I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

С ее вновь обретенной целью и уверенностью, Лейла в последнее время стала обращать внимание на то, что было внутри нее. Не найдя никаких признаков лесбийских женщин вокруг нее за последние многие годы, теперь они, казалось, были везде. На прошлой неделе в кофейне по дороге домой из офиса, где она задержалась, чтобы выпить, она флиртовала с девушкой-барменом. И не больше, чем через несколько дней спустя, найдя ее почти непостижимой, когда после вечеринки в доме некоторых друзей, она встретила молодую девушку, с которой она потратила почти час, разговаривая о музыке, и как бы невзначай спросив ее, не хочет ли она встретиться на следующей неделе. – Прогуляемся? – спросила Лейла, заключаяя в себе, возможно, немного меньше красноречия, чем она надеялась. Девушка кивнула, ее голубые глаза улыбались. – Как на свидание, – пояснила девушка. Лейла знала, что она не сдерживает больше себя, ее удивило то, что она почувствовала, как сидящую напротив девушку коснулась тревога. – Извини, я подумала, что быть может...я имею в виду, что я лесбиянка. Я думала... Лейла пыталась передать беспечность случайным встряхиванием волос, но она опрокинула свечу на заднем столике. После того, как этим двоим удалось потушить воспламененную бумажную салфетку и соскребсти горячий воск, Лейла почувствовала, что может ответить. – Нет, все нормально, – заикалась она. И тогда, прежде чем ее храбрость должна потерпеть неудачу, она добавила. – Я бы с удовольствием. За день до свидания Лейла уже забыла, что она говорила с голубоглазой девушкой, которая привлекла ее внимание и приняла ее предложение. Тем не менее, кое-что в этом моменте притяжения, твердость в свидании, выйдет это во что-нибудь или нет, стимулировали ее, чтобы поговорить с ее родителями. Серьезно поговорить. Она никогда не давала повода для таких разговоров, и у нее никогда не было неприятностей с ними в течение всей ее жизни. Она завернула во двор и вышла из машины, Лейла почувствовала тошноту. Время приближалось к восьми вечера, она покинула офис на десять минут раньше, и когда она приехала домой, на мир опустилась тьма. Сумерки приятного оттенка уходящего лета рассеялись, и покрылись угрюмым, более зловещим серым оттенком. Она посмотрела на дом. Он был темным и пустым, словно особняк с привидениями, в пределах которого, вдоль глухих стен порхал только экономный дух матери из спальни в гостиную, сохраняя электрический свет. Ее отец был в Лондоне с клиентом. Ясмин не было в городе в течение трех дней, она уехала по работе. Хотя Лейла предпочла бы поговорить с сестрой первой, слепая тяга, подавляющая необходимость, что она чувствовала всю неделю, не могла больше сдерживать ее. Она толкнула дверь, и потратила минуту, чтобы снять свое пальто, повесить портфель и зонтик. Затем она пошла вперед, в большой холл, в своей голове она пробегалась по десяти различным темам для вступления, и каждый мускул ее стройного тела с каждым шагом напрягался все больше и больше. Поэтому, когда Майя выскочила на нее из тени лестницы, произнося первобытный вопль и размахивая кочергой, Лейла чуть ли не получила сердечный приступ. Она отшатнулась на деревянные панели стен, чуть не задохнувшись. – Ой, это ты! – сказала Майя. – А кого, черт возьми, ты ожидала увидеть? Джека Потрошителя? – спросила Лейла, не в состоянии более ясно выражаться, чем оборванным шепотом. – Следи за своим языком, – сказала Майя. – Я слышала, что кто-то крадется. Я одна здесь, ты знаешь. Меня не кому защитить. Без дальнейших объяснений она развернулась и пошла обратно в гостиную, где она положила кочергу на место среди другой бесполезной атрибутики для розжига камина, которые лежали возле очага, и села перед телевизором. – Мама, мне нужно с тобой поговорить, – начала Лейла, но она была в невыгодном положении, ибо она сейчас конкурировала за внимание матери с мыльной оперой. Майя зачарованно и упорно смотрела в экран, где усталая пожилая женщина только что узнала, что ее наркозависимая дочь была беременна. Это безмерно обрадовало Майю. Ей приносило облегчение, когда она видела перед собой острые страдания других людей, даже образы на экране (потому что ведь все эти персонажи были основаны на реальной жизни) она умела выгодно сравнивать их проблемы со своими. – Мама! До Майи донесся настойчивый голос Лейлы сквозь голоса на экране. Она вздохнула. По крайней мере, ее дочери были с ней, дома, не занимались сексом с незнакомыми мужчинами. Она должна быть благодарна, и в знак признания этого, вновь почувствовав благодарность, Майя героически выключила телевизор, чтобы выслушать дочь. Внезапная тишина, в сочетании с выжидательным взглядом Майи, испугали Лейлу, и она обнаружила, что она не могла говорить. – Я пойду готовить пасту, – сказала Майя, быстро пройдя на кухню, ибо там, безмолвно молящий ребенок смотрел на нее, что заставляло ее нервничать. – Ты не заболела? – спросила Майя. – Нет, я в порядке. Все действительно хорошо, на самом деле. – Лейла откашлялась. – Я действительно счастлива, на самом деле. – Она закашляла, в ее голосе звучал хрип. Внутренние усики антенны Майи взметнулись вверх на этот необычный ответ, вызвав дрожь, прощупывая воздух вокруг ее дочери. Этот тройной, настойчивый ответ, в сочетании с тревожностью и слизистым кашлем Лейлы, заставил ее мгновенно встревожиться. Бодро и с легкой паникой, она перемешивала вареные макаронные изделия, которые она хотела приготовить быстро. – Али звонил, – сказала она через плечо. Простое упоминание его имени успокоило Майю, в некотором роде, и она улыбнулась. – Он замечательный мальчик. Лейла сделала короткий шаг в кухню. – Я не счастлива с ним, мама. – Тогда сын тети Гюльшан ищет себе кого-нибудь, – подсказала Майя, не без воздушного отчаяния. – Он очень успешен! – Он букмекер. – И высокий, и красивый, – настаивала Майя. – Он шесть или семь футов, – ответила Лейла. – Все что я вижу – это его пупок. – Ну, тогда, у вас будут высокие дети! – Мама, я не могу быть счастлива с ним! – Лейла кашлянула снова. – Так же я не могу быть счастлива с Али. И я всегда знала почему, но я надеялась что это, я думала, что это не может быть причиной, я думала, все изменится, но этого не произошло. И теперь я знаю точно, что я чувствовала все эти годы, и это было правильно, и в этом нет ничего плохого.... – Сыр попробуешь? – спросила Майя, ее голова мгновенно исчезла в порыве пара, который поднялся вверх, когда она отчаянно бросила наполовину приготовленные спагетти в дуршлаг. Ее голос поднимался на уровень, на котором находилась быстро восходящая истерия, потому что даже среди запутанного потока мчащихся слов дочери, ей становилось слишком ясно, что Лейла собиралась признаться в чем-то ужасном, в том, чего Майя не хотела бы слышать никогда. – Мама, пожалуйста, послушай, я просто пытаюсь сказать... – Можно добавить туда оливковое масло, если хочешь. – Майя перебралась к столу, потом передумала, взяла тарелку и понесла ее на относительную безопасность в гостиную, где в нескольких футах от нее стоял телевизор, который был готов, просто ждал, чтобы его включили. – Мама, – сказала Лейла, следуя за ней, растерянная, но полная решимости. – Я лесбиянка! Если бы Майя была в состоянии закричать и упасть в обморок, не чувствуя себя неловко, она бы сделала так, но, как это было, она просто стояла как вкопанная, с тарелкой макарон аль денте (без сыра или масла) в одной руке, и с пультом в другой. В коридоре, приглушенный звук хлопающей входной двери достиг их обоих, последовал веселый подтверждающий голос Сэма, что он был дома. Когда вошел муж, Майя стояла как статуя, ее губы дрожали в шоке, вооружившись только застывшими спагетти. Она поймала тревожный взгляд Сэма, который переходил от жены к дочери. – Что я пропустил? – спросил он. Лейла посмотрела на него со слезами на глазах. – Я лесбиянка, – прошептала она. Сэм уставился в недоумении. – Меня не было всего пару часов. Он посмотрел на бледное, неуверенное лицо Лейлы и у него еще была жалкая надежда, потом посмотрел вниз. Эта новость, безусловно, была для него неожиданностью, главным образом потому, что он никогда не уделял достаточное количество времени, чтобы обдумать личную жизнь его детей, за исключением случаев, когда Майя восхваляла достоинства одного или другого из их ухажеров и, даже тогда, он уделял минимальное внимание, поскольку он не мог толком сказать, что он много заботился о ком-либо из них, пока все было прилично, и пока ему не пришлось представлять картину, что они спали с их дочерьми. Лейла повернулась к матери. – Ты всегда говорила, что ты хочешь, чтобы мы были счастливы. – Я лгала, – заверила ее Майя. Она шмыгнула носом, она почувствовала, как слезы гнева обожгли ей глаза. – Не плачь, пожалуйста, мама, – сказала Лейла. Майя увидела нотку сожаления в голосе ее дочери. Она заплакала. – Кто сделал тебя такой? – спросила она сквозь рыдания. – Мама, я не заразилась болезнью. Я просто лесбиянка, как мой каштановый цвет волос. Когда она перестанет повторять это слово? Разгневанная, Майя повернулась к ней. – Сначала ты перестала ходить в мечеть, теперь ты по уши увязла в грехе! – Это не грех. – Это ужасный грех! – Кто это сказал? – Лейла чуть не плакала сейчас. – Это слова Бога! – закричала Майя. – Что это за Бог такой? Я не принимаю его! – закричала Лейла. – Тогда ты сгоришь в аду, – заявила Майя, ее взгляд пронзил Лейлу с праведной яростью, что дало ей мужество противостоять этой страшной неправельности и называть ее своим именем. – Достаточно. – Твердый голос Сэма прорезался сквозь густой воздух и заставил Майю остановиться. Она пристально с яростью посмотрела на него, сделав паузу, чтобы бросить тарелку испорченных макарон на стол и побежала наверх. Лейла посмотрела вниз и уставилась на ковер. Это был извивающийся узор из пятен бежевого и рыжеватого, но в первую очередь бурого цвета, это был выбор матери, потому что ей будет легче чистить его. Она почувствовала, что ее отец обнял ее, почувствовала, как он протянул ей платок, который она приняла с благодарностью. – Если бы я могла это изменить, я бы изменила, – сказала Лейла, высморкавшись. – Но я не могу. – Я знаю, – ответил он. – Я знаю. * * * Когда Тала пришла обратно в сознание, она обнаружила себя лежащей в гостиной на антикварном шезлонге, как Викторианская героиня из третьесортного романа. Над ней, когда она проснулась, были лица ее матери и Зины. Нахмуренная Зина предстала перед Талой и все, что окружало ее спальню, и она снова закрыла глаза, она почувствовала как остроконечный, бордовый накрашенный ноготь ее матери тыкнул ее в живот. – Взбодрись, Тала, – заклинала она. – Это будет лучше для тебя. Тала сомневалась, что это было правдой. Наоборот, проскользнуть обратно в легкомысленную черноту было более привлекательно – она была соблазнительной. Это было таким чувственным наслаждением скользить прочь от Римы, тыкающей в нее пальцем, от пристального восприятия Зины, и просто дрейфовать по успокаивающей темноте сна, где она могла не думать о том, что сказать Хани, как сказать ему. Она снова открыла глаза и приподнялась, что было непросто, как будто заботливые руки тянули ее вниз на диван. Она слышала, как разговаривал ее отец на заднем плане, заказывая мятный чай, за что она была благодарна, что ее беспокойный ум, принял это как хорошую идею. Пожалуй, обжигающая, успокаивающая, сахаросодержащая жидкость могла взбодрить ее, чего она так отчаянно жаждала. Ее мать встала, заверив ее, что это просто ерунда, и она должна смыть этот вид обморока наверху в ее ванной комнате. Она осталась с Зиной, которая крепко держала ее за руку, в то время как ее отец ходил на заднем плане. – Что с тобой, Тала? – прошептала Зина. – Что случилось? Тала сглотнула. – Я не уверена, – солгала она. Ее взгляд упал на отца, который озабоченно смотрел на нее. – Зина, мне надо поговорить с отцом. Наедине. Зина кивнула, подавляя в себе собственное любопытство, она хотела, чтобы Тала доверяла ей, и покинула комнату, закрыв за собой тяжелую дверь с осторожным щелчком за ее спиной. Тала опустила ноги с дивана и попыталась встать, но Омар был рядом с ней в этот момент, направляя ее вниз. – Просто посиди некоторое время. У тебя был шок. Неуверенно, он сел напротив нее и играл со своим ремешком часов, он ждал, когда она заговорит, но моменты молчания капали, давя в большой степени на него, и как только он проверил все соединения металла часов и,найдя их удовлетворительными, он понял, что ему, возможно, придется начать разговор самому. – У меня странное ощущение дежавю, – сказал он. – Я чувствую, что мы были здесь раньше. Тала виновато отвела взгляд. – Прости меня, папа. Омар кивнул, и встал, расхаживая по комнате. – Тала, каждый нервничает, – сказал он. – Это нормально. Но иногда приходится это игнорировать, продолжать двигаться, пока все не кончится. Если ты находишься в любви, все будет хорошо. Тала уставилась в пол. Полированное дерево, края Персидского ковра были в пределах ее поля зрения. Она чертила рисунки на волокне богатого ковра своими глазами. Приоткрыв губы, желая что-то сказать, признаться в чем-то, что она знала, что такое быть в любви, но она не была влюблена в Хани. – Это не нервы, – сказала она. – Видишь, папа, я не люблю его. Не так как следует. Дело не в том, что я не уверена, – продолжала она, слова просто сыпались из нее. – Я просыпаюсь каждое утро, задыхаясь мыслью о жизни здесь, в Аммане, жизни с ним, теперь я понимаю, что я боялась дня моей свадьбы, каждый день. Я боюсь этого. Она, несомненно, говорила больше своему отцу, чем за несколько лет, но она никогда не показывала ему такие откровенные эмоции, и на мгновение, Тала покраснела от того, что он должен думать о ней. Она не могла заставить себя посмотреть вверх и посмотреть на себя со стороны. Ее глаза оставались на полу, она слушала измеряющие шаги его ботинок, и увидела носки его ботинок, чувствуя, как он стоит над ней. На заднем плане, где-то в прихожей, она услышала, что голос ее матери приближался. – Иди и скажи Хани, – сказал Омар. – Иди, пока мама не пришла. Все будет хорошо. * * * – Я надеюсь, ты хотела сделать мне сюрприз, – сказал Хани. Взяв ее за руку, он потянул ее в свой кабинет, подальше от небольшой зоны регистрации. Здание было большим, недавно отремонтированное, но его небольшое личное пространство состояло только из потрепанного письменного стола на фоне обветшалых стен. – Они покрасят все на следующей неделе, – сказал он, встретив ее мерцающий взгляд. – Они должны следовать дизайну интерьера твоей матери. Он улыбался, и там была комната для нее, что должно было заставить ее улыбнуться тоже, добавляя смешной комментарий о том, как сидела бы Рима на золоченом кресле около вырезного стеклянного столика, но она не могла банально шутить сейчас, когда она готовилась раздавить его надежды. Надежды, что она дала ему. – Что случилось? – спросил он, когда она села. Он остался стоять перед ней, оперевшись на стол, его рука потянулась, чтобы коснуться ее волос, погладить ее нежный лоб. – Всего становится слишком много? – Да. – Она висела внутри вакуума, внутри пустоты, утешающей скорлупы, стоящая перед неумолимой, беспощадной тяги из небольшого окна возможностей, которые она сейчас видела перед собой. Она хотела развернуться и уйти, но неизбежность того, что произойдет, держала ее, и тяга, мчащегося воздуха из окна притягивало ее к тому, что она собиралась сказать. Она чувствовала, как нарастают предложения, чувствовала, что ее внутренние органы вытягивали все из нее, она тут же отбросила все мысли и просто начала говорить. – Я не собираюсь выходить за тебя замуж, – сказала она. Она смотрела на него, чтобы увидеть, услышал ли он. Он услышал. Он убрал руки с ее головы, и неуклюже провел рукой по своему животу, как будто защищаясь от огнестрельного ранения. Там не было места для маневра среди ее слов, никаких щелей дневного света в темных ставнях, перед сердцем которые она захлопнула. Приговор не был двойственным, интонация не была сбивчива. Она приняла решение, и оно было уже сделано. – Почему? – спросил он, его голос охрип. – Мне не кажется это правильным. Он подумал. – Тебе нужно больше времени? Я даже не забочусь о браке, – продолжал он. – Мы можем покинуть это место и просто жить вместе, где ты захочешь. Он плакал, он понял, и он сморгнул капли, которые густо собирались в его глазах. – Я не хочу свадьбу, – сказал он. – Я просто хочу тебя. В эти мучительные, долгие мгновения она обнаружила, что ненавидела себя в глубине души, это чувство, которое она сейчас испытывала, она испытывала очень редко. Ее собственный самообман и погруженность в себя, ее собственное рабство в обществе и семье, в которой она была воспитана, унизило этого непорочного человека, его плач и разбитость поразили ее, что показалось ей чудовищным. Она видела более четко, чем когда-либо видела прежде, что она должна измениться, или дальше причинять боль людям, кто по-настоящему любил ее. Как Хани. –Я могу что-нибудь сделать, чтобы все спасти? – спросил он, рациональность его вопроса потерялась под отчаянным треском его голоса. – Нет. Ты не сделал ничего, чтобы все разрушить. Это я. Это все моя вина, и мне очень жаль, Хани, так жаль, что я не могла быть честна с тобой – и, скорее, с собой. – В чем дело? Я что-то сделал не так? Тала посмотрела на него. Это, несомненно, утешило бы его, если бы он узнал истинную причину, что бы он ни сделал, он никогда не смог бы конкурировать с человеком, которого она действительно хотела. Но она не могла заставить себя произнести это вслух, она не могла никому в этом признаться. Еще было чувство стыда по поводу того, что она оставалась верна ей, как старая паутина. – Я люблю тебя, Тала. – Я тоже тебя люблю. – Но этого недостаточно, чтобы выйти за меня? – спросил он сердито. – Это не то, что я хочу, – прошептала она. Она встала, чтобы задержать его, и он подчинился, но его рукопожатие было горячим и напряженным, она потянула его голову вниз к своей шее, и он издал неровный вздох и стоял так, не двигаясь, в течение многих минут. * * * Рима была ослеплена яростью, которая, в течение двух часов, переросла в истерическую скорбь по кончине ее собственных надежд. В доме теперь держалась атмосфера серой бледности траура. Блеск солнца по-прежнему таранил прочное стекло; сад, забитый живыми растениями по-прежнему источал густой, растительный запах. Но в пределах восходящих стен дома царила смерть. Рима тяжело, зло шаркая поднималась по лестнице в свою комнату, на ее сжатых, тонких губах были горькие признаки женщины, которая была вынуждена готовиться к похоронам в разгар свадьбы. Коротко, она приказала Рани начать упаковывать сумки ее дочери, которых было очень много, ибо она намерена взять с собой Талу в Лондон на следующий день для хорошего, долгого перерыва. Она не могла позволить ей оставаться здесь, чтобы смутить их еще больше, и мысль о последующих визитах, выражающих сожаления любопытных, все прощупывающих друзей было слишком для Римы, чтобы это вынести. Другие три помолвки были достаточно неплохи, но эта. Рассторгнуть, чтобы смутить их всех, разрушить все на кануне было неприемлемо, и она не желала это признавать. Она не должна была это допустить – столько бы она не вынуждала себя признать – что, как обычно, Омар был слабым звеном, всегда был нежен в то время, когда он должен был проявить всю свою мужскую власть, которая так была необходима. Омар всегда был на стороне Талы, даже когда она была на вершине кризиса – он бы никогда не заставил ее вступить в фактический брак; если бы он сделал это, Тала не обнаружила бы, что выйдя замуж за кого-то, было бы хуже или лучше, чем сотни других вещей, которые она могла решить всего за один день. Но все было кончено; союз между Талой и Хани – красивый, добрый, идеальный Хани – был разорван. Она никогда не простит ей этого. Сегодня был день смерти ее дочери, так решила Рима, по крайней мере, в предвидимом будущем. * * * Крики лоточников и торговцев из центра Аммана и их постоянные стаккато* (Стакка́то — музыкальный штрих, предписывающий исполнять звуки отрывисто, отделяя один от другого паузами. Стаккато — один из основных способов извлечения звука (артикуляции) доносились до ушей Хани. Он стоял неподвижно, солнце отбрасывало тяжелую жару на его макушку, и он слушал, как они кричали имена и замечательные качества, указывая на товар, который они пытались продать. Он любил базар, ему нравился этот уголок города. Он бы не хотел жить здесь – здесь шумно, грязно и не протолкнуться – но у него не было антипатии к нему, как у многих его сверстников. В Западном Аммане, где он теперь жил, была отдельная территория, искусственный город в настоящем городе. Там были красивые дома, которые были построены на гребне холмов, и привлекательные рестораны вдоль его широких улиц, но ему не хватает жизни и центра в деловой части города. Грубый, настойчивый крик каждый день. Он вырос недалеко отсюда, прежде чем его отец разбогател; его семья была не настолько бедна, чтобы застрять в гниющем центре базара, но еще не настолько богата, чтобы быть очень далеко от конкурирующих воплей из мечетей и ревущих, проезжающих грузовиков для доставки по узким дорогам, где все было покрыто пылью, исходившей от находившейся рядом пустыни. Он любил этот город, а она нет. Он ее любил, но она не любила его, не достаточно, чтобы прожить с ним всю жизнь. Здесь мир был таким простым для торговцев; здесь стоял вопрос выживания или гибели, нужно продать достаточно, чтобы купить еду и старую одежду, или не умереть с голоду. И теперь она была простой для него, у которого не было таких насущных проблем как нужда или голод. Где был свет, настала тьма, и где однажды, совсем недавно, он сидел за своим столом, купаясь в свете, теперь он был облачен в черное покрывало горя. Он почувствовал, как его кто-то теребит за рукав. Молодой парень, худой и грязный, с усмешкой он предлагал ему мешок инжира на продажу. – Пятьдесят филсов* (Филс (араб.) – разменная денежная единица, используемая во многих арабских странах), – сказал парень. Глаза Хани проходились по фрукту. Раздавленный в прозрачном пластиковом мешке, инжир был уже почерневший, с мягкими пятнами, на котором была содрана кожура до темной малиновой мякоти. Он почувствовал запах гниения, запах был оттуда, где он стоял. – Ладно, ладно, тридцать филсов, – пошел на компромисс мальчик. Он поднял мешок снова, в результате чего поврежденные плодовые фрукты стали ближе к глазам Хани. Хани потянулся за мешком и держал его в руках. Хлюпающий, плохой инжир ощущался в его руках. Это было то, что он хотел сейчас удержать, когда она проскользнула сквозь пальцы. Это было все, что у него осталось, и он не мог вообразить, как спасти оставшуюся жизнь от гнойных, развалившихся фруктов. Мальчик протянул требовательно руку. Хани сунул руку в карман, вытащил два динара* (Динар– денежная единица государств Африки и Ближнего Востока) и вложил их в протянутую ладонь. – Спасибо, дядя, – в восторге сказал мальчик. – Пусть Аллах сделает вас счастливыми и исполнит все ваши мечты... Хани взмахом дал понять, чтобы ребенок шел прочь, и парень отвернулся, ухмыляясь. Он наблюдал, как взволнованный ребенок побежал к своему дому, крича и ударяя кулаком воздух от восторга.