В Баровии не бывает солнечно. #writober2019

***

      …Я видел насмешку в его глазах: не человек, но медведь, вставший на задние лапы был передо мной и кровь сочилась из шкур, перевязывающих его испещренное шрамами тело. Могуча и страшна в своем беспросветном множестве была стая тергов, загоняющих лошадей как волки загоняют лань, забивающих людей скопом, как шакалы своими тупыми зубами перемалывают оленям ноги, но он был страшнее их всех — тяжкою тучей он прорубал себе путь вперед, продвигаясь ко мне вплотную. Он взмахнул черною булавою. Кругом лежали мертвые ратники, с ужасом на их лицах, и глаза каждого были открыты так широко, словно пытались рассмотреть меня получше; других, раненых и изуродованных, умчали испуганные кони. Я не искал тех, чья преданность превозмогла бы страх: пусть ползут по-звериному, задыхаясь от слепящего ужаса, да моргают как совы на свет. Под ногами варвара бессильно содрогалось тело Эуджена, когда-то моего оруженосца, младше меня самого, теперь же вывернутое наизнанку месиво крошеных ребер и порванной кожи, разбитая голова и потекшие голубые глаза. — Оставь погибших в покое. Я прикусил язык, но уже было поздно — никто не спорит с тергом о его добыче, или же эти одичалые унесут тебя в свои дикие норы, где свет не касается человеческого глаза раньше, чем ты успеешь выбрать себе бога и начать молитву. Чуя надлом в моем голосе, он поднял свои налитые кровью глазки, блеснувшие под черными космами кустистых бровей и открыл свою пасть, и с десен и зубов его сочилась кровь тех, кто клялся умереть за меня. Лязгнул меч, покидая ножны. — Грози, чем хочешь: я все равно сражусь с тобой. Двуногая тварь, облачившаяся в мужскую шкуру, зашипела и гаркнула на меня, сорвавшись с места и каждый шаг его был равен миле. Буцефал, мой верный друг, не выдержав зловония, что источали руки этого терга, по локоть в крови, взбрыкнул, едва не выкинув меня из седла, и бросился в сторону: даже моих слов не хватило на то, чтобы взять его под контроль в эту секунду. Однако инстинкты его уберегли нас двоих от погибели лучше, чем любой щит, что распался бы на сотни частей от жуткого удара, сотрясшего, правда, один лишь воздух в том месте, где была моя голова. Дернув поводья, я развернул своего коня и ринулся на противника, пользуясь той короткой секундой, что он не видел меня из-под шкуры медведя, накинутой на его плечи; сшиблись на всем скаку, и хотя острие меча едва не соскочило с толстой кожи как с кольчуги, я рассек ему грудь от плеча до бедра, прежде чем проскочил дальше и Буцефал, громко фыркая и отплевываясь пеной, встал на дыбы и заржал, испуганный развороченным трупом одной из лошадей, с распоротым брюхом. Его паника стоила мне секунды бездействия — с остервенелым рыком терг обрушил свою булаву на меня и лишь чудом не разбил мою голову и шею, и обвисла сломанная рука и смятое плечо, и брызнули слезы из моих глаз. Видя мою слабость, он разразился хохотом и навис, словно пелена ядовитого тумана, скрывая солнце от моих глаз; колдовским огнем сверкнули его глаза, и он занес руку для последнего, смертельного удара. И вдруг заорал от боли, отшатнулся в сторону, теряя равновесие и хватаясь за бок, где по самую рукоять, сквозь слои шкур и кожи, был воткнут в его плоть короткий меч. — Государь! Государь! — услышал я голос, звонкий, звенящий как сталь. — Отомстите за нас! Крик задохнулся в хрипе: я видел пшенично-золотые кудри, суровые карие глаза, слезы текущие по бледным щекам, переломленную голыми руками тонкую шею и брошенное в сторону бездыханное женское тело. Я не искал тех, кто не приник бы к земле, стеная; те, кого я не могу винить в верности, сами нашли меня. Из последних сил я выпрямился, поднявшись в седле, и взмахнул мечом, словно бы отсекая человеческую голову от медвежьего тела. Меч завизжал, разрубая плоть, выпал из моих рук и утонул в багровой траве, голова откатилась к ногам погибшей за мою голову, а я, зацепившись ногами за стремя, ничком повалился на спину своего коня и бессильно закрыл глаза.        Я открыл их в приятном для глаза сумраке, под мягким покрывалом шатра. Где-то гудело сражение, трубил рог: я слышал голоса и ворчание, лошадиное ржание и крики, но меня больше не было с ними. Где-то визжала сталь и раскалывались щиты, но я видел лишь сидящую рядом со мной девушку да еще несколько силуэтов где-то поодаль: слишком яркие для моего народа, слишком похожие на людей для кого-то из тергов, они переговаривались о чем-то своем; девушка, согнув ноги, бесцельно перетасовывала карты. Вистане. — … Ай, Станимир, брось. Ему еще жить и жить, даже если больше не захочет, — черноволосая и черноглазая, в пестрых, слой за слоем, одеждах, эта вистанка говорит на всеобщем, будто знает, что я услышу. — Долгие и долгие годы, декады. Не ерзай, юный лорд, раны снова откроются и даже я не смогу их зашить. Юный? Она выглядит младше меня. — Люди могут выглядеть так, как им хочется, — она глядится в меня своими черными, как ночь, глазами, и я узнаю их, словно гляжусь в свои. — Не утруждай себя речью, или выздоровление затянется и придется тебе остаться тут надолго. Смотри еще, привыкнешь. Мне хочется что-то сказать ей что-то, но мысли разбегаются, отказываясь складываться в предложения, имеющие смысл. Невыносимая боль в правом плече и смертельная усталость — все, что осталось со мной вместо коня и меча, что вытеснило мой рассудок своей всеобъемлющей голодной чернотой. Я не должен, но я поддаюсь; прежде, чем силы покидают меня окончательно, я нахожу в себе волю спросить о своих людях, что, должно быть, принесли меня сюда. Я не хотел слышать ее ответ, но я услышал…

***

…Ирина захлопывает книгу и закрывает глаза, одними губами проговаривая уже заученную фразу. «Они все еще там там, в поле, молодой принц: их кости были хорошей дорогой для копыт твоего коня». Она закрывает глаза, кончиками пальцев ощупывая шероховатую кожаную обложку, дорогую резьбу и золотое тиснение на корешке. Эта приятная тяжесть в ладонях была с ней все детство и вселяла такой покой и умиротворение, какой могли дать ей лишь отцовские объятия и голос ее брата. Она-… — Семнадцатый? Снова? Резко открыв глаза, Ирина переводит взгляд за окно и встречается с полуночным туманом. Книга становится на полку, очередную из десятков, заставленных книгами до самого верха, а ее плечи заметно расслабляются, когда она поворачивается: — Она моя любимая. Ничего не могу с собой поделать, — ее лицо озаряет улыбка, направленная куда-то в темноту. Окно открывается чуть шире: темнота улыбается в ответ.