I Can't Think Straight/ Я не могу думать гетеросексуально

Ясмин вернулась с рабочей поездки немного после обеда, но даже в этот час, так как дом не славится своим дружелюбием поздно ночью, она ожидала несколько больше света и тихий гул телевизора. Она шла неуверенно, почти ожидая, что Майя прыгнет на ее со скалкой (что случилось однажды, когда она попыталась прокрасться в три часа ночи), но там не было ничего, никаких признаков жизни вообще. – Я дома! – крикнула она. Но ее голос глухим эхом отозвался в зале. Направляясь вверх по лестнице, она прошла мимо родителей в комнату, которая была пропитана полной тьмой, и наконец, остановилась возле комнаты Лейлы, где линия света от лампы слабо светила из-под двери. – Эй! – сказала Ясмин, осторожно постучав. Она подождала мгновение, затем открыла дверь и вошла. Лейла сидела неподвижно за своим столом, исправляя что-то карандашом. Она взглянула на нее лишь мельком, Ясмин прокралась по комнате, а потом плюхнулась на кровать. – Что происходит в этом доме? На похоронах и то больше веселья. – Лейла отвела взгляд от ее работы и посмотрела в окно. Мужчина в костюме пытался попасть к машине через дорогу; кот спрыгнул в палисадник и мягкой поступью шел по траве. Легкая, загородная тишина улицы действовала успокаивающе. Улица, где никто не был гомосексуалом. Или, по крайней мере, никто ничего не сказал об этом. – В чем дело? – спросила Ясмин. Лейла повернулся в своем рабочем кресле, чтобы взглянуть в лицо сестре. – Прошлой ночью я сказала маме, что я лесбиянка, и она закатила истерику. Ясмин села на кровати. – Ты лесбиянка? – Ты знала, – ответила Лейла. Ясмин провела рукой по своим глазам и предположила, что это действительно могло быть правдой. Но слух подтвердился, от самой Лейлы, которая повергла всех в шок. Она пыталась забыть обо всем, хотя, было очевидно, что родители не могли это исправить. – А папа? – спросила она – Папа пришел в середине. Он был ласков. Ясмин испустила низкий смешок, когда она представила эту сцену. – Это не смешно, – сказала Лейла. – Мама ведет себя так, словно я ударила ее ножом. – Ты и сделала это, – подтвердила Ясмин. – Ты воткнула нож в ее надежду. Она хотела, чтобы у тебя была свадьба в следующем году... – С кем? – Какая разница? – пожала плечами Ясмин. – Может, ты женишься на Тале? Возможно, это сделает ее счастливой. Лейла отвернулась, удивленная проницательностью своей сестры, и также именем, которое она произнесла вслух. Она изучала ручки и бумаги, которые были разбросаны на ее столе. – Тала не имеет никакого отношения к этому. Во всяком случае, – беспечально добавила она. – Кое-то еще пригласил меня на свидание. – Девушка? – ахнула Ясмин. – Да, девушка, – раздраженно сказала Лейла. Ясмин легла на кровати, чтобы переварить это. – Я очень рада за тебя, Лейла. Шутки в сторону. Я горжусь тобой. Лейла сглотнула, пытаясь подавить слезы, которые выступили у нее на глазах. Она была благодарна своей сестре, она поняла, и с облегчением ухватилась за шанс быть честной со своими родителями. Ее переполняло чувство сентиментальной привязанности к Ясмин, она встала, чтобы подойти и обнять ее, но остановилась на середине движения подгортанным смехом, который исходил от кровати. – В чем дело? Плечи Ясмин дрожали, когда она попыталась заговорить. – Всю свою жизнь я сбегала с парнями, нарушала комендантский час, убегала из дома, принимая на себя весь удар, я поражена. Но чтобы Лейла КОГДА-НИБУДЬ пошла против родителей? Она потянулась, чтобы вытереть слезы, когда она перевернулась, Ясмин смеялась так сильно, что впервые за два дня, Лейла улыбнулась. * * * Чувство вины Талы из-за ухода от Хани было смягчено неконтролируемым чувством освобождения, облегчения от того, от чего ей удалось спастись, но другое чувство было не таким приятным, которое она нашла в себе, как чувство вины, которую она испытывала. Она была очень занята в эти первые дни по возвращению в Лондон, она затолкнула себя обратно в свою работу, для того чтобы уменьшить время, что бы не чувствовать больше ничего. Но когда она шла через парк, чтобы встретиться с Али и выпить с ним перед деловым ужином, она почувствовала легкую вуаль стыда, которая обвила ее, прежде чем они приветствовали друг друга. Смотря на его высокое тело, оживленный шаг в ее сторону, наблюдая за его медленной, растекающейся улыбкой, ей пришло в голову, впервые, что она предала не только Хани, но и Али тоже, безжалостно. Эти долгие, томные дни безумия, которые произошли с Лейлой, Тала постоянно думала об этом, что она переспала с девушкой Али. – Эй! – Он приветствовал ее привычным объятием, а затем остановился, чтобы пристально на нее посмотреть. – Как ты? Должно быть, последние дни были тяжелыми для тебя. Тала сглотнула и попыталась улыбнуться. – Я в порядке. На счет Хани, мне жаль. – Она посмотрела на Али, ее глаза наполнились тревогой и жалостью, жалостью к нему, что он, должно быть, неправильно понял, потому что он быстро обнял ее за плечи и ободряюще сжал их. Они пошли вперед. Их шаги отзывались тихим эхом по дороге в светлую ночь. – Ты знаешь, ты правильно сделала, Тала. Если он был не один, – сказал Али. – Я должна была сказать ему раньше, – ответила она, и голос ее был суровым, грубым от гнева на себя и на Али за понимание, когда он должен был ненавидеть ее. Она посмотрела вверх и заметила несколько нежно мерцающих звезд. Это было редкое явление в этом городе, так как обычно они спрятаны под слоем облаков, она остановилась и посмотрела долгим взглядом, собираясь с духом. Она вздохнула, повернулась к нему и улыбнулась. – Как насчет тебя? Как ты? – Я в порядке, – сказал он. – Молодой, свободный и одинокий! – Он рассмеялся. –Одинокий?–Тала замялась. –Ты не встречаешься с Лейлой?–Вкус ее имени на язык Талы был мягким и нежным, слабое произношение, которое она не хотела отдавать прохладному ночному воздуху. – Она меня бросила. – Али заметил шок на лице Талы и пожал плечами. – Я знаю, в это трудно поверить, – невозмутимо сказал он, – но, по крайней мере, это не моя вина. Она сказала мне, что она лесбиянка. Тала смотрела на него, затем отвела взгляд, вспомнив, что она должна закрыть рот, она поняла, что не ожидала такого от нее. Али кивнул, с пониманием отнесшийся к этой знакомой реакции. – Я знаю. Я тоже был шокирован. Видимо, она даже рассказала родителям. – Ты шутишь, – прошептала Тала. – Нет. Не так много людей в нашем обществе готовы это сделать. Я восхищен ее смелостью. – Он издал полусмешок, и когда Тала посмотрела на него, его глаза казались задумчивыми. – В ней всегда была какая-то сила. Мне всегда в ней это нравилось. Он взглянул на Талу в поисках понимания, и она кивнула ему в ответ в подтверждение того, что он был прав, ощущая потерю Лейлы. Со вздохом, он снова начал ходить, протягивая руку Тале и она сжала ее так крепко, передавая свое утешение и безмолвные извинения, как только она могла. * * * Когда она вернулась, Тала тихонько вошла в гостиную своих родителей, где только в полутемной комнате, словно в потусторонней светимости ,мерцал экран телевизора, но звука ее шагов было достаточно, чтобы разбудить Риму, чья причесанная голова показалась в поле зрения выше верхней части ее любимого кресла, сразу за ней показался желтый огонек пламени зажигалки. – Ты сегодня поздно, – прокомментировала Рима. Ее голос был глухим со сна, отметила Тала, она вошла и поставила перед своей матерью стул. Конечно же, тяжелые веки глаз Римы уставились на телевизионный экран, она была в замешательстве, так как она потеряла сюжет действия некоторое время назад. – Это был деловой ужин. Им понравились мои планы и продукты. И я виделась с Али, – сказала Тала, но ее мать не слушала. – Этот парень был в тюрьме пять минут назад, – пожаловалась Рима, глядя в телевизор с досадой. –Теперь он ушел. В наше время они больше не пишут настоящие истории, – сказала она. – Истории о любви. Кто хочет сесть в тюрьму и стрелять все время? – Почему бы тебе не пойти спать, мама? – предложила Тала. – Ты выглядишь устало. Рима расслышала это последнее замечание без проблем, так как оно затронуло одно из ее проблем, к которой она была наиболее чувствительна – ее внешний вид. – Конечно, я устала. Я беспокоюсь все время. Ты бы устала, если бы у тебя были проблемы как у меня. Рима рассматривала свою дочь со слезящимися от дыма, потемневшими глазами. Тала коротко улыбнулась, затем отвернулась. Было слишком поздно, слишком темно, слишком угнетающе, чтобы сидеть здесь и говорить с матерью под неоновым мерцанием телевизора, которое освещало их неловкие лица. – Я иду спать, я вся разбита, – сказала Тала, слегка зевнув, чтобы придать правдоподобность своему заявлению. Но Рима уже снова погрузилась в фильм, и Тала была свободна, и она могла сбежать в свою комнату, что она быстро и сделала, стараясь сделать как можно меньше шума. Оказавшись там, она закрыла дверь, включила лампы и открыла выдвижные ящики одноцветного, антикварного письменного стола, который стоял в углу. Письменный стол был украшен неподвижной монограммой, тяжелой и богатой на ощупь, на нем лежали перьевая ручка, что подарили ей на Рождество ее родители и прочная серебряная печать с ее инициалами, выгравированные на ней, которая была подарком от Ламии. Она редко использовала какой-либо из этих предметов, за исключением тех случаев, когда нужны были декоративные штрихи в аккуратно обставленном номере. Голое дерево, белая краска и чистый гранит в ее спальне наверху отличались от богато украшенной, позолоченной смеси мебели и украшений, которые инкрустированы* (Инкруста́ция (позднелат. incrustatio — букв.покрытие корой) — украшение изделий и зданий узорами и изображениями из материалов, отличающихся от основной поверхности) в мире ее родителей ниже. Она безуспешно обыскала два выдвижных ящика, и уже примирилась с тем фактом, что она действительно, должно быть выбросила рассказы Лейлы – после ее внезапного отъезда в омуте ее собственных чувств вины из-за Хани, Тала решила, что она должна была их выбросить – когда она наконец нашла их, они были сложены и спрятаны в дальнем углу нижнего ящика, как постыдное напоминание о ее прошлых неконтролируемых чувствах. Методично, Тала взяла их, положила журналы на стол. Просто, прочитав напечатанное название, вызвало покалывающее ощущение на коже, ощущение душевного подъема, которое она хотела остановить, или хотя бы контролировать, ибо она не знает, что лежало позади него, это было что-то реальное, или просто в отчаянии представляя, что она превратила короткую, неожиданную встречу в серьезные отношения. Это уже не имело никакого значения, потому что эти истории это все, что у нее было, здесь и сейчас, потому что она отошла от шанса быть с человеком, который стоял за ними, и она не знала, будет ли она когда-нибудь прощена. Тала оставила рассказы на кровати, приняла душ и переоделась, намеренно растягивая удовольствие от прочтения. Вне мягкой бледности и спокойной атмосферы ее спальни, жизнь города не ослабевала. Слышались полицейские сирены и рев мотоциклов, а также арабская музыка, которая играла из автомобиля на улице далеко внизу. Грубый акцент разорвал ночной воздух, пьяно проклиная водителя, пара прошла быстро, возбужденно разговаривая. Тала закрыла окно, наглухо закрыв интенсивность этих звуков, которые доносились к ней в кровать. Чистые, выглаженные простыни хладнокровно ласкали ее теплую кожу, и она лежала с благодарностью за это мгновение и потянулась за мятой пачкой бумаги. Быстро, она читала сквозь них, не смея надеяться, что эти истории будут влиять на нее также, как они повлияли в первый раз, но они, возможно, даже еще больше вызвали у нее чувств, потому что теперь Тала почувствовала покалывание от слез на глазах, когда она достигла печальной концовки. Инстинктивно, она потянулась за телефоном, где был номер Лейлы, который она так старательно и слишком долго игнорировала в своей адресной книге. Но сейчас была почти полночь, и она должна, в конце концов, придерживаться чувства приличия. Она подождет до утра, решила она, и потом она обязательно позвонит. * * * В откровенных нападках мрачного настроения ее матери из неизменной тишины в ее комнате, Ясмин спустились по лестнице на следующий день рано утром, прежде чем кто-либо встал и пошел прямиком на кухню, она включила радио достаточно громко, что фарфоровые чашки Майи задрожали, которые висели вдоль стены, но никогда не использовались. Как она и надеялась, ее действия заманят ее сестру вниз. Лейла осторожно вошла в кухню, проверяя там ли ее мать. Как только она убедился в том, что горизонт чист, она шмыгнула носом. – Что это? – Настоящий кофе, – сказала Ясмин, танцуя на кухне под музыку. – Я думаю, что пришло время сломать тиранию слабого чая. Лейла улыбалась, и помогала сестре принести крупы и чашки к столу. Под волнующий стук басов из радио, Ясмин услышала пронзительный звон телефона, на который она ответила прежде, чем протянуть трубку сестре. – Кто это? – спросила Лейла, нахмурившись. – Тала, – беззвучно прошептала Ясмин с блеском в глазах. – Я не хочу говорить с ней, – сказала Лейла, не задумываясь. Ясмин повернулась и сделала несколько похотливых танцевальных движений, прежде чем упасть на колени и бить себя в грудь, трогая свои волосы, но имя Талы, оставило ее сестру непоколебимой. Лейла покачала головой и отвернулась, сев за стол, выпрямив спину и не двигаясь, ее руки прижались к дереву, как будто прикасаясь к нему за поддержкой. Ясмин заметила это, отметив, насколько ее сестра была безразлична к Тале. Она нахмурилась и приложила телефон обратно к уху. – К сожалению, она не может подойти к телефону прямо сейчас, – сказала она. Вздохнув, она выключила телефон и включила музыку обратно. В своей комнате, Майя беспокойно заерзала. Глухой звук музыки проникал сквозь половицы и был слышен сквозь тяжелый ковер. Она была поглощена жалостью к себе несколько дней, закрывшаяся в основном в своей комнате, она огородила себя от всех остальных, но теперь дом, кухня ожили снова, и, Бог знает, что за бессовестные делишки Ясмин вытворяет там. И, по правде говоря, она была слишком утомлена размышлениями о свадьбе, на которой она никогда теперь не будет присутствовать. Она встала с кровати, быстро надела рубашку и брюки, и потопала вниз, где она обнаружила, что все было хуже, чем она представляла. Там была ужасная музыка, через которую вы бы не достучались, если бы вы звонили и ужасная вонь кофе везде. С неодобрительным взмахом руки Майя подошла к радио, чтобы выключить его. – Как вы можете думать прямо со всем этим шумом? – спросила она. – Судя по всему, Лейла не может думать гетеросексуально вообще, - фыркнула Ясмин. Майя уставилась на дочь. Она не совсем понимала, что она только что сказала, но она могла почувствовать, что это как-то связано с Лейлой и ее недугом. Поджав губы, Майя направилась к чайнику, который, как отметила она, был холодным, она бросила взгляд на странный металлический кофейник, который булькал на плите. Лейла дала своей сестре знак перестать. Она хотела быть более убедительней; она скорее предпочла бы провести очередные и болезненно медленные часы в попытках изменить восприятие Майи, чем погрязть в войне на несколько месяцев, лучшее для нее было противостояние в маленьких сражениях, которые будут играть сами за себя на отдаленных областях взаимодействия, например, то, как она стирала свое белье, ела ли она дома достаточно часто, или пользовалась бы телефоном слишком много. Но Ясмин, казалось, была не в настроении, чтобы прислушаться к пожеланиям кого-либо. – Ты знаешь, мама, это не вина Лейлы. Она не сделала ничего плохого. И все же,ты относишься к ней как к прокаженной. –Ой! Так это я виновата! – сказала Майя. – Конечно я. Я никуда не гожусь в этом доме, я всегда козел отпущения. Ясмин вздохнула и уселась за стол, с грустью поняв, что долгожданный момент блаженства с ее кофе и круассаном был окончен. Майя выключила кипящий чайник и потянулась за пультом, внимательно она направила его конец прямо на крошечные красные пятна у основания маленького телевизора, который она бережно хранила на стойке, затем провела добрых двадцать секунд, найдя нужную кнопку канала, и нажала на нее. Такое преувеличенное внимание к этому простому действию, это облагораживание прозаическим движением в технологических действиях раздражали Ясмин еще больше, но она сопротивлялась, когда она протягивала к ней руку, чтобы забрать пульт. В ее нынешнем настроении, ее мать не сдастся так просто. – Мама, мы можем просто обсудить это? – начала Лейла, но глаза Майи упорно были устремлены в экран, на котором шло ток-шоу, в котором обсуждалось жены и их мужья-трансвеститы. Ясмин бросила взгляд на телевизор и изо всех сил фыркнула снова, глотнув кофе, она еле сдерживала смешок, в то время как Майя чувствовала уколы от слез в ее глазах, проявление ее горя, что нигде в этом мире она не была в безопасности от щупальцев разврата. Майя повторила свой ноющий медленный процесс с помощью пульта в обратном направлении, и в глубокой тишине, развернувшись, посмотрела на Лейлу. – Почему ты делаешь это со мной? Ясмин повернулась к матери. – Она ничего не делает, она просто лесбиянка. Это не выбор. Так что я думаю, на самом деле, что ты должна поговорить с нами, почему у тебя с этим такая проблема. Лейла знала, что ее шанс избежать стрессов от скандалов с ее матерью испарился с этой последней речью, но она все же внутренне аплодировала. Она взглянула на сестру, стройную, красивую, ее брови были приподняты с беспокойством и гневом, свободно сложив руки в позе полной самоуверенности. Майе нужно было время подумать. С одной стороны, она могла потакать ее инстинктивной реакции, которая должна была оплакивать тот факт, что после всех лет ее воспитания и ухода, таким образом, ее дочери собрались с ней поговорить. Никакого уважения, ни порядочности, ничего. Она прошла через мысли в своей голове, и производно от них снизошел сладкий сок мгновенного удовлетворения, который делался еще вкуснее, что ее неблагодарные дочери не могли ответить ей тем же. Закончив свое немедленное удовлетворение, она обратила свое внимание на Ясмин, и обнаружила, что ей нечего сказать. Все, что она могла чувствовать, так это страх, который сидел в ее груди как будто шарик из стали. Ей было пятьдесят два года, и не она не делала ничего, кроме того как поднять этих детей и поддерживать мужа. Этой работы было достаточно – она, безусловно, жаловалась на все почти ежедневно в течение четверти века, и теперь ей была одна награда, приз, который она ожидала с таким смаком так долго, свадьба, которой больше не быть. Без этого, без приготовлений, покупок, поздравлений и общего повышения собственного статуса среди сверстников в мечети, она не могла вообразить себе хуже чем то, что Лейла будет ходить по лесби-барам и знакомиться с девушками, и Ясмин, не дай Бог, будет заниматься альпинизмом где-то на другом континенте. Сэм все больше и больше погружался в свою работу, и это не заканчивалось, и казалось, что будет только хуже, даже когда она умоляла его, чтобы он остановился и проводил больше времени с ней. И она не будет знать, что ее дочери делают, и с кем они делают. Они были бы далеко, в одиночестве, изучая вещи, о которых она никогда не читала в книгах, о которых она никогда не слышала. Они бы полностью выпали из ее сферы влияния. Она закрыла глаза, и коротко продумала, как лучше всего все разложить по полочкам, как собрать все в себе в одно целое, чтобы выразить в одном простом предложении. – Что две женщины делают вместе? – сказала она. И сразу, сбросив со своих плеч, опуская ее собственные, растерянные, злые глаза, боль неудачи – что она никогда не могла с уверенностью сказать, что она имела в виду. Ясмин покачала головой и вздохнула, пока Лейла коснулась плеча ее матери с нежностью, что Ясмин почувствовала, что она была слишком добра к ней и что было ни в коей мере неоправдано. – Вязать? – предложила Ясмин. – Варить варенье? –Это противоестественно,– сказала Майя. – Варить варенье? Я согласна. Только не тогда, когда можно купить приличную банку за пару фунтов. Все, что отслаивается и варится. И что такое пектин* (Пекти́новые вещества́, или пектины— полисахариды, образованные остатками главным образом галактуроновой кислоты. В пищевой промышленности пектин используют в производстве начинок для конфет, производстве фруктовых начинок, кондитерских желейных и пастильных изделий и т. д.) так или иначе? – Ясмин посмотрела на свою мать и сестру для подтверждения и, найдя его, старалась не улыбаться. Она толкнула чашку кофе перед Майей. – Вот, попробуй это, – сказала она. – Пришло время расширить свой кругозор, мама. Майя вздохнула с досадой, и понюхала чашку, как будто это был мышьяк, но спустя какое-то мгновение, почувствовав взгляд ее дочерей на себе, она взяла ее в руки и отпила, если бы только она могла сказать им, как плохо это было на вкус.