был очень хорошим, и пережил все строгие проверки, она внутренне и молча могла положиться на него до конца. Как и ее отец, она бессознательно начала сравнивать его с мужем Ламии, Каримом. Но чем больше она наблюдала за последним, тем больше ей стало известно, что Карим блистал в основном по сравнению с другими арабскими мужчинами, а не сам по себе. Тала поэтому быстро сбросила такой метод оценки для Хани, и отказался признавать, что у него нет проблем с необходимостью жены зарабатывать себе на жизнь, например. Но даже когда она подняла планку, Хани умудрился, бессознательно, добраться до нее. Он действительно был чрезвычайно умен, эмоционален, чувствителен к ее настроениям. Также он был трудолюбив и красив. За шесть месяцев, что они были вместе, они обсуждали все, от секса до политики и религии, и ее возмутительные взгляды он не оборачивал в свою сторону, но это заставляло его задумываться, а затем последовательно доказывать обратное. Короче говоря, она не смогла найти одну единственную причину, почему она не должна выйти за него замуж.
– Отец, – сказала Тала. Она сглотнула, зная, что лучшего момента задать ему этот вопрос, который был у нее в голове, у нее не будет. – Как ты узнал, что хочешь жениться на маме?
Ее отец мялся в нерешительности. Это была не та вещь, которую он когда-либо ожидал или надеялся обсудить с дочерьми. Он почувствовал себя в ловушке пристального взгляда Талы. Он боролся с паникой, как муха в бутылке, и просто пожал плечами.
– Однажды я увидел ее, – сказал он. – И понял, что она была создана для меня.
Показная романтика этого ответа стала менее очевидной, когда Тала подумала, что это действительно могло бы быть правдой – это было только тогда, когда ее мать долго разговаривала, но большинство людей поняли ее ограниченность.
– Но после того, как вы с ней познакомились, – дожимала Тала. – Могло ли оно просто остаться с тобой, это чувство? – Омар, сбитый с толку, посмотрел на нее, и она почувствовала, что теряет его. Она отчаянно попробовала снова.
– Ты просто стал более уверен, что она действительно была создана для тебя? Ты никогда в этом не сомневался?
Омар подозвал официанта и попросил счет. Когда он немного пришел в себя, пересчитывая монеты и банкноты, а затем снова совместив их, прежде чем положить их аккуратно в свой зажим для денег, он сказал:
– Тала, – сказал он, наконец. – Не думай обо всем этом так много.
А затем Рима позвала их с конца комнаты.
Омар быстро сделал последний глоток своего чая и встал, чтобы поприветствовать свою жену, которая стояла сухо, избегая их взгляда. Из этой позы, Тала могла догадаться, что деньги были проиграны, и ее отец тоже это понял. Он улыбнулся.
– Что ты улыбаешься? – отрезала Рима.
– У меня была прекрасная чашка чая вместе с Талой, – сказал он. – И только это стоило мне пятьсот фунтов. Плюс чаевые на лимузин, – он ухмыльнулся, опуская руку в карман.
Рима повернулась на каблуках и пошла назад по коридору, останавливаясь, чтобы забрать свою меховую шаль у обслуживающего персонала, указала на своего мужа, чтобы тот дал девушке чаевые. Омар так и сделал, и помог Тале надеть пальто. Снаружи Рима с величавым видом приняв комплименты от управляющего казино, ожидала Роллс Ройс, который спас их от ходьбы в триста ярдов назад к их дому.
Тала видела, что ее мать злится, когда она сидела на заднем сидении автомобиля и смотрела прямо перед собой, и знала, что она будет расстраиваться, что карты обманули ее. Она приняла проигрыш на свой счет, не могла заставить себя понять, что это просто азартная игра, в которой шансы были всегда сложены немного против нее.
– Если бы она увидела себя со стороны, то никогда бы этого не сделала, – как то раз сказал отец Тале. – Она думает, что у нее все под контролем.
Аргумент Римы, что у нее все под контролем, был основным правилом, и если, например, если взять наибольшее количество карт, то можно испортить все для всех остальных. Это правило было важно для Римы, особенно если его пренебрегали остальные окружающие люди, и для нее, в моменты глубокого самоанализа, считается, что принципы, к которым она обращается в блэкджеке, относились и к самой ее жизни. Один стремился быть замеченным в игре жизни, чтобы быть успешным, быть выше других игроков, которые следовали своему пути. А другой поднимался различными способами – это путь достижения большого финансового богатства, или, лучше вступить в брак, и иметь хороших перспективных детей, которые получили отличное образование, и потом, она удачно вышла замуж. Это был основной фундамент, на основе которого все другие желания были точно сбалансированы. После того, как эти основы были на своем месте одна хитрость могла привезти к маленькой удаче, но не менее впечатляющим достижениям (сохранить молодую внешность, научиться прекрасно готовить забавы ради, обучиться игре в бридж* (Прим. Бридж — карточная интеллектуальная командная или парная игра) , чтобы выйграть турнир). Одной не выйти за пределы игры и если попробовать начать отдельную игру, то никто не будет играть с вами, если вы это сделали; или хуже – откуда ты можешь знать, если что делал все правильно? Правила были проверены и испытаны, они работали хорошо на протяжении веков, возможно, тысячелетий, хотя ее познания в области истории и антропологии не достаточно глубоки, чтобы подтвердить тысячелетий аргумент с убеждением. В любом случае, ей казалось, что эта идея, что ты можешь создавать собственные правила, а затем наслаждаться плевком в лицо общества, была огромным недостатком западного просвещения сегодня. Первоначально, взгляды Римы, были недостаточно весомы, чтобы рекомендовать их кому-либо. Ламия видела все эти подводные камни, и в конце концов Тала тоже. Но она беспокоилась за Зину, которая жила в Нью-Йорке, сейчас речь идет о ее докторской степени в области международных отношений. Она еще раз поговорит с Омаром об этом завтра. Она не хотела, чтобы дочь была врачом, за исключением, если бы она могла выписывать ей таблетки.
