Глава 10.
2 октября 2019 г., 10:33
Это был третий раз, когда Майя позвала семью на лестнице, предупреждая, что завтрак будет готов в ближайшее время, и до сих пор не было ответа ни от одного из них. Разбив яйца на сковороде, она протопала вверх первые пять шагов, и прислушалась. Ее муж был в душе, конечно, заставил ждать ее после первого зова, на самом деле, он не мог оторваться от деловых новостей и уборки. Ясмин приняла душ уже полчаса назад, но все, что исходило из ее комнаты, это была громкая музыка; и Лейла... кто-нибудь знает, что происходит с Лейлой? Что-то изменило ее, так как она перестала работать с отцом для того, чтобы закончить редактирование своего романа.
Хотя она была рада, что Лейла нашла издателя, Майя ожидала, что ее писанина окончится на некоторое время. Все, что она делала, это сидела перед компьютером, работая на износ, печатая слова, что было не очень хорошо для человека, Майя чувствовала свою правоту, утешая себя, что ее догадки были лишь страхом, что для Лейлы это было наказанием, она была несчастлива и зла все время, и честно говоря, Майя чувствовала себя слишком старой и усталой, чтобы разбираться с выросшими подростками.
Яйца были пережарены, когда она спустилась и пересекла широкую кухню, она взяла ручку сковороды еще раз. Она посмотрела на свои увядшие коричневые загнутые кромки и резиновые твердые желтки с тревогой. Выкидывать их - не вариант. Майя выросла в голоде, и они ели яйца на завтрак, на покосившемся деревянном столе в Индии в окружении большого количества братьев и сестер, и отец всегда считал и еженедельно выделял ничтожные маленькие шесть яиц, которые лежали в коробке на полке далеко над плитой. Даже сейчас, при виде мягкого, свежего желтка, порезанного на тарелке, всколыхнула подавленное желание внутри нее, а также некоторую панику, которая сочилась внутри, что жидкий желток будет выброшен в небытие, если она не сможет быстро убрать кромки вокруг, закусывая хлебом, она направила желток в рот.
Сэм спустился после двух минут в душе, и к удовлетворению Майи, Лейла следовала за ним. Она выглядела уставшей, хотя она рано легла спать и хорошо спала полдня. Она была завернута в тонкий халат, босые ноги шагали по холодной плитке кухни.
– Ты простудишься. Где твои тапочки? – спросила Майя.
– Есть какой-нибудь сок? – спросила Лейла.
– Да, – сказала Ясмин, пролетая мимо. – Если тебе нравится старый урожай.
Лейла улыбнулся сестре, чьи волосы были влажными от душа.
Свежесть ее аромата пронзила острую обстановку на кухне.
– Я пойду, подышу свежим воздухом, – сказала Ясмин. – Мне нужен хороший кофе в любом случае.
– Не с мокрыми волосами. Подхватишь пневмонию, – сердито сказала Майя.
– Можно подхватить пневмонию от микробов, мама, не от мокрых волос.
– Конечно, ты же врач. Тогда иди, но если ты окажешься в больнице завтра, не жди меня к тебе в гости.
Майя фыркнула и повернулась к плите, где она мешала яйца на сковороде, как будто она могла спасти их, если мешала их лопаткой.
– Я буду навещать тебя, – невозмутимо сказала Лейла, в то время как Ясмин ушла в магазин. Она включила чайник и присмотрелась к нему, он был достаточно большим для пяти человек, который, наверное, уместился бы в мешке.
Как обычно, подумала она жестоко, ее мать была полна решимости заставить каждого пить слабый, цветной раствор на завтрак, в то время как они сидели в кухне за сорок тысяч фунтов, в доме за два миллиона фунтов, в целях экономии чайных пакетиков. Она встала и добавила еще чай в кастрюлю, затем налила кипятка. Она вдруг почувствовала, что Майя наблюдает за ней, почувствовала, как тело ее матери коченеет от осознания убытка, и Лейла повернулась и дерзко посмотрела прямо на нее, которая посмела сделать проблему из лишней ложки дешевого чая из дешевого пакета.
Ей ничего не было сказано, и Лейла вернулась к столу без упрека. Она села и посмотрела на ее остывшее, жесткое яйцо. Оно выглядело в точности как игрушечное яйцо, сделанное из гибкой резины, и из любопытства, она наклонилась, чтобы понюхать его, но вдруг она почувствовала аромат отца, который дошел до нее через круглый стол и коснулся ее ноздрей. Он было свежий и мыльный, смешанный с ароматом его лосьона после бритья, и стойкий запах его лака для волос сковал горло Лейлы, как сухой яд, прежде чем запах прошел. Это был запах утра, запах , с которым она выросла, который сопровождал их завтрак тысячи прошедших дней, и она была благодарна за это, она держалась за эту благодарность и ее глаза наполнились слезами. Она сглотнула и постаралась скрыть свои эмоции – эти открытые, неконтролируемые чувства были неловкими и нелепыми. Она, казалось, ходила весь день на грани слез – самое светлое, самое внезапное чувствительное прикосновение могло вызвать у нее слезы.
Сэм поднял глаза, когда он ел, и заметил, что у дочери слезятся глаза. Напряжение, которое он вынужден был видеть, заставило его закончить свой завтрак, сделав всего два укуса. Это показывало утешение с его стороны, давая ей время, чтобы оправиться, после чего он смог бы спросить у нее, все ли с ней в порядке.
– Я в порядке, – сказала она. Она ждала нападки, подавляя горечь внутри, чтобы помочь себе прийти в себя. – Это просто вид этого яйца. Я не хотела бы видеть ничего, что столько страдало...
Майя громко вздохнула, и Лейла почувствовала нарастающий стыд, что она прикрыла свою непонятную печаль бессмысленным и обидным сарказмом. Но было уже слишком поздно. Замечание было сказано, и она, по крайней мере, вновь обрела над собой контроль.
– Не ешь, если не хочешь, – мужественно сказала Майя. – Я просто выкину его птицам.
– Как ты можете давать птице яйцо? – тихо спросила Лейла. Это было странно, ведь в своем роде это был каннибализм. – Птицы откладывают яйца. Они не едят их.
– Итак, теперь ты эксперт по птицам, – сказала Майя.
– Орнитолог, – тихо пробормотала Лейла, злорадствуя.
В это время Сэм стоял, надевая галстук (он по привычке брал его с собой, но надевал его только после того, как опасность пролить завтрак на себя закончился) и он сурово пронзил свою дочь предупреждающим взглядом. Это произвело эффект на Лейлу и она почувствовала себя ничтожной и виноватой одновременно, и сама того не желая, она разрыдалась.
Майя сосредоточенно макала свой тост в ее рассыпчатый, высохший желток, как будто это могло как-то смягчить твердое яйцо, но даже она должна была смотреть на это. Сэм в этот момент был позади стула Лейлы, положив свои большие, сильные руки по бокам от ее руки. Она могла чувствовать медленное покачивание его головы, заинтересованный, беспомощный взгляд, который проходил между ее родителями.
– В чем дело? – спросил он тихо. Она вздохнула, икнув и всхлипнув, и затем перестала плакать. Она смотрела вниз на свои колени, окутанные тонким материалом халата, который покрывал ее истонченные ноги. Она ела, но почему-то теряла вес. У нее был издатель для своей книги, но ее это мало радовало. Она плакала, но знала, что должна быть счастлива.
– Я не знаю, – прошептала она. Это было истинным утверждением, ибо она еще не успела признаться в том, что беспокоило ее, это нелепая тоска по девушке, с которой она провела всего несколько дней, что стоило ей такой боли.
– Хочешь показаться врачу? – спросил Сэм.
Это была неуклюжая попытка, но, по крайней мере, это была попытка и она была благодарна за это. Она повернулась и кротко улыбнулась, чтобы успокоить его, и он облегченно вздохнул и быстро отошел в сторону, направился в сторону двери, к своему автомобилю, в безопасный, маленький мир его офиса.
После двух дней наблюдения за своей дочерью, которая существовала в доме, словно нервный, беспокойный призрак, Сэм долго рассказывал за ужином о том, как однажды вечером он почувствовал необходимость нанять больше сотрудников по работе.
Его разговор был якобы направлен на его жену, хотя Лейла угадала сразу, что он был направлен в частности на нее. Ее отец говорил звонко, чуть превышая тон, как будто хотел убедиться, что каждый уточненный нюанс, как приманка, был подхвачен, и Майя кивала и восклицала во всех нужных местах. Сама идея вновь быть заключенной в тюрьме в течение девяти часов в день в стены офиса бежевого цвета, с видом цвета смолы на просторную парковку, выворачивала желудок Лейлы наизнанку. Она сейчас была в депрессии, и она бы стала самоубийцей, если бы ей снова пришлось сидеть за коричневым столом каждый день, разрабатывая проценты, согласовывать поступления, проверяя формулировку программных документов ....
– Это только временно, – говорил ее отец. – Пока мы не найдем нового человека. Лейла заметила, что он смотрел прямо на нее.
– Что? – вяло спросила она.
– Мне нужна помощь, – сказал он. – Если ты не занята.
– Занята?! – начала Майя, фыркая, насмешка прозвучала в ее голосе, но она сразу притихла под взглядом, что ее муж выстрелил в нее.
Лейла не знала, как отказать. Он был добр, ее отец, и его глаза встретились с ее, приглашая ее. Она поняла, что он пытался помочь ей. Он предлагал ей руку помощи только известным ему способом, руку, чтобы вытащить ее из лужи собственной жалости к себе.
– Ладно, – сказала она.
Он ухмыльнулся, и положил себе еще один чапати* (Чапа́ти — хлеб из пшеничной муки, наподобие тонкого лаваша. Распространён в Индии и Непале). – Хорошо. Завтра, в восемь тридцать. Мы пойдем вместе.
Недели ежедневных часов на работе не оказались для нее такими адскими муками, которые представляла себе Лейла. Время утром пролетело очень быстро, сопровождающееся выполнением серий необходимых заданий, она проводила время за своим столом с половины девятого утра каждый день.
Она чувствовала сильное, напряженное прикосновение душа на ее голове, горячая вода скатывалась ручейками вниз по ее телу. Она попробовала свежий, хрустящий тост, на котором было слишком много теплого масла, что она ощущала на своем языке. Нужно было одеться, найти подходящую одежду и обувь, заменить свои тапочки, которые были разбросаны по всему дому во время того, когда она писала. А затем ехала в машине, слушая по радио новости из мира, зазвучала одна из ее песен, которая уносила ее далеко за пределы этого мира, который скрывался за горизонтом.
Придя на работу, она с удивлением обнаружила огромную стопку бумаг на ее столе. Это была та же работа, что и всегда – возможность для вдохновения была всегда ограничена – но объем работы застал ее врасплох, и она стала конкурировать сама с собой каждый день, чтобы увидеть, как далеко она сможет зайти.
И там также работали люди в офисе. Женщины, которые работали на ее отца в течение многих лет. Шел разговор, смех и самоунизительные жалобы, беглый огонь сарказма на все, что они говорили, и она должна была соответствовать их тону или быть потерянной в собственном запечатанном мире навсегда. И ей было трудно улыбаться на шутку или сделать ироническое замечание, она по-прежнему лелеяла депрессию, что держалась внутри. Было тяжело вспомнить то недовольство, когда она была поймана в период между совещаниями, телефонными звонками и электронной почтой, и какие в итоге перешло в отсутствие энтузиазма для ее работы, которое не было для нее страданием, а новым вдохновением для написания.
Так продолжалось еще долгое время, прежде чем, мысли, слова и безответные чувства стали просачиваться через уголки ее сознания, которые не были заняты повседневными задачами, как кофе, которое капает через ситечко кофейника. Когда она пришла домой ночью, она разложила свои бумаги и ручки на столе в гостиной и начала записывать всплывающие слова настолько быстро, как будто она ловила эти капли, желая ухватить больше и больше, до тех пор, пока предложения не стали огромным потоком воды, образуя новую историю. Она чувствовала медленное удовольствие и небольшие импульсы интенсивного волнения в эти моменты, казалось, которые очень похожи на счастье. И хотя небольшая часть ее была стеснена явной депрессией, от которой можно было отмахнуться так быстро, как крошки с густого, черствого торта, она чувствовала облегчение, усердная работа помогала ей и не давала упасть духом и проскользнуть обратно в те глубины снова.
