I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

Ламия приехала в Оксфорд на лекционную встречу, вооружившись кредитной карточкой ее отца и детальными инструкциями относительно Талы. Хотя она не была уверена, что что-то купит в Окфорде. Это место было достаточно милым, также в нем было много музеев и культурных ценностей. Насколько она знала, там не было даже Гуччи. Все-таки, это был первый раз после ее брака, когда Ламия путешествовала без своего мужа, который остался в Аммане работать, так как двойное значение ее поездки (благотворительные лекции, шоппинг для свадьбы) не было для него таким событием, ради которого он мог оставить свою работу. Она наслаждалась самостоятельным полетом и чувствовала определенную вину от свободы путешествия в одиночку. Все ее путешествия с Каримом были тщательно спланированы, и это, безусловно, была и положительная сторона в том, так как ее муж добросовестно позволял ей ускользнуть от своего рода режима авто-пилота, в котором ей не приходилось беспокоиться ни о чем, ни о паспортах, расчете времени или упаковки; но, в конце концов, она также нашла их поездки эмоционально истощающими. У Карима была навязчивая склонность. Его одежда, например, должна быть сложена определенным образом и он не позволял ни персоналу, ни Ламии складывать ее в чемодан. У него была своя система для упаковки, у него была своя система относительно всего, и надлежащее соблюдение системы упаковки гарантирует, что поместится максимальное количество одежды (плюс одна книга в твердом переплете, связанная с предпринимательской деятельностью, и мешочек для душа) в его чемодан, где ничего не помнется. Эта сторона его личности привлекала Ламию в течение короткого периода, когда они познакомились. Ламию прожигала неуверенность, которую Тала и Зина заметили в ее нереализованной потребности во внимании матери (как средний ребенок она была менее заметна, чем два других), которая усугублялась отсутствием сильного характера матери. Сама Ламия не убеждала себя американизированным невнятным лепетом. Все, что она знала, что у Карима был тщательно организован распорядок, его дотошное внимание к каждой детали, комфорт от осознания того, что все было на своем месте – от осознания того, что все (и каждый) были в нужном месте – все это, вплоть до стандартизированного совершенствования всех мелочей; все это было для нее успокаивающе и бесконечно утешительно. Но она нашла, что эти два года медового месяца замужества, были даже утомительными, если не сказать изнурительными. Были дни, когда ей просто хотелось остаться в постели и, возможно, съесть в ней завтрак – на лице Карима появлялось нечто, потому что завтрак всегда создает крошки, и сама мысль о крошках на простынях, блуждающих частиц пищи, невидимых, в складках и щелках лежит там, возможно в течении нескольких часов, загрязняя пространство их сна, было слишком ужасно, чтобы созерцать это. Потом были дни, когда она оставляла книгу, которую она читала, и теша себя надеждой просто оставить ее там. Раз или два она так сделала, но в моменты возвращения Карима домой из офиса, книга куда-то исчезала, она была возвращена на полку, где, предположительно, она легко могла найти ее снова благодаря его логичной алфавитной системе. Она стряхнула эти воспоминания, когда автомобиль, который забрал ее из аэропорта приближался к шпилям Оксфордского центра. Основные моменты, которые она могла вспомнить – которые она усердно пыталась вспомнить – были те, что Карим был порядочным человеком, с хорошим ценностями и твердый этикой. У него было обаяние, чувство юмора, которые она не находила у других арабских мужчин, которых она знала, и она наслаждалась, как он мог рассмешить их друзей – даже ее родителей –за ужином или чаепитием. Таким образом, он был также обходителен и внимателен как с родителями, так и с Ламией, и то, что она чувствовала это от Римы было также приятно. И Карим был либералом. У нее до сих пор был офис в Аммане, в штаб-квартире ее отца и, на всякий случай, он всегда был слишком озабочен, чтобы спросить ее о том, что именно происходит с бизнесом ее семьи. У него было много таких вспышек озадаченности, она поняла, что, у многих мужей ее подруг этого не было. Ей нравилось иметь офис, это обращало на нее внимание. Она не хотела, быть одной из тех женщин, которым нечего было делать, как провожать своих мужей на работу, часто посещать спортзал и пить после этого кофе. Она будет поддерживать свою работу, пока она не имела детей, как минимум, а затем ее жизнь будет посвящена им. Она порой почувствовала, что ее жизнь была предназначена для чего-то большего, это были проблески, которые могли бы поднять ее в другую плоскость; она что-то чувствовала в течение первых дней, она чувствовала внимание Карима. Это чувство остыло в скором времени, оно потонуло в рутине привычек и интимные отношения, которые временами у них были, становились все реже и реже. Снаружи, солнечный свет позднего утра был ласковым и ненавязчивым, в отличие от ослепительного блеска Аммана. Ламия решила снять свои очки, когда автомобиль подъехал к отелю. Даже без магазинов, которые должны здесь быть, части города были довольно красивыми, и ей было приятно от осознания, что на этот раз ей не придется делить комнату с Талой, потому что Тала будет делить комнату с подругой, оставив Ламию нежиться в одиночку в своей кровати. В кафе, где они только что закончили завтракать, Тала сунула телефон обратно в карман. – Сообщение от Ламии, – объяснила она. – Она приехала в гостиницу. – Мы должны пойти и встретиться с ней? Тала покачала головой. – У нее есть еще час, чтобы принять душ и переодеться. Полно времени для тебя, чтобы пойти в книжный магазин. Иди, я подожду тебя здесь. Лейла встала. – Что вы будете делать? Пить кофе? Тала кивнула, ее внимание привлекли два журнала, торчащие из ее сумки. – Я еще хочу почитать твои рассказы. – Тогда я поеду с тобой, – Лейла улыбнулась и ушла. Тала наблюдала как она пробиралась сквозь столы, ее походка была немного неуклюжей и застенчивой, как будто она поняла, что за ней следят. Лейла вышла на улицу и оглянулась, чтобы помахать. Лучи солнца падали на нее, обжигая ее кожу, играя бликами на ее волосах. Тала подняла руку в знак согласия, а затем быстро взглянула вниз. Она постоянно пыталась убеждать себя, что эта новая дружба с Лейлой оставалась только дружбой, и она была уверена, что она не будет ускользать из ее тщательных пальцев и из темных уголков ее сердца. Это случилось с ней один или два раза, прежде чем, она почувствовала мгновенную связь с женщинами, и каким-то образом дружба перерастала во что-то более, Тала чувствовала, что что-то не так, и, это был всего лишь недостаток, который ей пришлось исправить в себе. Конечно, она совсем не хотела преодолевать вязкое болото отчаяния и отвращения к самой себе, которые были одно время в ее жизни. Но сейчас Лейла начала заполнять пустоту в сердце Талы, желание близости, дружбы. Недавно она почувствовала, что Хани начал заполнять образовавшуюся пустоту. Ибо он тоже был хорошим другом для нее, с кем она смеялась и кого она узнала. Но они находились в основном отдельно друг от друга за последние несколько месяцев – он работает в Аммане, а она в Лондоне – и когда она нашла Лейлу в своих ежедневных мыслях, Тала говорила себе, что в этом нет ничего плохого, что ей нужен близкий друг. Но она также считала важным, что она перестала замечать солнечный свет на ее волосах и оттенок цвета ее глаз; она перестанет постоянно общаться с ней и переглядываться интимными молчаливыми взглядами. Она посмотрела на рассказы, лежащие на коленях. Именно с этих рассказов, которые Лейла дала ей так неуверенно после театра, все началось, было слишком легко, чтобы ослабить тугой узел ее решимости. Рассказы были исключительно хороши, что было, сколько не сюрпризом, а удовольствием для нее. В них были значительно разнообразная музыка слов и звуков, оба рассказа были о любви – классическая тема, которая была обработана легко и изящно, которые вызывали в Тале настроение такого глубокого вкуса сожаления, которым были проникнуты все ее ответы в последствии. И вот, в оживленном ресторане, когда она начала снова читать эти слова, Тала снова ощутила свет, приятный туман меланхолии в ее речи. Она сосредоточилась на Лейле, думая о том, как она может вызывать такие эмоции и ощущения, просто размещая слова на странице. Почему она это сделала? Казалось совершенно естественным, что Лейла должна обладать такой способностью, и все же, маловероятно. Она была такая тихая большую часть времени, такая скромная. И все же, на этих страницах были интеллект, выразительность и страсть. Когда ее телефон снова зазвонил, она могла только сквозь облака несбыточных фантазий понять, что это может быть Лейла, и она схватила его с нетерпением. – Моя дорогая, – сказал голос. Она моргнула. – Хани! – Я не вовремя? Она заверила его, что она только что читала. – Не контракты надеюсь? Она виновато взглянула на страницы, лежавшие перед ней. – Нет. Не контракты. Как ты, Хани? – Скучаю по тебе. – Я тоже, – ответила она. – В самом деле? Она надеялась, что он не будет давить этим вопросом. – Конечно. Как мой любимый город? – спросила она, прибегая обратно к иронии, чтобы скрыть свое замешательство. Амман был все тот же, сказал он ей, ничего не изменилось. Она слушала его рассказ о внутренних боях, которые он вел в государственном департаменте, и удручающую подлость политики, слушала сырой расслабленный голос Хани. Он сменил тему ловко, пытаясь разжечь ее энтузиазм, он взял кемпинг на выходные в Вади Рам* (Прим. Вади Рам — также называемая Лунная долина, пустыня в Иордании, в 60 км от Акабы) . – Это был потрясающе, Тала, – сказал он. – Просто пустыня, звезды, удивительные скалы. Действительно, мы должны сделать это вместе через какое-то время – Я бы хотела, – сказала она. Возможно, это было то, что ей нужно. Перестать фокусировать свое внимание на тех частях ее родной страны, которые она ненавидела – то самолюбование общества, традиции одержимого мышления – и просто насладиться красотой природы. Она представляла себе этот дикий пейзаж пустыни Вади Рам ночью, представляла, как ее красота может вдохновлять и впечатлять. Прошло пятнадцать лет, с тех пор, как она была там. – Давай сделаем это, когда я вернусь к свадьбе, – сказала она решительно. – Это будут сумасшедшие несколько недель. Мы можем уехать на пару дней. – Это было бы замечательно, – ответил он, и она услышала радость в его голосе. Она могла получить от него положительные эмоции так легко. Она нахмурилась. – Я скучаю по тебе, Хани, – сказала она. – Хочешь, чтобы я тебя навестил? – Нет, не надо, – сказала она. – В любом случае, ты не можешь оставить работу. И я тут занята. Мы скоро увидимся. – Я знаю, – сказал он. – Я люблю тебя. – Я тоже, – ответила она и быстро выключила телефон. Положив рассказы обратно в свою сумку, она заказала еще кофе, взяв газету, которая была оставлена позади на соседнем столике и откинулась на спинку стула, с некоторой решительностью, она стала читать о том, что происходило на Ближнем Востоке. Ламия была еще в халате после того, как она долгого нежилась в ванне, когда она услышала настойчивый стук Талы в дверь. Ее сестра держала ее в долгих объятиях перед тем, как оставить поцелуй на ее щеке. Ламия сознательно улыбнулась и отстранилась. Как обычно, ее слегка тревожила открытость Талы, выражение ее сердечной искренности. Такие открытые телесные контакты, например, такие как пылкость, не были настолько легки и естественны для Ламии – она была спокойным, безмолвным наблюдателем, который сторонился чрезмерных эмоций или движений. – Выглядишь потрясающе, – сказала Тала. И это было правдой. Ламия всегда была красивой, сегодня вокруг нее была какая-то особая аура, которая делала ее еще более красивой. Она слишком похудела, о чем говорили ее заостренные скулы и, кажется, делали ее проникновенные глаза еще больше. Тала повернулась и пошла в спальню, где она увидела на широкоэкранном телевизоре картину борьбы на Ближнем Востоке. –Ты это видишь? – Тала попросила. – Большие проблемы на Западном берегу. Ламия знала, что она должна быть заинтересована, но не могла преодолеть тот факт, что она была слаба от голода. Она пропустила завтрак, оставив Аммана в ту жуткую рань, и хотя ей хотелось пропустить обед, она вынуждена перекусить хотя бы салатом. – Мы пойдем что-нибудь перекусим? – спросила она. – Лейла и я подумали на счет итальянской кухни. Она предложила пасту. – Я не ем углеводы, – сказала Ламия настороженно. – Почему? – Я чувствую себя лучше без них, – сказала она. – Что ты ешь? Слишком много белка плохо влияет на тебя, – сказала Тала. Ламия едва удержалась, чтобы не укусить ноготь большого пальца. Она осознала, что Тала вторглась в ее личное пространство за две минуты, и она почувствовала, что начала строить оборону. – Я не ем красного мяса, помнишь? – сказала она. В установившейся тишине, которая последовала, Тала напомнила себе, что Ламия была достаточно взрослая, чтобы решать самой какой диете она хотела придерживаться. Хотя она забыла про мясо. Когда ей было четырнадцать, Ламия была у подруги в Аммане, и наблюдала, как переехали новые соседи, принеся с собой старую традицию закалывания ягненка, чтобы принести удачу в новый дом. Ламия наблюдала в ужасе, как животное невежественно было выведено из пикапа на передний внутренний дворик. Она хотела отвернуться, прежде чем произошло убийство, но с неприличной поспешностью, нож перерезал горло. Она уставилась с открытым ртом, с нарастающей желчью в ее животе, как несколько пар рук окунались в теплую, истекающую кровью тушку, и затем были нарисованы знаки на двери, чтобы защититься от сглаза. Она рыдала, а друзья ее матери смеялись и объясняли ей традиции и свою долгую практику, и с тех пор Ламия не ела мяса. За обедом, Тала наблюдала как Ламия точно и методично выбирала несколько попавшихся ей труб пасты, которые были на тарелке, отбирая ломтики жареных овощей. – Я думаю, что мы могли бы пойти в Эшмоловский музей искусства и археологии сегодня, – сказала Тала, чтобы отгородить себя от комментариев относительно прихотливости в еде ее сестры. – До нашей встречи. – Нам нужно пройтись по магазинам, – последовал резкий ответ Ламии. – Для твоей свадьбы. – При музее есть магазин, – сказала Тала, и тут же пожалев за сарказм. Это было слишком легко, высмеять ее сестру и она хотела контролировать свои порывы, которые ее все время раздражали. Ламия отодвинула свою тарелку и вздохнула. – Ламия, ты ведь учишься здесь, не так ли? – спросила Лейла, Ламия быстро кивнула, но не сказала больше никакой подробной информации, потому что она наблюдала, как Тала подняла вилкой кусочек еды и вместо того, чтобы положить себе в рот, она положила его в рот Лейле. Это показалось ей излишне интимно, а также негигиенично. Она как-то попыталась сделать это один раз с Каримом, чтобы предложить ему попробовать то, что было по-настоящему наслаждением, но он отказался и провел следующие минуты, объясняя про армии микробов, которые бы ворвались на вилке от ее рта, и которые она, якобы в жесте заботы, хотела передать ему. Его искреннее объяснение, конечно, отогнало идею и любой намек на романтику, и Ламия никогда не пробовала сделать это снова. Она отвела взгляд от девушки напротив ее, голова Талы склонилась слишком близко к Лейле и они хихикали о чем-то, что она упустила. Тала подняла голову, и немного отодвинулась от Лейлы, как бы случайно. – Ты знаешь, Лейла будет великим писателем в один прекрасный день. Однажды, зайдя в любой книжный магазин Оксфорда или библиотеку, мы увидим ее книги. Тала смотрела на девушку с такой гордостью, с какой она даже не смотрела на Ламию. – Это хорошо, – сказала Ламия, пытаясь сделать усилие, но Тала просто закатила глаза. – Эй, Лейла, – сказала Тала с усмешкой. – Может быть, ты сможешь сделать издание с картинками. Для моей сестры. Ламия стала собирать свою сумку и пальто, чтобы уйти. С таким легкомысленным настроением Талы, и после всех оскорблений, которые она пережила за обедом, не было никакого шанса, что Ламия пойдет с ними в музей. В отеле был спа, где она могла бы скоротать время до встречи с деканом колледжа, и в любом случае, Карим как обычно позвонит после обеда, чтобы проверить ее и узнать, как она. Гуляя вместе по улицам, которые разделял старый колледж города, Лейла посмотрела вокруг, любуясь элегантными каменными зданиями, на которых были пятна дневного солнечного света, казалось, они были измазаны полосками янтарной пыльцы. – Этот милый город с его волшебными шпилями, – сказала Тала. Лейла посмотрела на нее с удивлением. – Это цитата Мэтью Арнольда, – сказала она. – Откуда ты знаешь это? Тала поднял бровь. – Разве писатели имеют монополию на чтение поэзии? Лейла улыбнулась в знак признания. – Слушай, извини, если Ламию бывает немного трудно принять, – сказала Тала, меняя тему. – Я ничего в ней больше не понимаю. Как она проводит свое время, ее взгляды на вещи. Ее брак. Это точно своего рода консерватизм, когда есть контроль в отношениях, которые я всегда хотела избежать любой ценой. – Значит, твой жених не такой?– спросила Лейла. Тала очень мало говорила о Хани, когда они были вместе, и Лейла помнила, что хотела спросить о нем. – Хани? Нет. Он араб, родился и вырос в Иордании, но он не похож на остальных. Он очень нежный. Очень добрый. Я точно знаю, кто он. Он никогда не играет. – Он удивительный, – улыбнулась Лейла, пытаясь развеять нотку разочарования, когда она почувствовала, как светится Тала, оценивая своего жениха. Это было неправильно и как подруга Талы, она должна быть в восторге. Но потом темные и задумчивые глаза Талы посмотрели куда-то в сторону церкви, от которой плыл нежный перезвон, пробивая час. – Да. Так и есть, – сказала Тала, ей вдруг стало неуютно. – По крайней мере, я не могу найти в нем недостатков, – пошутила она. Но ее брови опустились, и ее улыбка расстаяла слишком быстро. –А зачем ты ищешь? – спросила Лейла. Это был смелый шаг, и Лейла немного удивилась, что она сделала это, но она явно затронула болевые точки, Тала немного отвернулась, сложа руки. – Уже четыре, – сказала Лейла. – Ты должна пойти на встречу с Ламией. Встретимся в гостинице позже. Тала кивнула, и они вместе пошли к главной дороге, где Тала поймала такси и поспешила сесть в него, остановившись лишь ненадолго, чтобы пожелать Лейле приятного вечера. Лейла смотрела, как отъезжало такси, пока оно не оказалось вне поля зрения, но Тала так и не обернулась, чтобы помахать. Совместный генеральный обед вызвал у Ламии тошноту. В ходе совещания о благотворительном мероприятии (которое, казалось, тянулось вечно) она не снимала солнцезащитные очки, используя темные линзы в качестве прикрытия, через которые она наблюдала, как Тала говорила с деканом. Ее сестра выглядела лучше, чем она, Ламия думала, что она казалась здоровой и сияющей, хотя ее не убьет хоть иногда делать что-то с ее волосами. Но у нее не было чувства стиля и моды как у Ламии, она также не была достаточно худой, и насколько Ламия могла убедиться, ее начальный бизнес пока не приносил дохода. И все же, она казалась неизменно довольной собой. Честно говоря, почему она скачет по Оксфорду в выходные с какой-то девушкой, когда у нее идет подготовка к свадьбе и ее жених не заботился об этом. Ламия не была уверена, нравится ли ей Лейла. Она была слишком тихой, слишком проницательной, ее глаза всегда были проникающими, она чувствовала, что она плохо влияет на Талу, заманивая ее в музеи и библиотеки, когда она должна делать покупки. Еще больше добавило раздражения Ламие, то, что в такси по дороге домой, Тала говорила ни о чем, кроме Лейлы, и какой прекрасной и талантливой она была. Ламия открыла окно, чтобы подавить ее легкомысленность. – Что случилось? – спросила Тала. – Ничего. Просто немного кружится голова. – Потому что ты съела лист салата на обед. Ты, должно быть, проголодалась. Мы будем ужинать... – Нет. Я не хочу ужинать. Я хочу рано лечь спать. – Может быть, я сделаю то же самое, – сказала Тала, и Ламия отметила, что ее глаза метнулись в сторону окна, из которого она смотрела с легкой улыбкой на лице. Так что же было такого увлекательного в ранней ночи? И с подругой? Ламия знала, конечно, она была не глупа. Она однажды случайно заметила в Тале, с девушкой, чье имя Ламия не могла даже вспомнить, когда они учились вместе в университете и вместе жили. Наверное, это было восемь лет назад, но Ламия вспомнила знаки – сияющее лицо Талы, ее задумчивые взгляды из окна, ее тайные улыбки, и наиболее очевидно, ее неспособность прекратить говорить о девушке. – Как Лейла стала писателем? – спросила Ламия непринужденно и, она закрыв окно, снова стала слушать. Чем больше Ламия кивала и притворствовала, тем смелее Тала рассказывала. Тала влюбилась, подумала Ламия с тоской, она была вдохновлена возлюбленной, отбрасывая частицы осторожности просто получая чистое, безрассудное наслаждение говорить о любимой. И Ламия лучше разбиралась в таких слабостях, чем многие. Когда ей было двадцать лет она пала, она безумно влюбилась в молодого человека, который работал менеджером в производственном отделе бизнеса ее отца. Эта любовь создала новую вселенную для Ламии, открыла не видимый ранее ей мир, в котором она существовала намного выше общей тяги и давления повседневной жизни. Любовь поглотила ее с ног до головы, и каждую ночь, засыпая в одиночестве в своей прохладной постели, она наслаждалась мыслями только о нем. И каждый день она ходила на работе с покорной идиотской улыбкой на лице, не зная, что она делает и зачем. Она восхищалась леденящим, бледно-голубым рассветом, который вламывался каждое утро через покосившиеся, развалены зданий Аммана, зная, что через крошечный город, он наблюдал восход солнца с ней. Он был умным и добрым, с редкой честностью, что позволяло ему не стыдиться себя, что он зарабатывает себе на жизнь и пока не может иметь бизнес. Этот недостаток, различие в их финансовой ситуации, возможно, со временем мог бы быть преодолен при терпении и настойчивости с ее стороны. Но он был также мусульманином, и Ламия знала, что не было ничего невозможного. Он сказал ей, что его семья не примет ее, если она останется христианкой, и она знала, что она никогда не перейдет в ислам. Они держали свой роман в тайне в течение трех месяцев, и по истечении этого срока, Ламия чувствовала себя переполненной страстью, она чувствовала, что скоро взорвется, так как она не могла рассказать о нем никому. Тала была в Штатах, Зина была в швейцарской школе-интернате, и только Рима был там, в Аммане, в конце каждого дня, ожидая, подталкивая, тихо разрушалась сдержанность, которую она могла учуять внутри ее дочери, как запах лилии, умирающей во тьме. Наконец, Ламия призналась во всем матери, и Рима выслушивала ее, утешая и поглаживая ее рукой по спине с понимающими глазами. И на следующее утро, когда Ламия зашла в кабинет, она обнаружила, что молодой человек исчез. Как она поняла позже, он был уволен, она твердо решила, что он не должен видеть ее, что он никогда не должен пытаться связаться с ней снова, даже в тайне. К тому времени они вернулись обратно в отель, последней каплей доказательств наблюдений Ламии было то, когда Тала призналась, что она нервничала по поводу свадьбы. Ни о меню или ее платье, а о том, правильный ли выбор она делает. – У всех невест перед свадьбой мандраж, – сказала ей Ламия, поднимаясь по ступенькам в вестибюль. Она остановилась и посмотрела прямо в глаза Талы. Они выглядели уставшими и мерцали вдали от взгляда Ламии. Ламия ощутила мгновенный укол жалости к сестре. – Ты никогда не найдешь никого лучше, чем Хани, – сказала ей Ламия. – И он тебя обожает. – Да, – сказала Тала. – Тебе просто нужно выспаться ночью, – ласково сказала Ламия. – Все будет выглядеть иначе утром.