Маски

Юрий Хованский сидел за столиком на террасе небольшого кафе на Сюфран Авеню и неспешно потягивал кофе. Он смотрел на спешащих мимо прохожих. Париж изменился с тех пор, как он бывал здесь ещё ребёнком, а затем и уже взрослым юношей. В детстве Париж казался таким прекрасным и ярким, в то время как после эмиграции всё обрело мрачные краски. Теперь город не был похож ни на волшебную сказку из детства, ни на облезший и поблёкший городок, который он застал по приезду сюда из Советского Союза. Это был современный город, деловой и спешащий, а на Елисейских полях уже было сложно встретить праздных, шикарно одетых дам и господ с тростями во фраках — их сменили пролетарии, спешащие по делам — ну прямо как в Союзе.   На улице стояла прекрасная погода, был лёгкий морозец и ярко светило солнце. От чашки кофе шёл ароматный пар. Юрий был на террасе один — никто из посетителей кафе больше не захотел сидеть на открытом воздухе в такой, как им казалось, холод. Но Юрий прекрасно себя чувствовал, укутавшись в шубу из чёрно-бурой лисы, которую ему заботливо преподнесла на день рождения его мама, престарелая княгиня. Обычно Юрий не носил такие вещи, но сейчас решился надеть её. Воспоминания из детства окутывали его всякий раз, когда он смотрел на тёмные волосинки — он вспоминал как его отец и мать выезжали на балы и у отца была похожая шуба. Юрий обожал тыкаться в неё носом, когда провожал их.   — Merci. — Поблагодарил Юрий официанта, вынесшего заказанные круассаны.   Он уже откусил кусочек от одного из них, когда внезапно кто-то положил ему руку на плечо.   — Славная шубка, ничего не скажешь! — Произнёс кто-то позади на английском, но с французским акцентом. Юрий со страхом оглянулся назад и обомлел. Перед ним, в белой песцовой шубе, фетровой шляпе с пером цапли и с тростью с серебряным набалдашником стоял никто иной, как Антонио Власонс.   — Спасибо, твоя тоже ничего. — Пробурчал Хованский. Сколько раз в прошлом он потешался над Власонсом за его любовь к мехам, и вот стоило первый раз за долгое время надеть шубу, как перед ним материализуется призрак прошлой жизни. «‎Притягивают они его, что-ли? На запах меха прилетает?» — С раздражением подумал актёр.   — Я сперва не понял, вот честно, взглянул только из-за меха. — Весело протараторил Антонио, не спрашивая присев на соседний стул и жестом подзывая официанта. — А потом пригляделся к владельцу и узнал тебя. Je prendrai la même chose. — Сказал он подошедшему официанту без акцента. Юрий же в это время думал, как же ему избавить себя от этой непрошенной компании. — Ну как ты поживаешь? — Уточнил Антонио уже более серьёзным тоном. — Давно не виделись. — Неплохо. — Отрезал Юрий. — Здесь крутят своё кино, поэтому я что-то не видел твоих новых ролей. Или ты сейчас у своего дружка в театре? Юрий покачал головой. Он вспомнил, через что пришлось пройти Мэддисону. Никакого театра у него не было и в помине, с Кассандрой они развелись, а сам Эллиот писал и ставил дешевые водевилей где-то в штате Миссури. — Давно во Франции? — Уточнил актёр, решив сменить тему и не отвечать на вопрос. — С тех самых пор, как… — Власонс выразительно посмотрел на собеседника. — Год прошел! Удачно я тогда смотал удочки, ничего не скажешь. Повезло, что когда начали брать всех имевших отношение… — Он немного замялся, но всё же произнёс с некоторым ехидным удовольствием: — к Космо, я уже был далеко. — Действительно. — Сквозь зубы процедил актёр. — Тут не так плохо. Девочки вешаются на шею, только скажешь, что ты американец, а всяких простофиль, на которых можно нажиться, здесь просто пруд-пруди. И они готовы отдать тебе всё, стоит только сказать словцо на английском. — Что же, ты всегда знал, как удачно устроиться, в этом тебе не откажешь. — Кивнул Юрий. — Юрий, скажи мне, так неужели… Ты всё-таки это сделал? — Антонио внимательно смотрел на Хованского, но в этот момент подошёл официант с заказом Антонио.   Когда официант расставил всё по местам и отошёл, Юрий смерил взглядом Власонса, но всё же ответил ему: — Это была самооборона. Никаких обвинений мне предъявлено не было. — А я вот так не уверен. — Подмигнул Власонс. — Но не переживай, я никому не скажу. В обмен на небольшую услугу.   Хованский оторопел от такой наглости.   — Зачем это тебе? Чего ты ещё можешь хотеть? Ты беспрепятственно смотался с деньгами Космо, думаешь, это было бы возможно, будь он жив? — Деньги имеют свойство заканчиваться. А я привык вести жизнь на широкую ногу. — Он достал серебряный портсигар и вытащил сигарету. Он протянул портсигар Юрию, тот отказался, но обратил внимание на запястье Власонса и усмехнулся. — Ты так и не расстался с этими часами? Власонс как бы невзначай одёрнул шубу, чтобы сияющий золотом браслет с циферблатом на его руке стал более заметен. — Ах, это. Что ты, я давно приобрёл себе новую модель. Представляешь, Космо всучил мне одну из своих подделок, и об этом я узнал, когда посещал бутик Cartier и покупал обручальное кольцо для одной… Впрочем, не важно. — Одёрнул на этот раз Антонио уже себя. — Но воспоминания не сотрёшь. Да что ты так злишься? — Ухмыляясь, спросил он. — Я лишь прошу представить меня одному человеку, которого ты наверняка знаешь, и которого наверняка сегодня увидишь.   Хованский от злости заскрипел зубами, но ничего не сказал.   — И кто же это? — Некто Серж Лифарь. Знаешь такого? — Спросил Власонс, хватая круассан и впиваясь в него зубами. — Да, знаю. А что тебе от него нужно? — Думал ему кое-что продать. Что его заинтересует. — Жуя, ответил ему любитель золотых часов. — Надеюсь, не что-то противозаконное? — Хованский подозревал худшее. Не хватало ему сейчас спеться с очередным преступником. — Что ты, антиквариат. Конкретнее не скажу, но это очень ценная для него вещица, и он заплатит за неё хорошую цену. — Антонио одним глотком осушил свой эспрессо. — Неужели, что-то украденное у него большевиками? — С нотками негодования в голосе спросил Юрий. — Не так быстро. — Власонс принялся за второй круассан. — Вы ведь будете на выставке? — Будем. А ты что там забыл? — Да так, на людей посмотреть, себя показать. Где мне вас встретить? Нужно место подальше от посторонних ушей. — Уточнил Антонио, отряхивая руки от крошек. — Я буду выступать, так что тебе нужно будет зайти в зал «Плейель» с заднего входа. Встретимся в гримёрке с моим именем. — Не глядя на собеседника, ответил Юрий. — Выступление в восемь часов, так что приходи пораньше, к половине восьмого. — А меня точно пропустят? — Наивно поинтересовался Антонио. — Скажешь, что ты Власонс и пропустят. Я попрошу. — Чудно! — Антонио засверкал от радости. — Что же, мне пора. Увидимся вечером! — Антонио натянул шляпу и откланялся.   Юрию оставалось лишь гадать, что же у него на уме.  *** В концертном зале «Плейель» царило оживление. Пушкинская выставка, устроенная русскими эмигрантами, имела у парижской публики огромный успех. Она напоминала о былом величии, о жизни Империи до краха — и была устроена самым роскошным образом. Концертный зал сиял убранством. Выставка была наполнена разнообразными предметами быта эпохи великого русского поэта, которые эмигранты собирали по крупицам. Издания Пушкина на разных языках. Чтецы и певцы, музыканты и оркестранты, артисты балета — все они были очень именитыми профессионалами, распахивающими двери для публики в своё прекрасное прошлое, которое уже невозможно было вернуть.   Юрий был в своей маленькой гримёрке и готовился к выступлению. Он медленно ходил по по кругу, читая вслух, местами пропевая, тексты романсов, которые собирался исполнять. Эта привычка осталась у него со времён театра Мэддисона, когда он был не уверен в своём произношении и зубрил, и оттачивал произношение до последнего. Он снова споёт на русском. Волнение окатывало его холодной волной, доводящей до паники. Он был уже не столь уверен в своём произношении. Ему постоянно казалось, что те или иные звуки он произносит не то на английский, не то на французский манер. Забавно, что ему так долго пришлось избавляться от своего русского акцента и с таким рвением вытравливать его из своей речи, что теперь он упорно не возвращался, несмотря на все старания актёра. Юрий злился и раз за разом повторял текст, вспоминая, как он должен звучать. В отчаянии, он сел на диван и закрыл лицо руками. «‎Не стоило соглашаться выступать. Я же всё же в основном актёр, а не певец». — Подумал он и откинулся на спинку.   Его взгляд бесцельно блуждал по комнате, пока не наткнулся на вазу с ярко-красными цветами гибискуса, стоящую на столике. Юрий улыбнулся. Он вспомнил, как Анри, заядлый любитель чая, пытался сделать из этого цветка каркаде, пока они были на Багамах. Он в итоге жутко горчил, и как объяснили им потом местные жители, сушить его нужно было дольше. Анри потом ещё долго деликатно плевался в платочек, пытаясь забыть этот вкус.   Воспоминание о Багамских островах притянуло к себе ещё одно. Из внутреннего кармана пиджака Юрий достал бумажник, а из него — небольшой светло-жёлтый конверт. Юрий развернул его и поднёс крошечный листок к лицу и ощутил тонкий, едва уже уловимый аромат мускусных духов с тонкими нотами лайма. Юрий аккуратно отодвинул записку подальше от лица, боясь, как бы упавшая слезинка не размазала тонких линий почерка с завитушками. Почерка, который до боли был знаком.   «Дорогой Ю! Знаю, ты просил не писать. Но я не получал от тебя вестей уже довольно давно и не знаю, где тебя искать. Пожалуйста, отзовись. С любовью, твой А. М.»   На его удивление, слезинка не капнула. Время действительно обладало исцеляющим действием, ведь раньше, ему стоило лишь увидеть этот жёлтый конвертик, надушенный фирменным парфюмом Анри Моторса, слёзы сразу начинали струиться из глаз.   Он вспомнил, как этот конверт оказался в его руках. Неожиданно, внезапно, когда Юрию уже казалось, что всё, что было связанно с Анри уже случилось и больше никогда не вернётся, сколько бы он не надеялся. Это случилось в начале марта, после суда, где выясняли подробности убийства Космо Гридса и степень причастности к этому событию самого актёра. В день, когда его оправдали и признали, что случившееся было самообороной, на выходе из суда к нему подошёл детектив в чёрном пальто. Это был тот самый детектив, который искал Юрия по заданию Космо. Хованский не был уверен в честности его намерений. Хоть он и дал показания в пользу актёра, была вероятность, что сделал он это только ради того, чтобы с ним расправиться. Поэтому Юрий был на взводе, когда детектив подошёл к нему держа руку в кармане. Но тот лишь достал белый бумажный пакет и протянул его актёру. — «Это предназначалось вам». — Сказал он. — «Я нашёл это в вашем доме, на подушке вашей кровати. Думаю, человек, который его оставил, многим рисковал и хотел бы, чтобы оно оказалось у вас». Затем он развернулся и ушёл, не дожидаясь, пока Юрий его вскроет.   И вот сейчас Юрий сидел и вновь смотрел на эту небольшую записку на голубой бумаге. Она была короткой, и всё же, сколько она в себе несла. Юрий знал, как тяжело для Анри было писать кратко, и понимал, что Моторс специально так написал, чтобы выдать как можно меньше деталей в случае обнаружения этого письма. А как он не побоялся пробраться в дом, за которым наблюдал Космо? Все эти вопросы остались без ответа, но Юрий знал одно. До последней минуты Анри думал о нём и любил совершенно искренне и преданно. И если бы Юрий тогда не побоялся, если бы только сделал своё подсудное дело раньше…   Тут уже по щеке действительно покатилась слеза. Сколько было ошибок совершено, которые мучали его и не давали спать по ночам. При воспоминании о Космо Юрий подскочил на ноги и заметался по гримёрной, словно раненый зверь. В голове всё плыло. Все ужасы последних лет словно смешались воедино и снова стали реальными. Вот он снова в квартире у Стефана и видит полыхающее пламя из окна. Он снова в кабинете у себя дома и Космо отвешивает ему звонкую пощёчину. Вот он около машины, а Мэри Шаттер пытается защитить его от приближающего Гридса. Он снова на том проклятом заводе и Космо сидит на потрёпанном диване напротив, и уверяет, что теперь они никогда не расстанутся… В висках стучало. Что-то царапало горло актёра и ему не хватало воздуха так, что хотелось разорвать свои лёгкие. Сердце бешено колотилось. Подступала тошнота. Страх накатывал всё сильнее, от него было не убежать и не скрыться. Теперь они уже никогда не расстанутся. Никогда.   Юрий сжался в клубок на полу. Его трясло, а образы мелькали перед ним как в калейдоскопе, сменяясь всё быстрее и складываясь в причудливые картинки, и Юрий уже не мог разобрать, лицо ли Космо он видит перед собой, Анри, Мэри или Обломсона. Хованскому хотелось кричать, но ни звука не вылетало из его рта. Пугающие глаза, сверкающие лезвия, тёмные комнаты и золотые маски — одно видение сменяло другое с пугающей быстротой. Юрий закрыл руками глаза, чтобы не видеть.   Всё закончилось так же быстро, как и началось. Страх немного отступил и Юрий обнаружил, что лежит на полу. Пытаясь справиться с дрожью, он медленно поднялся на ноги и взглянул на себя в зеркало — бледный, с расширенными зрачками и взъерошенными волосами. Сердце уже не отбивало ритм так бешено, дыхание постепенно восстанавливалось. Трясущейся рукой, Юрий налил из графина воды в стакан и жадно осушил до дна. В изнеможении, он прилёг на диван и закрыл глаза.   Выступать не хотелось. Хотелось только лежать на этом диване и провалиться в сон без мыслей и эмоций. Он старался думать о хорошем. Но много ли хорошего было в его жизни? В отчаянии, он открыл глаза и вновь уставился на кроваво-красные цветы гибискуса на столе. Он попытался вспомнить Багамы, но красный цвет притягивал и другие воспоминания — о кинжале, крови на руках, о последнем вздохе Космо.   Нет. Он не может позволить себе вновь провалиться в эту пучину. Актёр резко встал и от этого закружилась голова, но Юрий не обратил внимания на это. Он схватил с дивана листы с текстами песен. Он не даст Космо такого удовольствия. Не позволит ему больше хоть как-то влиять на свою жизнь. Он принял решение и выступит на этой выставке, чего бы это ему ни стоило и как бы не было тяжело. Буквы скакали перед глазами, но Юрий и не нуждался в напечатанных словах. Он знал их наизусть. Неуверенно, дрожащим голосом он начал пропевать свою песню. Слова словно окутывали его бронёй и придавали ему сил. Его голос креп, и вместе с громкостью росла и его уверенность. Актёр растворялся в песне, в этих прекрасных словах, чьё звучание успокаивало его. К концу он взял самую высокую ноту и долго её держал, а затем отбросил от себя и бумагу. Он оборвал пение и в изнеможении опустился на стул у гримировального столика. Теперь он был готов.   Юрий снова налил себе воды и посмотрел на часы. Время ещё есть и чтобы переодеться и чтобы нанести грим. Гримёрша как раз должна была подойти с минуты на минуту. Юрий мысленно порадовался, что успел прийти в себя до визитов гостей.   Грим как раз уже был наложен, и Юрий успел переодеться в прекрасный фрак от французского портного, брюки с лампасами, белоснежную выглаженную рубашку и чёрный галстук-бабочку. Гримёрша пригладила волосы Юрия бриолином, и от былой взлохмоченности не осталось и следа. Юрий сверкал в своём великолепии, румяный, без мешков под глазами и в великолепном костюме.   Как раз в тот момент, когда девушка налаживала последние штрихи на причёске Хованского, в дверь постучали.   — Войдите! — Отозвался актёр.   В комнату вошёл Власонс, всё в той же шубе из светлого песца, которую он небрежно вручил в руки своего помощника и попросил его выйти за дверь.   — Мадемуазель. — В первую очередь Антонио поцеловал руку гримёрше. — Юрий! Как я рад тебя видеть. Прекрасно выглядишь, просто прекрасно. — Благодарю. — Юрий кивнул гримёрше в знак того, что она может идти. — Налить тебе выпить? — Буду благодарен. — Отозвался Антонио, присаживаясь в кресло.   Юрий налил два бокала коньяка из графина и подал один гостю.   — А где же мсье Лифарь? — Не стал тянуть время Антонио. — Будет чуть позже, не переживай. Он обещал зайти, да и всегда заглядывает перед выступлением к артистам. — Он сегодня не танцует? — Уточнил Власонс. — Нет, иначе стал бы я тебя звать? — Раздражённо ответил Юрий. — Если я сказал, что он придёт, он точно придёт. — Что же, хорошо. — Власонс сделал глоток коньяка.   Юрий обратил внимание на чемоданчик возле его ног.   — Что это там у тебя? — Уточнил Хованский. — Это то, что я намереваюсь предложить мсье Сержу. — Мне не покажешь? — Покажу, когда придёт мсье Лифарь. Где он? Тебе уже скоро выступать. — Антонио нервно посмотрел на часы. — Скоро будет. — Ты предупреждал о моём визите? — Подозрительно спросил Власонс. — Я сказал, что буду не один. — Уклончиво ответил Юрий. — Так может он решил, что я какой-то безумный фанат, на которого ему и двух минут будет жалко потратить? — Раздражённо отозвался Антонио. — А ты распоряжений не давал, как тебя представить. — Огрызнулся актёр в ответ.   Антонио насупился, но ничего не ответил. Несколько минут они сидели молча, пока Власонс беспокойно ёрзал в кресле, поглядывая на часы.   Наконец в дверь постучали, и после разрешения войти в дверях возникла фигура темноволосого мужчины. Он вошёл и Антонио просиял — это был долгожданный Серж Лифарь. Он был известным танцором и хореографом, но что ещё более важно — большим любителем старины и коллекционером вещей, связанных с Пушкиным. Именно он организовал эту выставку.   Серж вошёл в гримёрную и пожал руку Юрию. Его жесты были отточены и плавны, а держался он так красиво и грациозно, что даже Антонио залюбовался.   — Серж, позволь тебе представить моего приятеля из Чикаго, Антонио Власонса. — Произнёс по-французски Юрий, обращаясь к танцору. — Меня зовут Серж Лифарь. Очень рад. — Поприветствовал танцор Антонио и они обменялись рукопожатиями.   Антонио весь просиял.   — Я бесконечно восхищаюсь вашим талантом и вашим рвением по сохранению культуры России в эти непростые времена. — Елейно улыбнулся Власонс. — Выставка просто великолепна! — Благодарю вас. — Серж кивнул Антонио и повернулся к Юрию. — Ты готов к выступлению? — Готов. — Ответил Хованский. — Вот только мистер Власон что-то хотел предложить.   Власонс неодобрительно покачал головой и издал нервный смешок.   — Ну что ты, Юрий, говоришь так, будто я коммивояжёр какой-то. Я пришёл с деловым предложением к заинтересованному, как я надеюсь, человеку. Мсье Лифарь, у меня для вас есть очень интересная вещица.   Антонио поднял чемодан, открыл его и протянул Сержу в руки.   В чемоданчике, оббитом изнутри чёрным бархатом, лежал закреплённый на резинках кремово-белый нож для разрезания бумаги из слоновой кости, местами потёртый и потемневший. Он был исполнен довольно просто, но в то же время со вкусом — рукоять украшала изящная резьба в цветочных мотивах.   — И что же это? — Уточнил Хованский, заглядывая в чемодан из-за спины танцора. — Это нож для писем вашего дорогого поэта, Александра Сергеевича Пушкина! — Сияя от гордости ответил Антонио. — Вот как. — Хмыкнул Хованский и посмотрел на Сергея, которого вещица явно заинтересовала. — И как он оказался у тебя? — Его вывезли из России, в Варшаву давным-давно. Сестра Пушкина по имени Ольга, которой нож остался после смерти брата, жила там, как вы знаете. После возвращения в Петербург нож остался у дочери Ольги, Надежды, которая вышла замуж за варшавского купца по фамилии Пане. Потом нож попал в руки дочери Надежды, по имени Александра, которая переехала с ним из Варшавы в Турин, где я и имел честь с ней познакомиться. Они с мужем-фармацевтом живут довольно скромно, и когда я узнал, что у неё есть в семье такая реликвия, предложил им хорошую цену за этот нож. У меня и письмо есть, писанное по-русски, от Александры, в котором она подтверждает изложенные мной факты. — Могу я увидеть письмо? — Спросил Серж. Антонио кивнул, достал из внутреннего кармана шубы листок бумаги и протянул его Лифарю. Тот принялся внимательно читать его, поднеся ближе к свету электрической лампы. Юрий из-за его спины тоже заглянул в письмо. Оно действительно было написано на русском языке и подозрений не вызывало — все имена были написаны как принято, с отчествами, знаки препинания были на месте и ошибок не было. История ножа была задокументирована в подробностях: кто, когда и при каких обстоятельствах подарил его и кому. Не придерёшься.   Когда мужчины закончили читать, Серж нерешительно остался стоять с листом бумаги в руках. Власонс не оставил это без внимания: — Ну же, мсье Лифарь. Хоть в руках его подержите, посмотрите. Он ведь действительно старый. Сами в этом убедитесь, когда он окажется у вас в руках. — С этими словами он осторожно освободил нож и передал его в протянутую руку Сержа.   Тот осматривал его с благоговейным трепетом, и всё же тень сомнения ещё оставалась на его лице.   — У вас же уже есть пистолет Пушкина, верно? — Вкрадчиво спросил Антонио. — Почему бы вам не пополнить коллекцию ещё и этим замечательным ножом? Представьте, публика придёт в восторг, что на этой чудесной выставке случилось ещё одно чудо, и предмет, принадлежавший гению, окажется в руках человека, который с таким благородством сохраняет о нём память.   Серж молча смотрел то в письмо, то на нож, словно пытаясь найти не то отличия, не то сходство между ними.   — Но если вы не заинтересованы. — Власонс заговорил уже более деловито. — Я всегда могу отправиться на выставку в Сорбонну, и предложить его советским дипломатам и историкам. Уверен, Советский Союз будет счастлив заполучить такую ценную реликвию в Москву.   Сержу это явно не понравилось. Он схватил нож покрепче, словно не собирался уже никому его отдавать. Власонс нашёл его болевую точку.   — И сколько вы хотите за этот экземпляр? — Спросил Лифарь.   Власонс уже собирался было что-то ответить, но ему не дал это сделать Юрий Хованский, подавший голос: — Нисколько. Потому что это жалкая подделка. Антонио и Серж удивлённо посмотрели на актёра.   — Какие ваши доказательства, господин Хованский? — Прищурившись, прошипел Антонио. — Примерно такие же, как и у тебя. Мои воспоминания. — Какие воспоминания? — Спросил Серж. — Действительно, какие ещё воспоминания? Здесь целый документ! — Антонио указал на листок в руках Лифаря. — А такие. Мой отец знал настоящего владельца ножа Пушкина. Им был писатель Иван Леонтьев, который к концу жизни Пушкина боготворил и получил нож от внучатого племянника Александра Сергеевича. Он всем об этом хвастался. И на приёмах всем показывал. — Ну и что? — Спросил Власонс. — Может, Александра перепутала детали, но это не отменяет подлинность ножа.   Юрий усмехнулся.   — Ещё как отменяет. Отец упоминал как-то, что посчитал реликвию испорченной. Когда отец узнал, что мы с ребятами уже в эмиграции решили поставить одну из пьес Леонтьева, он припомнил об этом. Сказал, что нож был исписан чернилами и обгрызен. — Обгрызен? — Уточнил Лифарь. — Да вроде говорят, самим Пушкиным. — Хованский подошёл к Сержу и нежно взял нож из его руки, что не могло остаться незамеченным для Антонио. — Этот нож конечно со сколами, но не обгрызен. Да и надписей на нём нет.   Юрий вытащил из руки Сержа ещё и письмо, обернул в него нож и швырнул Антонио.   — А теперь забирай свою подделку и уходи. Попробуй предложить Советам, посмотрим, что они тебе на это скажут.   Антонио позеленел от злости, но всё же попытался взять себя в руки и предпринял последнюю попытку: — Мсье Лифарь, вы совершаете ошибку! — Воззвал он к танцору. — Вы будете жалеть об этом всю жизнь. Я бы мог организовать для вас встречу с Александрой, которая бы вам всё подтвердила. — Спасибо, поездка в Турин пока не входила в мои планы, я там уже бывал много раз. — Покачал головой Лифарь. — Я оставляю вам визитку. — Антонио вытащил её из бумажника и протянул Сержу. — Если передумаете, я несколько дней ещё буду в городе.   Юрий выхватил визитку из его руки и разорвал в клочья. Серж одобрительно усмехнулся. Антонио разве что не зарычал от ярости, но вновь смог себя контролировать и погрозил Юрию пальцем с кривой натянутой ухмылкой.   — Ох, Юрий-Юрий, ты всё такой же импульсивный. Знаю, у кого нахватался. — Он показал на Юрия пальцем и обратился к танцору. — Осторожнее с этим молодым человеком, мсье Лифарь. Этот человек способен творить очень коварные вещи с теми любовниками, которые ему разонравились.   Он положил нож аккуратно в чемоданчик, и туда же засунул письмо. Надев шляпу Антонио кивнул собравшимся и вышел за дверь.   Оставшись вдвоём, Серж благодарно посмотрел на Юрия и всплеснул руками: — Спасибо тебе. Я ведь ему поверил. — Он говорил на русском и звучал взволнованно. — Ты обратил внимание, как хорошо написано письмо? — Обратил. — По-русски ответил Хованский. — Только сложно ли сейчас найти в трущобах Парижа бедствующего, но образованного русского человека, который за франк напишет какую угодно расписку. — Тут ты прав. — Кивнул Серж и как будто загрустил. — Жаль теперь расставаться с мыслью о ноже, ведь он был так близко. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Спасибо что спас меня от этой покупки. — Не за что. Я же знаю, что когда речь заходит о Пушкине, ты становишься немного наивным. — Улыбнулся Юрий танцору. — Брось, я правда знаю эту историю. Настоящий нож, вероятно, остался в Музее Пушкина. — Кстати, чего я о тебе не знаю? — Лифарь глядел Юрию прямо в глаза с неподдельным интересом. — Да так, небольшая история из моего прошлого. — Отмахнулся Юрий. — Расскажешь после. — Серж посмотрел на часы и направился к двери. — Я пойду занимать место в зрительном зале. Твой выход через 10 минут. Ни пуха, ни пера! — К чёрту! — Ответил Юрий.   Конферансье объявил выступление, и когда Юрий вышел на ярко освещённую сцену, разговоры и аплодисменты в зале стихли. Было немного непривычно выходить на сцену без образа, таким, какой он есть. Но сегодня Юрий должен был выступить без театральной маски. Он должен был петь от самого себя.   Юрий подошёл к очаровательной ярко-рыжей пианистке, ждавшей его сигнала. Хованский оглядел её прекрасное аристократическое лицо и эти белоснежные тонкие руки и подумал, что она чертовски хороша. Он оказался на пару шагов ближе к ней и подмигнул: — Ну что, Мария, сыграем? Девушка кивнула и взяла первый аккорд вступления. Юрий уже стоял у микрофона. Его сердце стучало медленно, словно в такт музыке, льющейся из клавиш фортепиано. И пускай софиты огораживали его от мира он знал, что он не один, и что ему есть ещё, что сказать этому миру. И никакой Космо или Гэлэкси его больше не заткнёт. Набрав в грудь побольше воздуха, он медленно начал свою песню, которую зрители, наверное, трактовали по-своему, но для Юрия существовала своя трактовка: — Художник-варвар кистью сонной Картину гения чернит И свой рисунок беззаконный Над ней бессмысленно чертит. Но краски чуждые, с летами, Спадают ветхой чешуей; Созданье гения пред нами Выходит с прежней красотой. Так исчезают заблужденья С измученной души моей, И возникают в ней виденья Первоначальных, чистых дней.