Глава 11.
2 октября 2019 г., 10:36
В десять часов утра Рима спустилась с великолепной подвесной лестницы с пронзительной головной болью, причина которой, она была совершенно уверена, крылась в последней инъекции ботокса, на которой она настояла днем ранее, чтобы убрать линию на лбу. Со степенью крайнего раздражения, она отметила, что линия была все еще там, когда она прищурилась, взглянув в свое старинное зеркало в спальне. Она чувствовала себя напряженной и уставшей, волоча ноги в комнату для обедов, где боковым зрением она уловила взгляд Талы и Ламии, сидящих за завтраком, прежде чем ее глаза остановились на мираже дымящегося кофе и сигареты, которые лежали на столе перед ее стулом.
Когда она уселась и обнаружила, что, по сути, ни кофеин, ни никотин не были готовы для мгновенного вдоха, она разразилась воплями и криком протеста на незадачливую горничную, которая стояла позади нее. Через несколько мгновений, кофе был готов, и только что зажженная сигарета, была помещена между ее окольцованных пальцев. Она затягивалась дымом долго и упорно, выдыхая плотные, смолистые пары с наслаждением, как вынырнувший водолаз, который глотал воздух. Только тогда, как дым вокруг ее головы немного рассеялся, она поднесла к кубам обжигающий, густой кофе, она подняла голову и увидела, что Омар и Карим были также за столом с ней. А еще был один встревоженный человек с ними, ее мозг начал медленно, скрипя, шевелится в сознании, она пожалела о своем недавнем диком оре на персонал, и побежденная она устало потащилась в комнату. Когда прибыли гости, все комнаты были уже готовы. Она произвела на свет очаровательную улыбку в попытке уменьшить впечатление за ее прошлое неудобное появление только тогда, когда Карим представил официально своего брата Сэми, которого она сразу узнала.
Она не видела его уже несколько лет, и напомнила ему об этом сразу.
– Я живу в Нью-Йорке, тетушка, – сказал ей Сэми.
– Как Зина, – ответила она. – Ты не видишь ее там?
– Это большое место. Все население Иордании заблудилось бы в Манхэттене.
Карим слегка смущенно улыбнулся.
– Он просто переехал туда, тетушка, – объяснил Карим быстро. Но его теща была права, в течение двух месяцев в Нью-Йорке Сэми должен был, по крайней мере, мог бы приложить усилия, чтобы увидеть Зину. Он не уделял этому достаточно внимания, поскольку Сэми переехал туда, это не отразилось хорошо на его семье, что его брат не искал младшую дочь Омара в большом городе, в котором они оба жили. Карим обдумывал, в то же время тщательно выпрямляя линию своих столовых приборов. В самом деле, если бы Сэми и Зина узнали бы друг друга, они могли бы даже ...
– Ты встречался с Зиной? – спросила Рима. – Ты знаешь, она очень красивая. И она умеет готовить.
Карим засиял. Были времена, он чувствовал, что он и Рима мыслили одинаково. Это был такой дар, который полезно было иметь, эта гармония, это счастливое согласие со своими близкими. Сэми поерзал и вежливо улыбнулся.
– Она слишком красива для меня, тетенька.
Это был странный ответ, подумала Рима. Как мог кто-то (меньше всего Зина) быть слишком красивой для любого мужчины? Что он имел в виду этим ответом? Он пытается быть утонченным? Возможно, это какая-то фраза показывающая остроумие в Америке. Она изучала Сэми, как он неловко отхлебнул мятного чая. Он был красив, хотя, возможно, не столь чистый бриллиант как Карим; он носил волосы чуть длиннее, и одежда его была более модная, более черная, более нью-йоркская.
Причем это было неплохо, поскольку Зина всегда одета, как будто она ждала приглашение на похороны. Две дочери замужем за двумя братьями. Она была настолько сосредоточена на выданье Талы замуж за последние несколько лет, что она забыла должным образом о судьбе своего младшего ребенка. Сэми был удачным ходом – тем более что он из семьи Карима, быстро напомнила она себе, поскольку они были не из одного положения, материального или социального, как она и Омар.
Но тогда таких людей было мало. И она хотела, чтобы он снял с ее плеч бремя беспокойства об ее своенравной, крайне чувствительной младшей дочери. Тихий щелчок в пределах разума Римы переместил края картинки туда, где были Ламия и Карим, Тала и Хани, Зина и Сэми. Удовольствие этого видения соединилось с никотином, который бегал через нее сейчас, наконец, как она потянулась за второй сигаретой. Это было золотое мгновение ума, и Рима не могла остановиться, наслаждаясь этим моментом. Было очевидно, что потребуются некоторые действия, чтобы сделать все как надо.
Внушительным голосом, что был словно у командира, Карим излагал (снова) свое собственное мнение по поводу кризиса между Палестиной и Израилем.
Тала заметила, что как только прибыл Хани, чтобы присоединиться к ним на завтрак, Карим чувствовал себя вынужденным перевести дискуссию к политике.
Она сместилась дальше к спинке своего стула – с плюшевой обивкой из красного бархата – и играла с едой на тарелке, белый холмик йогуртового лабане* (Лабане – традиционный творог, который делают в Ливане, Сирии и Израиле из козьего или овечьего йогурта), нарезанные огурцы, маслины и сушеный тимьян. Это был ее любимый, традиционный завтрак, но что она могла съесть что-то больше, чем попробовать огурец утром.
Когда разговор продолжился, Тала закрыла на мгновение глаза и почувствовала только мягкое освещение тени. Сладость ощущения было опьяняющим. Исчезла мебель комнаты; исчезла безразличная Ламия, эти вежливые лица; растворился упорный взгляд Карима, и ее отец, постукивающий пальцами. Этот мир, который она чувствовала, сидя снаружи, застыл. Она почувствовала, как ее накрыла волна сна, ласкающая сладким поглаживанием, сулящая освобождение и возрождение. Она была очень измучена; обессилена с тех пор, как приезд ее матери в Лондон превратился в беспощадное прочесывание магазинов одежды, ресторанов и заведений, которые изготавливали на заказ домашний интерьер, все к окончательной подготовке к свадьбе. Вынужденная погруженность в детали ее бракосочетания с каждой минутой становилась такой нелепой и действовала как снотворное, чтобы заглушить свои истинные чувства, в то время как ее преследовало последнее прощание с Лейлой, и Тала была благодарна за это.
– Ты в порядке? – ласковый голос Хани нежно коснулся ее ушей, она открыла глаза и улыбнулась ему. Она кивнула, и он коснулся ее руки на мгновение. Была уверенность в прикосновении, определенная безопасность, которая и выдвинули на первый план ее любовь к нему. Именно ради Хани, ради их общего будущего, она не пыталась связаться с Лейлой по телефону или написать письмо, и тогда ее решимость была слаба, занятая стрессом из-за свадебных приготовлений и близостью с ее матерью, чего было достаточно, чтобы связь между ними была потеряна навсегда. Тала сделала спокойный вздох и посмотрела на Хани. Его внимание снова было обращено на Карима.
– Палестинцы не имеют другого оружия, – говорил Карим. – Если мы вынуждены использовать себя в качестве смертников, то это часть партизанской войны.
Она должна была открыть глаза и уши для предыдущего комментария мнения Карима, который почти всегда разделяет мнение большинства (он бы никогда не посмел подумать о своем, пусть в одиночестве стоять на своем, даже если каким-то чудом это приходит в голову), сейчас это показалось слишком сложным для Талы. Ее разум был не очищен, как поле боя из открытых ран; ее чувства были оскорблены всем вокруг, в этот момент ей казалось, что все, что касалось ее глаз и ушей, было некрасиво. Она яростно посмотрела на свояка.
– Это варварство, – сказала она. – Эта идея мученичества ради рая, который ждет вас, если вы убьете себя и потяните за собой невинных людей, является непристойным. Это чистое промывание мозгов, но никто не хочет этого признать. – Ее голос повышался, но она чувствовала, что бессильна его контролировать.
– Они убивают не невинных людей, – сказала Рима, выбирая из бессмысленного мусора, так называемого аргумента дочери, чтобы найти хоть один аспект, который она могла прокомментировать. – Они убивают израильтян.
– Они убивают детей, – сказал Хани твердо. Уголок рта Римы, в котором на этот раз не было сигареты, ощутимо дернулся на эту дерзость, но прежде чем она смогла ответить, Карим пришел на ее защиту.
– Из этих детей вырастают израильские солдаты, – ответил Карим, вытирая крошечное пятно от воды на стеклянном столе, оставленное его женой. – При всем уважении, – продолжал он, поправляя столовые приборы в пределах его досягаемости, – Вы и я никогда не страдали так, как наши палестинские земляки. Вы и я никогда не наблюдали свой крошечный дом, из которого мы были вынуждены уйти, израильские пулеметы гнали нас с нашей земли, уничтожая все на своем пути, потому что они хотели преподать кому-то в деревне урок. Вы и я никогда не держали умирающего ребенка на руках, потому что израильские пистолеты стреляли из-за скал. Вы и я никогда не наблюдали, как наши дети плачут от голода, потому что у нас кончилось молоко во время комендантского часа.
Это была активная часть его ораторства, но Тала была готова держать удар, потому что Карим сам лично никогда не ступал своими идеально начищенными ботинками в пределах мили от лагеря беженцев.
– Если я правильно помню, ты был занят в последний раз, когда мы ездили в лагерь беженцев, чтобы поговорить с ними о работе, – напомнила она ему.
– Я был занят и держал оборону в офисе, заменяя твоего отца в тот день, – пояснил Карим терпеливо. – И мы с Ламией ездили в лагерь беженцев на благотворительный ужин в прошлом месяце.
– Где беженцы моют посуду, – пробормотал Сэми себе под нос, но этого было достаточно, чтобы Тала услышала это. Она поймала его взгляд и слегка улыбнулась.
– Никто не одобряет действия Израиля. – Хани отнесся к разговору более чем спокойно.
Карим откинулся на твердую спинку стула и бросил быстрый, улыбчивый взгляд на Омара; это была улыбка дружеского общения, отметила Тала раздраженно. Последовала улыбка снисхождения к открытости Хани и его серьезным аргументам, которые они слушали с добродушным терпением, ожидая того дня, когда Хани созреет для их более высокого уровня понимания.
– Но если мы слепо будем оправдывать все, что мы делаем, – продолжал Хани, – если мы не будем критиковать самих себя, мы не добьемся прогресса. Мы должны быть практичными, когда дело доходит до Израиля.
– То, что ты называешь практичным, мне кажется, звучит как поражение, – перебил Карим, с серьезным кивком Риме.
– Значит, ты слушаешь неправильно, – ответил Хани. – Ты знал, что когда я был молод, я хотел быть скрипачом?
– Ты? – спросила Тала. В голове возник образ маленького, серьезного мальчика в смокинге, держащего полированный деревянный инструмент, фотография надежды.
Хани кивнул. – Но здесь, и особенно в то время, что-то настолько художественное, настолько ненадежно и так непрактично, особенно для мальчика, это было немыслимо. Если у твоего отца был бизнес, и ты хотел быть писателем или художником или певцом, то это было плохо – ты должен был присоединиться к бизнесу.
Мы живем в мире, где ценится практичность. И еще, в политике, где палестинцы фактически не умеют договариваться, никто не хочет быть практичным.
– Потому что у нас есть честь, – гордо провозгласил Карим. – Ты был политиком слишком долго, Хани. Я уважаю твои взгляды; но для себя, я должен ставить более высокие цели, иначе как же сбудутся мечты?
Он закончил свое тщательно сформулированное заявление поклоном его зятю и теще. Омар прочистил горло, готовясь выступить в первый раз за это утро.
– Хани говорит дело, – сказал он. – Мы должны убрать эмоции и взглянуть на это как на бизнес-сделку.
Карим почтительно кивнул своему зятю, который опытно направил свою кавалерию с такой легкостью, что никто даже не заметил его прыжка.
– Когда ты так выражаешься, дядя, это начинает обретать смысл.
Омар отвернулся, ему было приятно, но немного неловко под четким, восхищенным взглядом своего зятя. Когда он посмотрел снова, Карим протягивал руку Хани. Они были хорошими людьми, подумал он, и его дочерям повезло иметь их.
Когда сумерки коснулись комнаты, и загорелись лампы, Зина подумала, что она, должно быть, ослышалась.
– Что? – спросила она Ламию, пристально смотря на нее со смятением. – Что сказал Сэми?
Несмотря на свое недавно выглаженное шелковое платье, Тала легла на спинку кровати и саркастически улыбнулась Зине. Зина посмотрела на нее с досадой. Это было прекрасно для Талы, чтобы расслабиться и насладиться полнейшей глупостью в такой момент, но ужин должен был быть подан через десять минут, внизу, по меньшей мере, было человек тридцать, которые пили коктейли, Зина не могла ничего найти, чтобы одеть, и теперь Ламия была здесь, говоря всякие сумасшедшие предположения.
– Ты знаешь, ты ему очень нравишься.
– Да, ну, он вроде милый, – возразила Зина.
Она сняла платье, которое она только что примерила и пролистала оставшуюся одежду в ее шкафу. Ламия наблюдала, стараясь не заламывать ей руки.
– Тогда, что здесь обсуждать? Он очень милый, очень красивый, хорошо образованный. – Она замолчала, слушая раздражающий щелчок деревянных вешалок. – И он носит черное. Вы бы идеально соответствовали друг другу, – добавила она, оценивая с отвращением гардероб Зины. Зина, развернувшись, устремила на сестру горящий взгляд.
– Он гей.
Ламия села. Содержание заявления вряд ли было для нее ударом, она внятно расслышала это высказывание. Тала неохотно села, прижимая нежные подушки к себе, которые успокаивали давление в ее висках. Рядом с ней, Зина сердито встала над Ламией.
– Он не гей, – ответила Ламия в отчаянии.
– А папа римский не католик, – отметила Зина.
Тала рассмеялась вопреки себе. – Быть геем – это не преступление, Ламия, – сказала Тала. – Зина просто указывает на факт.
– Это не факт, – голос Ламии поднимался выше, движимая уверенностью в том, что ее сестра хотела, что бы Карим обрушил свой гнев на нее.
– Пожалуйста, – Тала рассмеялась. – Все знают, что он гей. Даже если они боятся сказать это тебе в лицо, – прибавила она многозначительно.
Приглушенный голос Зины доносился до них из ее гардеробной, где она распутывала черное платье от вешалки. – Я столкнулась с ним один раз в деревне со своим парнем.
Глаза Ламии округлились. – Он его так представил?
– Конечно, нет. Но было предельно ясно.
– Ничего не ясно. – Ламия сейчас ходила взад вперед, как будто в отчаянии пыталась своими каблуками на ковре стереть реальность ориентации ее деверя. – И если это так, это переходный возраст. Не вздумай повторить это кому-нибудь. Это поставит под угрозу его шансы жениться. Карим пытается убедить Сэми вернуться в Амман, чтобы жить здесь. Это будет лучше влиять на него.
– Идеально, – сказала Зина. – Тогда, конечно, я выйду за него. Я не делаю достаточно социальной благотворительности. Может быть, реабилитация геев была бы более подходящей.
– Боже мой, Ламия, – тихо сказала Тала. – Неужели ты так боишься своего мужа, что ты готова пожертвовать счастьем своей собственной сестры, подтолкнув ее к его брату-гею?
Зина повернулась и посмотрела на корчившуюся Ламию.
– Это всего лишь период жизни... – пропищала Ламия.
– Гомосексуализм – это не период жизни, – сказала Тала. –Ты действительно думаешь, что Сэми может просто это изменить?
Мерцающие глаза Ламии были опущены вниз, на ковер, но когда она подняла голову, в них показались вспышки гнева, который почувствовала Тала, ударом опасений в ее животе.
– Я думаю, что ты знаешь об этом лучше, чем кто-либо другой, – прошипела она, и повернулась на каблуках, захлопнув за собой дверь.
Зина повернулась к Тале сузив глаза, что говорило о ее брезгливости к Ламие, а затем она вытянулась и подняла руки, молча сделав вопросительный жест по поводу платья, в котором она была сейчас одета.
Тала утверждающе кивнула, хотя она едва смотрела на одежду.
– Пойдем вниз, – предложила Тала. Она почувствовала внезапное желание двигаться; ее нервы были на пределе, ее конечности беспокойно двигались. Все отвращение и разочарование, которое она испытала к поведению Ламии, можно было отнести и к себе, за свой обман Хани, в то время как она неистово желала Лейлу. Она сглотнула, тщетно пытаясь ослабить сухость, сжавшее ее горло, голова, перед которой все крутилось вокруг, она пыталась сосредоточиться на Зине, которая наносила макияж. Она смотрела, как она выбирает помаду, затем она почувствовала, что все в ее комнате внезапно начало расплываться, а затем она окунулась в черноту.
