I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

Три недели спустя. В Аммане было холодно и серо. Небольшая ностальгия по влажной жаре Нью-Йорка передалась Зине, когда она закрыла окно и легла на кровать, положив прохладную руку на ее горящий лоб. Путешествие туда и обратно между Нью-Йорком и Амманом, сначала на помолвку, потом и на свадьбу, не помогло ее болезни. Различные таблетки, которыми пичкала ее мать за последние два дня, очевидно, они не действовали, несмотря на то, что Рима запаслась большим количеством лекарств, чем во всех аптеках вместе взятых. В темных закоулках ее сознания, Зина начала подозревать, что, скорее всего, у нее был грипп. Возможно, это было что-то более зловещее. Железистая лихорадка, или иная форма хронической усталости. Ее новое и ощутимое беспокойство об этом добавилось к куче других проблем, которые словно зловещие щупальца прорывались сквозь ее живот. За дверью раздался быстрый стук, прежде чем она открылась, и Зина приподнялась на кровати. Это был ее отец. Она забыла, что личная жизнь не стояла в приоритете в доме ее родителей. Это, видимо, никогда не приходило в голову ее матери и отцу, что их дети могут ходить куда им вздумается, заниматься сексом, курить или уединяться, или делать что-либо, во что они не должны быть посвящены. – Что делаешь? – спросил он. – Спускайся, мы обедаем через пять минут. – С кем? С сотней наших ближайших друзей? – пробурчала Зина. Улыбка блеснула на лице Омара. – Сегодня только с нами. Твоя мать, я и Тала. Ламия дома. Она устала. Я больна, – пробормотала она слабо, но она не была уверена, услышал ли он ее, прежде чем за ним захлопнулась дверь. Она слушала. Его быстрые шаги звенели, как колокольчики на мраморном полу снаружи. Скрепя сердцем, Зина поднялась с кровати и поправила свои волосы. Ее ноги волочились через кашеобразную толщину белого ковра в спальне. Она посмотрела вниз. Этот ковер, вероятно, добавил больше заложенности в ее носу и зуда в горле. Разве ее мать никогда не слышала о пылевых клещах? Толстый двухдюймовый пушистый ворс, вероятно, кишит таким количеством этих тварей, что можно было населить целую небольшую страну. Зина почесала руки и попыталась расслабиться. Осталось меньше недели до свадьбы, и тогда она сможет убраться отсюда и вернуться к покрытым деревом полам и белоснежным стенам ее Нью-Йоркской квартиры. Она забралась обратно в постель и лежала там, ее дыхание было неглубоким, она старалась не думать о многолетней пыли и о слоях мертвых клеток, которые зловеще прятались в ее подушке. Произошло то, на что и надеялась Ламия, она отвечала на вопросы мужа, который с интересом расспрашивал ее, она спокойно представила, как они сидели за своим обеденным столом в тот вечер. Он имел привычку выдавать плохие новости за хорошие, и когда дело дошло до разговора с ним, она научилась отбрасывать плохое, рассказывая о своем дне. Столкнувшись с плохими новостями, он мог побаловать свой аппетит деликатной критикой со своей стороны, которая удовлетворяла и успокаивала его. И в самом деле, Ламия начала ежедневно обнадеживающе напоминать себе, что она была лучше, чем большинство других людей вокруг нее, которые были недовольны рассуждениями, которые Карим мог так легко и красноречиво формулировать. Слушая его речь, она была уверена, что такого рода проблемы не коснутся их, и скупые капельки этой мысли, мелкие капельки тепла проникли в холодную, темную пустоту ее души. – Тала сказала тебе об этом сама? – Карим оценивающе посмотрел на жену. Она кивнула, не поднимая глаз, так как она была занята выковыриванием кусочков сыра Фета из ее салата. Сыр был рассыпчатым и сливочным, и его кусочки были повсюду, которые испортили огурец и даже весь салат своей жирной массой. Она чувствовала отвращение при виде крошечных белых твороженок, блестящие и насмехающиеся на свежих зеленых листьях. Раздраженная, она отодвинула свою тарелку подальше от себя. – Она сказала тебе, что она сомневается? – настойчиво продолжал Карим. Он нахмурился, посмотрев на тарелку жены. Она снова оставила горку салата нетронутой. Он должен сказать повару, чтобы делал ей поменьше каждый день. – Конечно, – коротко ответила Ламия. – Это была бы не Тала, если бы у нее не было сомнений. Карим проигнорировал ее сарказм. Он почувствовал подергивание, зуд в паху, и он хотел выяснить, если в этом смысл в данной ситуации. Карима не волновал жених Талы. Он был своенравным, гнущим свою линию, принадлежащий к такому типу личности, который мог бы быстро перерасти в анархиста. И он помогал управлять страной! – Какие сомнения? – спросил Карим. – В нем нет ничего дурного. Помимо того, что он анархист, подумал он, еще хуже то, что Рима и Омар собираются стать для него свекром и тещей. Чем наслаждался в одиночку Карим последние несколько лет. Карим заработал определенное доверие, наладил определенную семейную связь с родителями жены, с которой он не хотел делиться с кем-либо еще, особенно с кем-то, вроде Хани, у которого, порой, были проблемы с пониманием тонкой иерархии семей и общин. – Я знаю, что в нем нет ничего дурного, – сказала Ламия. Она сама находила Хани довольно красивым и очень вежливым. Его манеры были поданы с глубокими размышлениями; его внешний вид говорил о глубокой уверенности в себе, и она нашла это необъяснимо притягательным. – Но она не уверена, что она чувствует страсть по отношению к нему. Карим фыркнул. – Иногда я забываю, что она старше тебя, – сказал он Ламии. – Она, как подросток. Страсть! Ламия коснулась своего лба. Она почувствовала, как между бровей накатывает головная боль. – Нет ничего плохого в том, чтобы желать страсти, – сказала она, стараясь, чтобы тон ее голоса не показался обвиняющим, что у нее немного получилось. Опасаясь, она почувствовала импульс его возможной реакции и уже готовилась к обороне (боль в ее голове бешено колотилась, она почувствовала себя плохо, она говорила только о Тале...), но к счастью, он ничего не заметил. Его сверкающие глаза были задумчивы, он сосредоточился на своей тарелке, кладя вилкой кусочки ароматной пищи в рот. Ламия почувствовала головокружение от голода, но мысль о зарезанном ягненке и поднадоевшем рисе вызвало лишь отвращение и боль внизу живота. Карим закончил есть, и Ламия ждала, пока он дотянется за куском лепешки. Она заметила, что она открывает рот с усталостью, хотя она не могла понять, что она сделала в течение всего дня, чтобы чувствовать такую усталость. Как обычно, он отломил большой кусок хлеба, затем водил им по тарелке. Сначала справа, потом слева, собрав все дочиста, смоча хлеб соком агнца в середине. Затем с удовлетворением он положил смоченный хлеб в рот и откинулся на спинку стула, чтобы жевать. Он чувствовал себя напряженным и бодрым. Он посмотрел на жену. – Что мы будем делать сегодня? Она сглотнула. Может ей стоить спросить? Она попыталась улыбнуться, спокойная улыбка сулящая обещание. – А что если мы просто ляжем в постель пораньше? Это был ответ, которого он ждал, он ясно выражал потребность в своих сексуальных порывах. Иногда его плотские позывы, вселяли в его собственный разум смесь желания и отвращения; ибо в момент конечного сексуального освобождения, он чувствовал себя абсолютно потерянным и неконтролируемым. Карим в ужасе думал, что мир может разрушиться вокруг него, и он был бы бессилен что-либо сделать, что бы довести все до конца, его стоны и толчки были только для своего удовлетворения грубых животных инстинктов. – Ты идешь в душ первой? – спросил он, и она кивнула. Она уже принимала душ два часа назад после тренировки в тренажерном зале, но если она хотела получить какую-либо надежду на удовлетворение себя, она должна была очистить себя снова. Она встала из-за стола, который был уже убран их домоправительницей, и удалилась в ванную, чтобы раздеться. Гораздо хуже, чем ежедневные бои Талы с мамой за одежду, аксессуары и другую свадебную атрибутику, была бессонница. В очередной раз, рано утром, она проснулась слабой, разгоряченной и сердитой, как будто ее вырвали из кошмара, хотя она не могла припомнить хоть один сон. Она все еще лежала в своей теплой уютной пастели, держа свое дыхание ровным и спокойным, пытаясь позволить себе вернуться к той редкой, успокаивающей, восстанавливающей сонливости. Это было бесполезно. Ее разум отбросил все уловки, которые она пыталась сделать, она открыла глаза, и увидела, как слабый свет зари медленно бросал свой луч в ее огромную спальню. Ленивый луч солнца на древних стенных коврах, на резных полках, на мраморном камине с мягкими прожилками, успокоил ее. Именно в эти хрупкие моменты одиночества она поддалась мысли о Лейле. Больше чем что-либо еще, Тала хранила в памяти ночь в Оксфорде, нежно погружаясь в сон, когда она чувствовала прикосновения рук Лейлы. Она до сих пор вспоминала аромат высоких чувств, мучительного счастья, и осознание того, что это восторженное ощущение было так мимолетно, и она почувствовала острую боль от жгучих слез на глазах. В такие моменты, мысли о том, что она должна была выйти замуж за Хани, были для нее невыносимы. И все же, рассмотрение построения жизни с Лейлой, или с любой женщиной, было для нее невозможным. Между этими двумя возможностями простиралось лишь серое болото, в котором она блуждала сквозь ее взрослую жизнь, от которой она бежала после каждой рассторгнутой помолвки, и от которой она чувствовала необъяснимое сожаление, спасаясь от каждого жениха. Она мутно осознавала, что события ее повседневной жизни – работа, друзья, путешествия, уверенность, с которой она противостояла всему миру – успешно прикрывали неприятную действительность ее внутреннего мира, которая прорывалась наружу. Она повернулась и уставилась на тикающие золотые часы ее родителей, которые подарили ей их к последней помолвке. Было еще только шесть тридцать. Она была уверена, что ее отец уже проснулся, сидя в одиночестве в огромном зале внизу, пил густой, солоноватый кофе, который он так любил, смотрел новости бизнеса на большом телевизоре, быстро пробегая глазами по газетам; но она чувствовала себя виноватой, чтобы завязать разговор с ним. Она хотела обдумать проблему более глубоко, чтобы нащупать почву, по которой ей так неохотно было идти. Ее голова была тяжелой от усталости, но она заставила себя рассмотреть свое положение. Люди, в особенности девушки, часто проходят через определенные фазы. В ее школе-интернате, несколько девушек в ее классе (включая ее) разработали план давления на того или иного учителя, или, один или два из этих учителей даже начинают покровительствовать некоторым девушкам; постоянные острые ощущения и азарт, трепетное скрытое вожделение и страсть заставили ее поверить, что такое возбуждение должно быть естественной частью женского взаимодействия. Но определенно, безвозвратная гомосексуальность была крайне неудобна для нее. Вернувшись в университет, постигнув эту первую, пьянящую страсть, она убежала так далеко от нее, что она не могла представить себе возможность рассказать о своей ориентации матери с отцом. В этих мечтах, она никогда не была дома в Аммане; ее родители навещали бы ее, и в кофейне, которая пользовалась дурной славой, где-то возле ее университетского кампуса, она будет сидеть с ними, спокойная, уверенная в себе, пылая праведной решимостью. И она бы начала разговор: – Помните, вы всегда говорили мне, что хотите, чтобы я была счастлива? И тогда ее мечта застыла, ибо она не могла вспомнить говорили ли они ей такие вещи. Счастье – это понятие, через которое, казалось, прошли ее родители. Это, конечно, не было достаточной причиной, чтобы заключать важные сделки в жизни – такие как работа или брак. Она считает по-другому, или так ей хотелось думать. Но если она не уверена, что будет счастлива с Хани, тогда зачем она выходит за него замуж? Она быстро поднялась со смятой постели и направилась в ванную, включив душ, она начала чистить зубы, затем она разделась. Быстрая струя горячей воды создала влажные клочки мягкого пара, который вырос около ее головы. Она смотрела на свое отражение в зеркале. Дыхание пара коснулось сверкающей стеклянной поверхности, медленно покрывая отражение ее лица до тех пор, пока белая полупрозрачность не скрыла черты ее лица полностью. Зина проснулась шмыгая носом, озабоченная тем, чтобы выяснить, действительно ли ее симптомы отступили. С раннего детства для нее было проклятием осознание, как и других, которые считали ее чувствительной и нервной большую часть ее жизни, особенно с тех пор как она решила (лет в одиннадцать), что ее мать не имела реальной заинтересованности в ее благополучии. Безразличие со стороны матери она приняла на свой счет по началу, пока ее ранние юношеские годы не принесли откровение, что отношение ее матери было к каждой из ее дочерей в равной степени, но Зина это не приняла, как бы не возмущались ее сестры. В неравной дискуссии с Римой, Зина тихо кряхтела между напряженным раздражением и тихой безысходностью в редких отклонениях морального негодования на все, что по ее мнению было несправедливо. Она начала строить свою систему маленьких и разнообразных протестов в своем раннем подростковом возрасте. В школе-интернате она решительно отказалась есть курицу, потому что она пришла из птицефабрики, в то время как на каникулах дома в Аммане, она проводила долгое время в производственном подвале кухни на цокольном этаже, объясняя концепцию торговых объединений армии идийского персонала Римы, которые были в замешательстве. К тому времени, она загнанала в угол халяль* ( Халя́ль, хала́л (араб.) – всё то, что разрешено и допустимо в исламе (противоположно хараму). Чаще всего этот термин относится к дозволенной мусульманам пище) мясника, после очередной поставки свежих туш в дом, для того, чтобы убедить его, что его методы убоя бесчеловечны, Рима была вынуждена принять решение, что ее младший ребенок не может больше оставаться в Аммане, пока она не усвоит некоторые приличия и уважение. После этого Зина провела большую часть ее школьных каникул с Талой или Ламией в Америке или Лондоне, а затем она переехала в Нью-Йорк, чтобы получить степень, и подумать, на свободе, что ее мать не признавала убийством забой, который так повлиял на ее психику. А теперь, она была прикована к постели, ей не хватало воли, чтобы встать. Она с тревогой поняла, что все ее внутренние силы были выкачены в течение некоторого времени, и, следовательно, она не могла обвинять в этом Амман, или ее семью, или старых друзей, с которыми она встретилась здесь и которые поразили ее тем, что стали абсолютно чужие. Возможно, у нее была депрессия. Депрессия была болезнью, по крайней мере в Штатах, хотя здесь она считалась просто дурным тоном. Однако, она не могла примириться к мысли, что депрессия как заболевание может излечиться лекарствами, или хуже, поддавалась терапии. Ее семья никогда не хотела мириться с этим; они относили ее к категории психотического оружия, что было явно несправедливо и иронично, потому что это была вынужденная классификация половину всей их жизни в течение многих лет. Она потащила себя в ванную, думая обо всем этом, затем взвалила на себя на халат. Ей нужно было выйти из этой комнаты и спуститься вниз. Она должна была увидеть Талу. Один Бог знает, что было почти невозможно поговорить с ней наедине, когда дом был всегда наполнен какими-то людьми или другим беспорядком, что делало невозможным лично ее поздравить или посплетничать. Она почувствовал прекрасный удар судьбы, когда Зина сошла с последней ступеньки и в гостиную с высоким потолком, когда нашла Талу в одиночестве, которая расположилась на диване. Абу Али принес ей чай. Он был со своей семьей в течение тридцати лет, и в течение этого времени, они слышали новости о его семи детях и пятнадцати внуков. Абу Али с гордостью устраивал браки каждого из своих детей, не редко и с их собственными двоюродными братьями и сестрами, «чтобы сохранить то, что принадлежит семье», он делал акцент на этом. Зина поинтересовалась у Абу Али, воспринимал ли он когда-нибудь разницу между воспитанием своей дочери и других ее сестер. Его сыновья работали по пятнадцать часов в день и его дочери были дома со своими маленькими детьми, занимаясь готовкой, уборкой, они часто беременели, погрязшие в проблемах, волоча свое существование от скудных доходов, которые приносили им их мужья. Она опустилась на внушительных размеров кремовый кожаный диван и наклонилась, чтобы поприветствовать Талу, обнять и поцеловать ее. По иронии судьбы, именно ее сестра на самом деле выглядела больной, подумала Зина. Возможно, это была всего лишь усталость и нервное напряжение, что было естественным следствием того, что она оказалась в одном доме (правда большие) с Римой в течение трех недель; и даже хуже, за несколько дней до свадьбы. Это было настоящей психологической пыткой. Бесконечные вечеринки, на которых будущая невеста выставлялась напоказ, словно племенная корова. Регулярные, вдохновляющие советы Римы о том, как нужно удовлетворять мужчин, она считала своим долгом, пресечь. Зина почувствовала, как пелена угрюмости нависла над ней. – Жизнь действительно так плоха? – спросила Тала, улыбаясь. Зина вздрогнула и повернулась, улыбнувшись в ответ, этот приговор был не более, чем приветствие, но она обнаружила, что безудержно и необъяснимо плачет. И ей не надо было ничего кроме утешения, запаха дивана из детства, и тепла рук и груди Талы, к которой притянула ее сестра. Тала что-то вполголоса пробормотала Абу Али, и она почувствовала, что старик отошел. Через несколько минут рыданий, Зина была спокойной и расслабленной, и чтобы замедлить тихие слезы, она осталась в том положении, в котором была, ее ноги и спина были неудобно скрючены, так как от искреннего утешения рук сестры было слишком трудно отказаться. Тала ничего не говорила, просто держала свою младшую сестру и ждала. Тале показалось, что срыв Зины был неизбежен, и он произошел в момент. Эмоциональное излияние, казалось, намекало на все, что происходило в ее собственном сердце, оно отражало натянутый, тонкий провод напряжения, все ее чувства внутри обострились. И эта свадьба, подумала Тала, я должна быть счастлива. Она почувствовала острый укол вины. Счастье должно было начаться, когда их всем объявили женихом и невестой. Она поцеловала макушку головы Зины. Была ли Зина, которая лежала, плача в ее объятиях, отражением ее собственных страданий? Неужели она каким-то образом заразила свою сестру своим смятением и отчаянием? – В чем дело, моя дорогая? – тихо спросила Тала. Она повторяла вопрос через какое-то время, а Зина тихо плакала. Она не ждала ответа, она использовала слова, как своего рода, успокаивающую мантру, которая ободряюще напоминала Зине, что она была здесь и, что она позаботиться о ней. Зина резко подняла голову и села, вытирая горячие слезы с ее щек своими руками, пока она не увидела коробку с салфетками, которые Абу Али незаметно подвинул ближе к ней. Тала наклонилась вперед и коснулась ее руки. – В чем дело, моя дорогая? Пожалуйста, скажи мне. Зина сглотнула и вытерла остатки соленых слез с глаз, от которых болели ее глаза. – Дэвид порвал со мной, – сказала она. Она нахмурилась. Это было не то, что она хотела сказать, это был неподходящий момент, но это было главным из всех причин ее текущей тревоги и печали. Слезы снова накатывали под действием доброго взгляда Талы, и Зина вновь вспомнила, свое недавнее расставание со своим парнем, что имело для нее очень глубокое значение, чем она себе представляла. – Он сошел с ума? – сказала Тала, и Зина не могла не улыбнуться возмущению сестры, такому искреннему, грандиозному по своим масштабам, несмотря на то, что она никогда не встречала Дэвида. – Почему?! – Потому что он еврей. А я палестинка. Зина наблюдала, как Тала снова села и нахмурилась на мгновение, и ее рот подозрительно морщился в улыбке. – Еврей? – Да. Что тут смешного? – Просто представила лица мамы и папы если бы они знали. Но Зина могла только вздохнуть, так как у нее снова наворачивались слезы. – Он не может представить себя женатым не на еврейке, – она шмыгнула носом. – Ты хочешь сказать, что он не представляет себе это, – предположила Тала, но Зина яростно покачала головой. – Его Еврейская культура – это огромная часть его личности. Он открыто сказал, что не будет отказываться от нее. – А ты спрашивала его? Зина покачала головой. – Но он хочет, чтобы у него были еврейские дети, и Ханука, и Пасха... это было бы невозможно. – Тогда зачем он вообще с тобой встречался? Какой человек позволит эмоционально запутаться в отношениях, и даже хуже, позволит влюбиться в него, когда он чувствует, что нет пути вперед? – Ты никогда не совершала ошибки? – спросила Зина, отчаянно. – Иногда ты не можешь вовремя остановиться и все хорошо проанализировать. Ты никогда не делала что-то, даже когда глубоко внутри себя знаешь, что это закончится катастрофой? Зина ощутила необъяснимую вину, потому что, она почувствовала, как ее сестра поменялась, когда она закончила свою последнюю фразу, она почувствовала внезапную тревогу, исходящую от той стороны дивана, где сидела Тала, и все это от минутного отчаяния из-за своей ошибки с Дэвидом. Она была потерянной, когда она стала расспрашивать Талу, то ее повторный допрос старшей сестры не дал никаких результатов, кроме усталой улыбки и мнения Талы, что с ней все в порядке. В одно мгновение, Зина посмотрела вверх, и увидела, как вошел Карим, она решила, что она даст Тале немного времени и попробует поговорить с ней позже. В то же время, приход свояка, в своем учтиво безупречном костюме и безукоризненной белой рубашке, только раздражали ее. – Ни разу не видел двух женщин, которые бы выглядели столь прекрасно в семь утра, – сказал он, ухмыляясь. Его открытый комплимент, казалось, никак не подействовал на ее сестру. – Ты рано, Карим, – сказала Тала. – Я хотел зайти поздороваться с вашим отцом, прежде чем я поеду в аэропорт, – Карим сделал паузу, чтобы дать им время ожидания момента, пока он скажет. – Сэми прилетает из Нью-Йорка на свадьбу. – Я не видела твоего брата несколько лет, – сказала Зина, непринужденно. – Он все еще любит мюзиклы? Зина почувствовала, как Тала сильно ткнула ее ногу своей, но когда она посмотрела на сестру, которая пристально была сосредоточена на газете, она опять увидела намек на веселье в уголках ее рта. – Я не знаю, – коротко сказал Карим, поправляя наручные часы. – Но я уверен, что он с нетерпением ждет встречи с тобой, Зина. – Почему? Боже, как она была раздражена. Но, к счастью, Карим заметил это, также он заметил, что она собралась уходить. – Вы не извините меня? Я должна переодеться, – сказала Зина, едва взглянув на него. Он вежливо кивнул, и подождал пока она не выйдет, прежде чем сесть, держа правильно складки брюк. Он улыбнулся Тале, отметив, что она выглядела изнуренной и нервной. – Как Ламия? – спросила его Тала. – Ламия в постели. Она любит дать себе время по утрам. – Деликатным жестом, Карим подал знак Абу Али, что он будет кофе. Она еще долго разговаривала со своим свояком на различные темы – о его работе, его семье, его взглядах на жизнь – но это все навеяло на нее только скуку, которую она не могла больше выносить в это утро, она улыбнулась и уставилась на конец большой комнаты, где была стена из двухэтажных высоких пластов стекла, из которых виднелись сады, фруктовые рощи и холмы. Солнце гладило верхушки деревьев, которые могли слышать пение птиц, сквозь тишину утра. – Красиво, не правда ли? – Карим последовал за ее взглядом и тщательно попытался заинтересовать ее, наладить связь между ними, которой, как он теперь понял, не было. Он чувствовал, что она никогда не появиться, как бы он не хотел, хотя ему было тяжело принять этот факт окончательно. В конце концов, они вместе обедали за семейным столом, смеялись и шутили вместе, но они просто существовали в одном пространстве, а не активно формировали отношения. Карим никогда не был заинтересован в этом до сих пор, но он понял, что если он надеялся достичь определенного статуса, он должен правильно разговаривать, чтобы она чувствовала доверие и тепло к нему. Это было одно из необходимых требований, которые были у женщин. – Это прекрасно, – согласилась она, не сводя глаз с одной точки зрения. Она подавила зевок. – Я больше не сплю, – сказала она. Сейчас это нежелательное признание, несомненно, принесло ему успех, подумал он. – В самом деле? – сказал он. Он подался вперед на глубоком кожаном диване, взгляд подлинной заботы проявился в его красивых чертах лица. – Почему? В этот момент были поданы закуски, давая Кариму время придумать следующий вопрос, так как они сидели в полной тишине. Тала положила маленькую ложку сахара в стакан мятного чая и перемешала его. Сладкий, растительный аромат жидкости успокоил ее. Она посмотрела на Карима. – Я думаю, это предсвадебный мандраж и все такое. – Ничего серьезного? Делая намек, что вопрос был риторический, Карим не стал дожидаться ответа не тратя времени впустую, он деликатно поднес свою крошечную чашечку арабского кофе к губам, успешно не касаясь своих тонких усов. Тала тускло улыбнулась. – Нет. – Хорошо. – Он снова откинулся назад, как будто удовлетворенный. – Потому что о таком шаге нужно серьезно подумать. Это на всю оставшуюся жизнь. Ты должна быть уверена в том, что ты делаешь. Она была удивлена. Она не ожидала, что именно он, из всех людей, сделает акцент на важности ее решения. В порыве она повернулась к нему. – Скажи мне кое-что, – сказала она. – Ты был абсолютно уверен, когда женился на моей сестре? Он лукаво усмехнулся. – Я должен был это сделать, или она бы убила меня. В очередной раз, попытка очаровать ее потерпела крах, его притворство было слишком очевидным. Она рисовано улыбнулась в знак благодарности, и потом она просто сидела, наблюдая за ним своими неземными, темными глазами. – Конечно, я был уверен, – сказал он, соответствуя ее серьезному виду. – У меня не было сомнений, что это именно та девушка, с которой я хотел бы быть. – Почему? Он поднял брови. – Потому что я очень ее любил. Потому что наши характеры подходили, как и наши ценности. Это очень важные вещи. – Он слегка наклонился к ней, и тихо сказал. – Я думаю, что если бы я чувствовал даже легкое сомнение, я бы не сделал этого. Их глаза встретились и застыли на мгновение. Она увидела в них только искреннюю заботу и доброту; она ранее не приписывала ему порядочность. Она моргнула, и быстро заговорила: – Что, если сомнения являются обманчивыми? Что делать, если ты не можешь найти рациональное объяснение этого сомнения? – Было странно так открыто говорить об этом из всех людей именно с Каримом, но ее нервы были на пределе; она была в отчаянии и нуждалась в совете, а Зина настолько была в глубинах своих страданий, что она не хотела ее беспокоить. – Сомнение должно быть рациональным? Это любовь? – ответил он с улыбкой мудреца. – Я думаю, ты должна доверять своим инстинктам, Тала. Я за рациональность, но бывают случаи, когда в глубине сердца, внутри себя, ты знаешь, что делать. Даже если в своей голове ты не можешь дать этому объяснение. Тала была в шоке, и теперь относилась к нему с подозрением. – Ты хочешь сказать мне, что мне нужно порвать с ним? – Нет! – сказал он, встревоженный тем, что его мысли стали столь очевидны. – Да, именно это ты и имеешь в виду. – Ты сказала, что у тебя есть сомнения... – он осекся, щиплющее раздражение нарастало, и он сложил руки вместе, создавая впечатление глубокой задумчивости. – Не грех идти против зерна, Тала. Если ты выйдешь замуж за Хани, я буду первым, кто будет танцевать на твоей свадьбе. Но если ты этого не сделаешь, я буду поддерживать тебя на каждом этапе твоего пути. Карим резко встал. – В любом случае, мне пора идти. Я не хочу заставлять ждать моего брата. – Он остановился, чтобы посмотреть ей в глаза еще раз и понимающе кивнул. – Если когда-нибудь захочешь поговорить о чем-либо, я всегда здесь. Ладно? Тала нерешительно кивнула, стараясь казаться благодарной, но она обратила внимание на циничный ход его мыслей. Она услышала звук шагов Карима, он быстрым шагом вышел в прихожую к входной двери. Тала отвела глаза в сторону окна, где был сад. Ее собственная семья, за исключением, пожалуй, Зины, видимо, были в курсе ее сомнений – она говорила о них вполне открыто с Ламией – но не один из не сделал шаг вперед, чтобы серьезно поговорить с ней об этом, предложить поддержку или совет, кроме ее свояка, и его беспокойство было настолько нехарактерно, что Тала была уверена, что оно имело какой-то скрытый мотив. Она чувствовала себя одинокой, плывшая в центре текучего потока вечеринок и ужинов. Лица людей проносились мимо – люди, которых она знала всю или большую часть своей жизни и которые, видимо, заботились о ней – они смеялись и болтали, спорили о политике и ели, делали покупки и поздравляли; но ни один из них не остановился и не посмотрел ей в глаза. Она нуждалась в спасательном круге, уверенности, что кто-то, где-то, понимал ее, но она не нашла ни одного. Она снова подумала о Лейле, и она сосредоточилась на этой мимолетной мысли, которая пробуждала тоску в Тале. Лейла конечно поймет ее, Тала с трудом представила ее черты лица; девушка уже, казалось, принадлежала к какой-то прошлой жизни; в действительности, возможно, она была не более чем сном, обволакивающим, приятным, согревающим сном, который развеялся слишком быстро и оставил Талу задыхаться в ледяной реальности инсомнии.