Предзнаменования

ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК ХОРАЙЗЕНА, 15:20       Хмуривший брови в мучительных раздумьях Хью сидел напротив Скалли, упираясь локтями в стол и держа пальцы сцепленными на уровне рта.              Они были одни в тускло освещенном прохладном помещении полицейского участка; за окном вновь начался дождь – еще более ожесточенный, чем ранее, из-за сдачи этим утром своих позиций в небе солнцу. Ранее в этом здании располагалась школа, так что на одной стене до сих пор сохранилась зеленая доска, а у них над головами висела покосившаяся выгоревшая пыльная черно-белая фотография Трумана. Тео отсутствовал, преследуя какого-то злонамеренного ребенка с баллончиком с краской. Перед уходом он оставил Скалли набор ключей и инструкции по управлению капризной кофе-машиной. Не то чтобы последнее было ей сильно нужно с учетом кофеина, уже курсирующего по ее кровеносной системе, или прилива вызванного гневом адреналина, всегда возникавшего после перебранки с Малдером.              Скалли обхватила себя руками в попытке согреться, позволяя преподнесенным ею новостям дойти до сознания своего собеседника.              – Вы уверены? – тихим неуверенным голосом спросил Хью. – Уверены, что она была беременна?              – Да. Мне жаль, – сдержанно ответила она. Тело Анны или то, что от него осталось, все еще лежало в соседнем помещении в холодильнике, упакованное, словно компост, в биологически безопасный мешок. Может, все дело было в кошмаре или в том, что это вполне могло стать ее последним расследованием… но это повлияло на нее сильнее, чем она ожидала. Как и совершеннейшая жестокость произошедшего, невозможность привести похожее на груду сырого мяса из плоти и кожи тело в некое подобие порядка, чтобы хотя бы попытаться понять, что случилось той ночью.              Из того немногого, что ей удалось установить, следовало, что раны на останках Анны гипотетически могли быть нанесены когтями и клювами. Но она все еще не готова была признать, что стая ворон способна совершить подобное. Это было слишком невероятно, слишком экстраординарно, чтобы в это поверить.              Она подумала о бледном лице Анны, изуродованном почти до неузнаваемости, холодном и безжизненном на хирургическом столе под ней, ранее видавшем лишь больных собак или овец.              А над ней бледное лицо Анны в ночи – кричащее, искаженное мукой, распадающееся на части.              В тяжелом процессе изучения останков она едва не пропустила комочек мягких тоненьких костей, маленькой грудной клетки, осколков миниатюрного черепа. Анна должна была знать.              Она поежилась, изгоняя этот образ из памяти.              – Мистер Дейли… – Сидевший напротив нее мужчина был застывшим, отрешенным, совершенно неотзывчивым. Скалли осмотрела его – его понурые плечи, его трехдневную бороду и темные круги под глазами – и преисполнилась жалости к нему. Казалось просто непостижимым, что она сочла его таким нервирующим при их последней встрече. Она мягко коснулась его руки. – Хью…              Он смахнул ее руку, сдавленно всхлипнув, и опустил глаза.              – Пожалуйста, не заставляйте меня на нее смотреть. Я этого не вынесу, – сказал он, и глубина его отчаяния еще сильнее расположила Скалли к нему.              При виде того, как он пытается взять себя в руки – пытается совладать с демоном собственной скорби, что-то внутри нее смягчилось. Она ничего не могла с этим поделать – никогда не могла. Живя в семье со стойким, не привыкшим выражать свои эмоции отцом, она с трудом выносила вид взрослых плачущих мужчин.              – Хью… вам не нужно смотреть на тело Анны. Вам не обязательно ее видеть. Тео, Рианнон, Мэрион… они уже провели опознание. – Он судорожно втянул воздух и выдохнул. – Но если вы можете сообщить о причине – любой причине – по которой Анна не стала делиться с вами новостью о своей беременности… нам нужно знать. Мне нужно знать.              – Эм… – Он медленно покачал головой. – Я не знаю, почему Анна стала бы держать это в тайне. Правда не знаю. Мы не… пытались забеременеть или что-то в этом роде, но и не… я хочу сказать, мы были женаты. Мы не… предохранялись.              Он вытер глаза и опустил руки ладонями вниз на столешницу, глубоко дыша.              – Мисс Скалли… Агент Скалли. Вчера… на ферме. Я повел себя как придурок. Невыносимый придурок. Я был просто раздавлен с тех пор, как Анна… – Он тряхнул головой. – Простите меня. Прошу вас.              Она прикусила губу.              – Вы были в крайне стрессовой ситуации.              – Мне не следовало разговаривать с вами в подобной неуважительной манере… простите меня. Вы здесь, чтобы помочь мне.              Скалли почти бессознательно положила одну руку рядом с руками Хью. У него были натруженные ладони фермера, покрытые шрамами, мозолистые, крепкие, и она обнаружила, что любуется их очевидной мужественностью.              – Все нормально, – чуть помедлив, заверила его она и не покривила душой.              – Вы когда-нибудь… теряли кого-то? Я имею в виду схожим образом? Неожиданно? Трагически?              Скалли опустила взгляд на руки, а потом вновь перевела на его лицо.              Покрасневшие глаза Хью были прикованы к ее лицу, блестя от пролитых слез и лучась пониманием.              – Что произошло? – спросил он.              – Это долгая история, – тихо ответила она. – Вы бы мне не поверили.              – Я не был бы так в этом уверен, – едва ли не про себя сказал он. – Я видел достаточно невероятных вещей, мисс Скалли…              Она присмотрелась к нему, вбирая его безыскусную честность и ненаигранную поэтичность голоса, словно у принца-крестьянина из сказки.              – Эм… Дана, – мягко сказала она. – Зовите меня Даной.              – Дана, – повторил он. – Пожалуйста. Я не могу тут находиться. Не с… не с ней в соседней комнате. И мне чертовски нужно выпить кофе. «Полумесяц» всего в пятнадцати минутах к северу, могу я вас угостить? Это меньшее, что я могу сделать.              В этот момент ее телефон разразился трелью – резкой, неприятной, требовательной. Она убрала руку, покоившуюся на столе рядом с ладонями Хью, порылась в кармане в поисках завывающего куска пластика и, посмотрев на сидевшего напротив мужчину… оборвала звонок.              – Почему нет. Я бы тоже не отказалась от кофе. ОТЕЛЬ «БРЫКАЮЩАЯСЯ ЛОШАДЬ» 15:30       Остаток поездки обратно к Рианнон прошел в тишине, если не считать гнусавых напевов Нила Янга и отдаленных зловещих раскатов грома. Разум Малдера выписывал настоящие сальто. Он пытался было подмазаться к Мэрион с помощью нескольких осторожно заданных вопросов, но она была тиха и непоколебима, решительно настроена держать его в неизвестности, а он понимал, что давить на нее, пока не наступит подходящий для этого момент, не стоит.              «Брыкающаяся лошадь» гордо возвышалась над пшеницей и полевыми цветами, а раскинувшееся в отделении озеро блестело, словно серебряная монета. Малдер вырулил машину на подъездную дорожку и заглушил мотор. Мэрион мгновенно вырвала ключи из замка зажигания, распахнула пассажирскую дверцу и выбралась наружу. Он последовал за ней на крыльцо, где она отперла переднюю дверь дрожащими руками, пробормотала слова прощания и практически бегом вернулась к пикапу. Еще до того, как Малдер смог как-то привести мысли в порядок, машина ожила и помчалась прочь.              Он проводил ее взглядом, пока она не исчезла в полях, и только потом открыл входную дверь.              Внутри было темно из-за приближающейся грозы; слабый послеполуденный свет создавал вытянутые вдоль стен тени.              – Есть кто дома? – позвал он, снимая плащ и вешая его на старую медную вешалку. При звуке его голоса с вершины лестницы показалась длинная белая морда Гипатии, с низким скулением припустившей вниз, чтобы встретить его. Она вся извивалась от радости, утыкаясь мордой в его ладони, когда он опустился на колени, чтобы развязать шнурки. – Уйди, – сказал он, отмахиваясь от нее.              Когда он выпрямился и снял ботинки, небрежно бросив их у входа, то заметил листок бумаги на столе в прихожей – яркое пятно на фоне темного дерева. Малдер подобрал его и обнаружил, что это был старый чек на удобрения, на обратной стороне которого имелась записка, написанная незнакомыми крючковатыми каракулями, едва различимыми.              Фокс, Дана,       Если я не вернусь раньше вас, пожалуйста, будьте как дома.       Р.              Малдер смял записку и убрал во внутренний карман пиджака, заодно доставая из него телефон. Он нажал на кнопку 1 на быстром наборе и, пожевывая губу, принялся ожидать мягкий, прерываемый помехами голос Скалли на линии.              Один гудок, два, а потом резкий обрыв. Она, должно быть, все еще в участке.              Ему все это совсем не нравилось – лиса, Авель Штец, залитое слезами лицо Мэрион и ее вызванные паникой слова на шоссе. Скалли, на которую явно сильно подействовали результаты вскрытия, вероятнее всего до сих пор опрашивающая мужчину, в присутствии которого она чувствовала себя неуютно. Мужчину, которого, несмотря на отсутствие улик, указывающих на него, Малдер начал считать подозреваемым.              «Возьми себя в руки», – пожурил он ту часть своей натуры, что хотела устремиться к ней, найти ее и убедиться, что с ней все в порядке. Она была самой способной женщиной из всех, кого он знал, и рак этого не изменил.              Он сверился с часами и решил, что стоит перекусить. Гипатия потрусила за ним, когда он направился в кухню, где достал из чаши на столешнице апельсин. Зацепив шкурку ногтем, он в один прием содрал ее и принялся безуспешно искать мусорное ведро. Не найдя такового, Малдер швырнул кожуру в раковину. Собака все это время не спускала с него глаз.              – Что? – спросил он, на что она развернулась и направилась в оранжерею. Решив, что до возвращения Скалли ему все равно больше нечем заняться, Малдер последовал за ней.              Там было тихо, если не считать музыкального перестука дождя по изогнутому стеклу. Воздух был густым, насыщенным и живым, сладким и острым от распространявшегося по нему запаху трав и нектара. Малдер сделал глубокий, освежающий легкие вдох и потопал по прохладной плитке в одних носках, жуя дольки апельсина и осматривая разраставшуюся вокруг зелень. Рядом с розовым кустом в горшке толстая лоза почти созревших помидор устремлялась вверх по хлипкой подпорке. Ящик с розмарином пристроился у сеялки для шалфея.              Когда он наклонился, чтобы глубже вдохнуть его насыщенный запах, перед его глазами возник внезапный непрошеный образ его бабушки со стороны отца в саду Квоноконтог; ее колени запачканы землей, лицо спрятано в тени широкополой шляпы. Саманта бежит к ней, так что косички развеваются на ветру, с полураспустившимися пионами, спрятанными в нагрудном кармане ее комбинезона.              Он позволил себе погрузиться в воспоминание, оценивая его и грустно улыбаясь про себя, когда что-то на краю зрения привлекло его внимание.              Едва заметное движение в кухне, с трудом различимое краешком глаза. Он резко развернулся, но там никого не было. Его нервы напряглись. Собака продолжала смотреть на него теплым, уверенным взглядом.              Оглушающий раскат грома над головой испугал его, а в следующее мгновение полог дождя закрыл собой небо. Стряхнув с себя оцепенение, Малдер доел апельсин, облизал пальцы и вернулся на кухню.              Собака пошла следом, не сводя с него глаз.              Он прошел мимо барной стойки в гостиную, проводя рукой по теплой столешнице. Камин разевал свой пустой, холодный и темный рот. Без Рианнон дом, казалось, подзаряжался собственной энергией, и Малдер испытал неотступное ощущение того, что за ним наблюдают. Следят.              Неосвещенная комната отдыха была заставлена разномастной мебелью. Там имелся и мягкий диван с цветастой обивкой с множеством расшитых бисером подушек, и деревянное кресло-качалка, пристроившееся в углу со сваленными на нем покрывалами, и викторианский маленький диван на двоих, впихнутый под покрытым кружевной занавеской окном. Малдер заметил винтажную стеклянную лампу и, включив ее, подошел к уставленной книгами стене.              Он внимательно изучил ассортимент, остро осознавая прикованный к нему взгляд Гипатии, пристроившейся на диване. Устаревшие книги по ветеринарии перемежались фотоальбомами в кожаных переплетах и томами стихов. Сборники Шекспира были аккуратно составлены в ряд, втиснутые между «Интервью с вампиром» и «Шестью столпами самооценки». «1984», «История О», «Джейн Эйр». Малдер прищурился, пытаясь понять эклектичные пристрастия Рианнон в области литературы.              Он взял с полки толстый фотоальбом и открыл его, пристроив в изгибе локтя. Страницы были черными, старомодными, и фотографии держались на месте маленькими витиеватыми медными уголками. Его взгляд задержался на выцветшем снимке маленькой веснушчатой девочки лет девяти, улыбавшейся в солнечном свете. Ее волосы образовывали буйное облако цвета апельсинового варенья вокруг ее головы, и у нее недоставало переднего зуба. Соседняя фотография изображала женщину, присевшую, чтобы подхватить ее, и, исходя из поразительного сходства, Малдер сделал вывод о том, что это Рианнон и ее мать. Он принялся листать страницы, смотря на то, как Рианнон взрослеет.              Вот Рианнон в качестве долговязого подростка, сидящая на перилах крыльца и болтающая костлявыми ногами. Рианнон верхом на лошади, цеплявшаяся руками за ее гриву, без седла и без обуви. Пышно разодетая Рианнон на пути на выпускной вместе с молодым светловолосым сияющим парнем, поддерживающим ее за локоть. Первый мужчина, которого Малдер видел за весь альбом. Он выглядел знакомым, и, всмотревшись в его лицо, Малдер осознал, что это Тео – мускулистый спортсмен рядом с хрупкой Рианнон. Малдер вспомнил взгляд, которым они обменялись за ужином прошлым вечером.              Непостоянные отношения, возможно? Развод? Безнадежно и мучительно влюблены, но так и не нашли в себе достаточно храбрости, чтобы заставить эти отношения работать?              Поморщившись, Малдер убрал альбом на место и взялся за следующий. К первой странице был прикреплен пожелтевший некролог.              Моргана Элизабет Бишоп       Моргана Элизабет Бишоп, 53 года,       Из Хорайзена, штата Монтана,       неожиданно покинула эту бренную землю в четверг в своем       доме. Практикующая повитуха в течение 30 лет,       она была горячо любима и       уважаема жителями       округа Гласьер, многим из которых       она помогла появиться на свет.       Рожденная в 1932 году у покойной Агнес Бишоп       Моргана провела свою жизнь в служении       общине Хорайзена.       У Морганы осталась дочь, Рианнон Бишоп. Поминальная       служба состоит в 19:00 в       воскресенье в историческом поместье       «Брыкающаяся лошадь».              Снимок над ним демонстрировал женщину, выглядевшую более пожилой версией Рианнон, с большим количеством морщин и впалыми щеками. 1932 год… 53 года… некролог, вероятно, выпустили где-то в 1985-м. Рианнон тогда, скорее всего, было тридцать с небольшим. Малдер перевернул страницу и с удивлением увидел прыжок во времени.              Мэрион на пике своих шестнадцати лет, уже высокая, стояла со скрещенными руками на крыльце «Брыкающейся лошади». Ее улыбка была натянутой и осторожной. Надпись, сделанная белым мелом поперек фотографии, сообщала о том, что это 1991 год. Малдер провел пальцем по краю страницы, заинтригованный, и продолжил листать.              Гипатия в виде щенка, ее длинный нос свисал с плеча Мэрион, когда та целовала ее в ухо. Длинная коса Мэрион, достигающая ее поясницы. Любительский снимок Мэрион и Тео, моющих посуду в раковине. Казавшаяся печальной Рианнон, открывающая подарок на Рождество перед зажженной елкой.              А потом появилась Анна. Она позировала на крыльце с подросшей собакой, по-подростковому пухленькая и чрезвычайно веснушчатая. Анна и Мэрион в амбаре. Анна и Мэрион, смеющиеся и позирующие перед Chevy Мэрион. Анна в траве, спящая, с книгой, скрывающей ее лицо, и Гипатией, свернувшаяся рядом и уткнувшаяся мордой ей в бедро.              Малдер перевернул очередную страницу и обнаружил, что она пуста. Ни снимков Мэрион на выпускном в полицейской академии или в униформе, чего можно было бы ожидать от гордого приемного родителя. Ни снимков свадьбы Хью и Анны. Ни одной фотографии Хью в принципе. Добрая треть альбома осталась незаполненной.              Ветер ударил в стекло, и по спине Малдера пробежал холодок.              Он вдруг осознал, что бессознательно напевал что-то, и замолчал.              Море…              Но тут он снова это услышал – тихий тонкий голосок где-то на периферии его слуха. Но нет, он не то чтобы слышал его… скорее ощущал, почти мог разобрать мотив.              …не справиться мне…              Он тряхнул головой, чтобы рассеять наваждение. Вероятно, дело в дожде, громе, ветре. Вновь обратив все внимание на альбом, он внимательнее рассмотрел последний снимок Анны, ища тени хаоса, какие-нибудь намеки.              Краем глаза он заметил какую-то вспышку света и резко посмотрел вверх. Он замер, внезапно ощутив свое ускоренное сердцебиение и то, что волоски на его руках встали дыбом. Лежавшая на диване Гипатия прижала уши и заскулила. Там никого не было. Он велел себе успокоиться. У него просто нервы сдают. Разыгралось воображение.              Или нет?              – … Анна? – срывающимся голосом позвал он, мысленно обращаясь к изученному им фольклору и внимательно оглядываясь по сторонам. Он задержал дыхание, ощущая, как желудок скручивается в тугой узел. Жилища могут хранить воспоминания, энергетические подписи. Духи повторяют свои земные тропы, бродя по коридорам и моя посуду. Духи просят о помощи, об упокоении.              Он в последний раз глянул на фотографию и вновь заметил в углу комнаты нечто – не вполне тень, свет или мерцание, а сочетание всего перечисленного. Когда он прямо посмотрел на непонятное явление, оно исчезло. Гипатия заскулила. У него начало покалывать кожу.              Он медленно убрал фотоальбом и двинулся к тому месту, в котором увидел свечение.              – Анна, вы здесь? – Проблеск движения в коридоре, ведущий его наружу и наверх. Он последовал за ним, скрипя старыми половицами.              За окном усилился дождь, стуча сильнее и быстрее – в такт его сердцебиению.              Он медленно поднялся по лестнице под взглядами женщин семейства Бишоп – лишенных отцов, братьев, сыновей. Он начал подозревать, что дело тут было вовсе не в дизайнерском выборе.              Краем глаза он заметил, что мерцание как будто бы скользнуло в комнату Скалли. Он пошел следом, инстинктивно кладя руку на боковую кобуру. Кровать, на которой они смеялись прошлой ночью, была смятой, что показалось ему странным. Скалли обычно была аккуратна до абсурда. Неважно, каким дешевым оказывался мотель, в котором они останавливались, она полностью распаковывала чемодан, развешивала одежду и застилала постель до того, как до нее могла добраться горничная.              Гипатия беспокойно заскулила позади него, и он развернулся к ней лицом. Она скребла лапой по порогу, но не последовала за ним, прижимая подрагивающие уши к голове.              Малдер еще раз оглядел комнату. В приливе виноватого любопытства он открыл верхний ящик прикроватного столика. Там лежали сложенные пижамы Скалли, пара нераспакованных колготок, косметичка, черный дневник и запасная обойма. Он коснулся дневника кончиками пальцев, словно в попытке впитать ее мысли посредством прикосновения к предмету, в который она их излила.              И тут снова возникла эта дымка, заметная лишь краем глаза. Он захлопнул ящик и двинулся следом, медленно и осторожно идя по коридору мимо крошечной ванной комнаты, мимо лиц умерших к основанию винтовой лестницы, ведущей в башню. Он помедлил всего секунду, а потом принялся карабкаться вверх, чувствуя, как безотчетное ощущение страха все сильнее и сильнее жжет ему грудь.              Гипатия следовала за ним по пятам, пытаясь преградить ему путь и скуля. А потом вдруг ее поведение изменилось, и она низко и настойчиво зарычала. Малдер обернулся к ней. Она открыла пасть, обнажив длинные белые зубы и приняв напряженную боевую стойку. Он задержал на ней взгляд, положил руку на оружие и продолжил путь.              Наверху имелась дверь. Малдер попробовал повернуть ручку свободной рукой, но она оказалась заперта. Гипатия рычала и скулила, но не приближалась. Малдер принялся рыться в кармане в поисках своего набора взломщика и когда уже собирался его достать, внизу ступеней раздался голос:       – Фокс.              Малдер удивленно дернулся, едва не уронив пистолет. Рианнон стояла, скрестив руки на груди, у основания лестницы. Собака спряталась за ней.              – Эта дверь закрыта не без причины, – ледяным голосом заявила она, наполнив его стыдом и подозрением. – Это мой дом. Пожалуйста, уважайте мое личное пространство.              Малдер кивнул и натянуто улыбнулся.              – Дурная привычка, простите.              Рианнон ушла, и, вернувшись в свою комнату, он сразу же попытался вновь дозвониться до Скалли. Звонок оборвался. Он с силой швырнул телефон на кровать и полез в сумку за ноутбуком.              Что-то тут было не так.