БруПро сборник

      Бруно со стуком отложил ручку, покачал головой из стороны в сторону, чтобы немного размять затекшую после нескольких часов работы шею. Вообще, в «Пассионе» не существовало понятия обеденного перерыва — можешь устраивать себе перекуры хоть каждые пять минут, можешь впахивать не подымая головы, лишь бы ты был эффективен и приносил пользу организации. Обычно Бруно предпочитал второй вариант, но сейчас он понимал, что ему просто необходимо ненадолго отвлечься и немного расслабиться — мысли в голове путались, сосредоточиться на документах получалось с трудом. Сцепив лежащие на столе руки в замок, Бруно задумчиво взглянул на часы, которые показывали всего лишь половину одиннадцатого утра. «Что-то быстро я сегодня утомился», — ухмыльнулся он про себя, хоть и прекрасно знал, что это вовсе не удивительно, если принять во внимание тот факт, что той ночью им с Прошутто было не до сна. Нахлынувшие воспоминания словно дорогой скотч согревали нутро, растекались по жилам, будоражили. Бруно прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся своим мыслям. Почувствовав, как кожа покрывается мурашками, он чуть слышно вздохнул. Щебетание воробьев, устроившихся на ветвях раскидистого клёна, что уже много лет рос под окнами штаба организации, заглушил звучный скрип ножек кресла о деревянные половицы: Бруно поднялся из-за своего рабочего стола, быстрым решительным шагом подошел к двери и запер ее изнутри, задвинув защёлку. Вернувшись к столу, Бруно легонько провел самыми кончиками пальцев по его лакированной дубовой поверхности, прежде чем опуститься обратно в кресло. Он немного посидел откинув голову на мягкую спинку, еще раз обдумывая свою затею, и все-таки достал из кармана пиджака сотовый телефон. Дисплей мобильника приветливо загорелся зеленым, оповестив о разблокировке, и Бруно набрал номер, который давно уже знал наизусть. — Алло? — голос Прошутто на том конце линии звучал вполне себе бодро, хотя и немного хрипловато, и нельзя было сказать наверняка, была эта легкая хрипотца следствием прошлой ночи или недавнего пробуждения. — Прошутто, доброе утро, — Бруно затараторил в трубку совершенно будничным тоном, будто позвонил поболтать о погоде, о политике и не забыть справиться о здоровье соседки по лестничной площадке сеньоры Моретти, — надеюсь, я не разбудил тебя. У меня выдалась свободная минутка, и я здесь совсем один… — тут его голос стал немного тише, а темп речи — размереннее, — Не помнишь, что мы там ночью делали? У меня что-то совсем память отшибло, расскажи мне, пожалуйста, все в подробностях…       Бруно прекрасно знал, что Прошутто не ответит ему. Он никогда не отвечал на его откровенно провокационные вопросы, но Бруно было также прекрасно известно, что это заводит его. Он обожал шептать на ухо Прошутто разные непристойности, описывать, что он бы хотел с ним сделать, и наблюдать за реакцией. Да, Прошутто никогда не отвечал вербально, но тело всегда говорило за него, и Бруно в совершенстве овладел навыком понимания этого языка. Более того, Бруно научился распознавать реакции Прошутто по его дыханию, что было его единственным источником информации в данный момент. Чуткий слух не подвел его и в этот раз. — Только не вздумай солгать мне, будто не помнишь! То, как ты дышишь… Ты не можешь не помнить… — Бруно переложил телефон в левую руку, — Знаешь, я прямо здесь чувствую, как покраснело твое ухо, я чувствую его тепло… Хотел бы я охладить его, проведя по нему своим языком, — правая рука Бруно скрылась под столом.       Ладонь накрыла пах, на котором уже заметно натянулась дорогая белая ткань штанов, и слегка потерла. Бруно старался дышать ровно, но с каждой секундой становилось все тяжелее сохранять иллюзию спокойствия, хотя он и не то чтобы сильно старался. — Мне послышалось, или это звякнула пряжка твоего ремешка? Жаль, не мои пальцы этому поспособствовали, — Бруно закусил губу, шумно вздохнул, расстегнув ширинку и снова проведя ладонью по своему уже свободному члену, и продолжил, — кстати, хочешь, расскажу, чем они заняты в данный момент? Мне кажется, я до сих пор чувствую тепло твоих рук там, я будто прикасаюсь к тебе через себя…       Бруно сделал еще несколько движений ладонью и негромко застонал, но от его слуха все еще не мог укрыться ни один звук. — Прошутто, ты сейчас что, облизнул руку? Дева Мария, да возьми ты смазку в тумбочке, не стесняйся! Или ты сейчас думаешь о том, как мои пальцы давят на твой язык? Или не пальцы?       Бруно знал его как облупленного, и от этого Прошутто стало немного не по себе, но в то же время это было так невыносимо горячо, что-то на грани вуайеризма. Когда эта мысль промелькнула в голове Прошутто, он поставил телефон на громкую связь, положил на кровать и лег рядом, прикрыв глаза. Он увидел Бруно, но не где-то там, на работе, сидящего за столом со спущенными штанами, а здесь. Он здесь, в этой самой комнате. Он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрит на него, извивающегося на кровати. Смотрит пристально, исподлобья, соединив перед собой кончики пальцев и упершись локтями в подлокотники. Внимательно наблюдает за каждым движением ладони Прошутто: как она покрывается смазкой, опускается и накрывает член. Одновременно с этим пальцы его другой руки скрываются во рту, за этим Бруно также очень сосредоточенно следит. Из-за разыгравшегося воображения Прошутто издает первый тихий стон, что, разумеется, не укрылось от кошачьего слуха Бруно, который все ещё оставался на связи. — Что я только что услышал? Ты заскулил? Скажешь, мне показалось? Не ври мне, я же узнаю, тебе прекрасно известно, что я сразу распознаю ложь, — голос Бруно стал заметно ниже, его дыхание стало сбивчивым, — я думаю о твоём рте. Хочу его, хочу тебя… Пожалуйста, добавь ещё один палец, если ты ещё не. Ага, слышу. Молодец, ты очень хорошо справляешься. Ахх… Да… Твой язык… Я хочу, чтобы ты работал им громче, дави на свой язык сильнее… Хоро- ох… Очень хорошо, да… Вот так…       Прошутто зажмурился и ускорил движение своих пальцев на члене. Бруно по ту сторону телефонной линии сделал ровно то же самое. — Как думаешь, как бы твой рот принял мои пальцы? Как глубоко мог бы ты их взять? Что ты об этом думаешь? Можешь не отвечать, твое дыхание говорит, что эта идея тебе по нраву. А хочешь почувствовать своими руками тепло моего рта? Я понимаю, ты думаешь, что знаешь все о нем, но поверь мне, мы ещё столького не пробовали… Ну-ну, переведи дыхание, я не хочу, чтобы ты задохнулся до того, как я приду домой.       Прошутто действительно почувствовал, что воздуха стало не хватать, и вынул пальцы изо рта, продолжая толкаться в другую руку. В уголках губ собралась слюна. Она медленно стекала с его подбородка, когда он застонал, запрокинув голову. — Прошутто, я знаю, ты очень стараешься для меня, я тоже очень по тебе скучаю, я бы хотел сейчас погладить тебя, посмотреть на тебя, какой ты краси- ох… — Бруно обвел большим пальцем головку члена, из-за чего его дыхание сбилось окончательно и он больше не мог говорить связно, его голос дрожал, в словах больше не было никакой осознанности, остались только эмоции и трепет, — красивый, ты красивый, ты очень красивый, я это слышу… Слышу тебя…       Казалось, что неаполитанское солнце сошло с ума и температура внутри кабинета подскочила разом на полтора десятка градусов. Лоб Бруно покрылся испариной, а губы покраснели и припухли от покусываний. Его рука чуть сильнее сжала пульсирующий член, отчего Бруно вскрикнул и выгнулся в спине. — Хочу твои руки… На себе… Я скучаю, Прошутто, слышишь?.. Ох… Так тебя хочу…       Левая, теперь уже свободная рука Прошутто опустилась ему на грудь. Он провел ею вдоль своего торса, лишь немного не дойдя до паха, которым была занята его права ладонь, и обратно. Как обычно прохладные пальцы коснулись твердого соска и сжали его, что заставило Прошутто зашипеть, резко выдохнув через зубы. Разумеется, Бруно это услышал, чего сам Прошутто, собственно, и добивался. Он не любил говорить во время секса, и в этом состояло их главное различие, но Прошутто никогда не обманывал Бруно и всегда заботился о том, чтобы у него не сложилось превратного представления о вызванных его действиями реакциях и эмоциях. — Ого, Прошутто, какой ты… громкий… и это все для меня… нгх… я- ох… Я польщён…       Бруно вздрогнул, услышав, как влажные звуки, доносившиеся из трубки, немного приглушило шипение. Он подумал о том, что Прошутто, должно быть, обнажил свои зубы, выдыхая через них. Бруно любил зубы Прошутто, любил этот неправильный прикус, любил проводить по ним языком во время поцелуя, любил эту редкую улыбку, которой тот так стеснялся, любил то совершенно особенное ощущение, когда Прошутто легко проводил выступающим клычком по головке его члена, отсасывая ему, медленно, тягуче и аккуратно. Прошутто зачастую бывал довольно груб в постели, что, в общем-то, минусом не было, но если он делал минет, то действовал максимально осторожно, выражая всю свою нежность и заботу, будто Бруно был сделан как минимум из хрусталя, и этот контраст каждый раз заставлял его сердце трепетать от избытка чувств. — Прошутто, ты знаешь… Твои руки… Я… Я мог бы… По памяти… Нарисовать каждую родинку… На твоих… блять… руках… Я помню каждую венку… Хочу поцеловать… Поцеловать… Каждую поцеловать…       Прикрыв глаза, Бруно подумал об узких ладонях Прошутто, о венах, голубеющих под полупрозрачной кожей, о том, как он проводит своими влажными губами вдоль одной из них. Фантазия была настолько яркой, что член в руке Бруно дернулся, а сам он судорожно вдохнул. — На… Ах! На твоей левой… Руке… Девять ро-… нгх… Девять родинок… Вместе с плечом… На правой… На… Правой… Одиннадцать…       Даже сам Прошутто никогда не считал бесчисленные родинки, которыми его бледное тело было усыпано, кажется, с самого рождения, а если и считал из какого-то праздного интереса, то давно уже успел позабыть, сколько их там на той или иной части тела в самом деле есть. А Бруно знает? Он обращал внимание на подобные вещи? Он правда придавал значение столь непримечательным, как считал сам Прошутто, деталям? Прошутто даже не помнил, чтобы Бруно когда-то сам нарочно их считал. Значит, он делал это скрытно? Просто смотрел на него, внимательно водя глазами по его телу, подмечая для себя каждую родинку, каждый шрам, всё, что делало Прошутто уникальным… и любовался этим? Находил в этих крошечных следах пережитого опыта что-то милое? Привлекательное? И он вспоминал об этом… сейчас, в такой ситуации? Думал о нём и представлял его тело во всех подробностях, которые уже успел изучить… Прошутто даже не знал, что чувствовал по этому поводу. Вероятно, он был приятно удивлен или даже откровенно смущен тем, что ему оказывают столько внимания даже в, казалось бы, самых незначительных вещах, и сейчас, на данный момент, это не могло не возбуждать его еще сильнее, приближая оргазм. — Прошутто… Ты… Ты же слышишь… Как тяжело мне… Говорить… Тяжело… Это ты… Думаю о… О тебе… Хочу те-… Хочу тебя…       Сделав еще несколько быстрых движений ладонью, Бруно протяжно застонал и наклонился вперед, оперевшись локтем руки, в которой лежал телефон, о поверхность стола и кончая в другую. Все еще тяжело дыша, он выпрямился, не отнимая телефон от уха, и его правая рука наконец поднялась, оказавшись перед лицом. — Спасибо, Прошутто, я услышал достаточно, — в осипшем голосе Бруно слышалась усмешка, — теперь слушать будешь преимущественно ты, — после секундной тишины из динамика телефона Прошутто начали доноситься влажные звуки, вполне себе характерные для рта, по очереди вбирающего в себя пальцы, и языка, облизывающего ладонь.       Картина, на которой Бруно слизывал сперму со своей руки, настолько живо встала перед глазами Прошутто, что его дыхание мгновенно стало беспорядочным, а сердце, казалось, вот-вот пробьет грудную клетку изнутри. Оргазм накрыл его с такой силой, что ему померещилось на какой-то миг, что он теряет сознание.       Снова обретя способность мыслить и немного отдышавшись, Прошутто повернул голову обратно и нашёл взглядом телефон. Он все так же лежал на простыни, а из его динамика лился мягкий смех Бруно. — Ты не представляешь, как бы мне сейчас хотелось поцеловать тебя такого, но, увы, придется подождать до вечера, — тон Бруно выровнялся, снова стал спокойным и будто бы даже деловым, — Давай, до связи! Приходи в себя!       Бруно нажал на кнопку окончания вызова и отложил телефон на край стола. Откинувшись на спинку кресла, он удовлетворенно вздохнул и застегнул ширинку на штанах, затянул потуже ремень. Он не сомневался, что теперь-то рабочий день будет максимально продуктивным и иначе быть попросту не может.