Lee Summer

— Готов запачкать тапочки? К чему сейчас Тэён по-настоящему готов, так это к тому, чтобы запачкать собственный кулак о чужие губы — нежные, хитрые, растянутые в бесстыжей улыбке. Правая рука самопроизвольно сжимается в кулак, и, чтобы собеседник, продолжающий совсем открыто буравить его насквозь — взгляд во взгляд — не заметил слабости, Тэён зажимает кулак меж сведённых в напряжении колен. Сжимает сильно, до хруста в суставах. Больно. Отпустило. Желание размазать бесстыжую улыбку по бесстыжему лицу никуда не делось, но теперь Тэён над ним волен. Вернув контроль над эмоциями, остаётся вернуть и контроль над ситуацией. Нельзя поддаваться — ведь он только этого и ждёт. "Ли-сонсенним, Вы крутой". Не важно, кому принадлежали слова. Кем бы он ни был, мальчик из толпы, Тэён не должен его подвести. — Ваааааа! — проносится по залу, и оба взгляда, оторвавшись друг от друга, устремляются к сцене. Это парни, завершая свой танец, перешли к выполнению совсем уж немыслимых трюков. Тэён ничего не смыслит в хореографии, но на этот раз он готов признать — его ребята постарались на славу. Все эти акробатические кульбиты — опасно, смело и зрелищно, чёрт побери! Финальным финтом персиковолосый Чэнлэ делает сальто назад, а Марк Ли приземляется на шпагат... Тэён с трудом давит зарождающийся в груди вздох восхищения. Оглядываясь на соседа по лавочке, он видит его таким, каким видел уже однажды — там, у пруда. Тэн серьёзен абсолютно — ни тени улыбки, ни намёка на игру. Недвижимые брови на ровном лбу, замершие в прямой линии губы... Тэёну странно его таким наблюдать. Но ему нравится — причём настолько, что он решает дать игре продолжение: — Молодцы мои ребята, да? Тэн поворачивается не сразу. Сперва даже кажется, что он не расслышал — но только кажется. Просто очень умело изображает глухоту и немоту. Пока он с упрямством барана продолжает таращиться на опустевшую уже сцену, на его лице не дёрнулся ни единый мускул. Его выдают зрачки. В косых оранжевых лучах садящегося солнца они расплываются по тёмным радужкам, как нефтяное пятно по морской глади. Эти глаза — две катастрофы. И Тэён решает: раз уж успех его пацанов Тэна каким-то образом трогает, то и он не против тронуть его поплотнее: — Горжусь ими. — Угу... — Тэн наконец отмирает — видимо до него доходит, что продолжать пялиться на пустую сцену, игнорируя реплики соседа, которого сам же минуту назад небезуспешно прессовал — убогая стратегия. — Да, хороши, ничего не скажешь. Подросли. Правда, в прошлом году я им танец поинтереснее поставил... Ах, ну конечно — ведь идеальный вожатый на то и идеальный, чтобы уметь всё. Эта игра Тэёну по нраву. — Постой, что? Ты? — Конечно. Но должен признать — твоя постановка тоже неплоха. — Тэн с размаху лупит коллегу по плечу, в жесте показного одобрения вымещая всё своё с таким трудом спрятанное за фасадом идеального наставника раздражение. — Моей постановки здесь нет. — Тэён понятия не имеет, куда заведёт игра. И он такой не один — Тэн тоже растерян и на этот раз даже не пытается этого скрыть. — А кто тогда... им танцы ставил? — Никто. Они сами. Публика разражается оглушительными овациями — на сцену взбираются ребята одного из средних отрядов. Кажется, они будут петь, по крайней мере шебуршение Ли-Твайс у пульта и раздача нескольких микрофонов о том свидетельствует. Гул вокруг проникает в голову, заползая в уши неосязаемыми червяками и заполняя собой весь мозг. Тэён невольно встряхивает объёмной шевелюрой — сбрасывает с себя шум всеобщего веселья, как наваждение, и вновь оказывается в вакууме, который делит на двоих. — Ты врёшь. Сами по себе, без моего... Без управления они ни на что не способны. — Тэн закусывает нижнюю губу — наказание себе самому за то, что проболтался. Если б не опасность потерять лицо окончательно, он бы и насквозь её прокусил. — Как видишь. На сцене они без тебя прекрасно справляются. А на площадке с ними справляюсь я, так что можешь быть уверен... — Не раскатывай губу, милашка. Думаешь, я не видел твоих лазутчиков? Я понимаю — ты новенький, ты боишься... Поэтому мне не жалко и впредь делать вид, будто не замечаю шпионажа. Какая разница. Как бы ты ни старался копировать мои методики, копия никогда не будет лучше оригинала... — Июньские игры начинаются через неделю. Тогда и увидим, кто на что способен. Тэн не отвечает. Он опускает ресницы и слегка клонит голову в соглашательском жесте. Вызов брошен — вызов принят: игра переходит в горячую фазу. Тэён, не стесняясь, разглядывает растерянный блеск в тёмных очах, лёгкое подрагивание как будто бы снова растянувшихся в улыбке победителя губ, сцепленные в замок пальцы. И думает, что самая настоящая опасность — она именно такая: прячущаяся во взмахах трогательных ресниц, в кротких вздохах. Самая настоящая опасность не выглядит, как опасность. Песня заканчивается — зал подпевает, потому что когда это "Spring Day", нельзя не подпевать. Тэён, может быть, тоже подпел бы, если б сознательно не отгородился от происходящего, сжав свой микрокосмос до тесного пространства на краю лавочки. Пожалуй, в амфитеатре их сейчас всего двое таких — неподпевающхих. Выжав из себя очередную волну оваций, публика готова встречать следующий номер, и сцену оккупирует пятый отряд. Тэён выпускает на волю лёгкий выдох — он заинтригован, он ждёт чего-то особенного. Ожидания его не подводят: под руководством своего идеального наставника отряд подготовил для зрителей комедийные сценки, сосредоточенные в основном на пародировании наиболее приметных личностей лагеря. Под жестокий, но не бесталанный обстрел попадают все. Например Джису, по версии юных артистов (версии, вложенной в их выступление известно кем), целыми днями в своём стерильном белом домике только и занята что покраской ногтей да просмотром дорам. Сценка, призванная высмеять труд лагерных охранников, включает в себя... пустоту. В буквальном смысле: на несколько секунд зрители могут наблюдать пустую сцену, пока пацан, отвечающий за объявление номеров, ещё раз не поясняет, что вниманию уважаемой публики только что была представлена интерлюдия под названием "Из жизни охраны LY-17". Далее достаётся сестричкам: по версии сценариста, перед каждым новым свиданием они меняются друг с другом парнями — конечно, сами парни никаких подмен не замечают. Хорошо, что личности несчастных простофиль представлены абстрактно, а то это бы уже попахивало разглашением деталей личной жизни. Но сценарист-постановщик не так прост. Его ребята и собственного наставника прокатывают с ветерком — тот в их сценке на всех, включая своих же воспитанников, вынужден смотреть снизу вверх, отчего к концу дня у него побаливает шея, и перед сном он растирает её, недовольно постанывая. Сюжет не лишён смысла, хоть и утрирован: Тэн действительно не великан, но вовсе и не такой коротышка, каким его изображают. Отличная уловка — очевидное преувеличение нивелирует разумные акценты. В финале сценки добродушная Джису, роль которой досталась тощему парню в нечёсаном парике и достигающей колен белой рубашке-оверсайз, подаёт вожатому Тэну стакан молока, а дитёнок, исполняющий роль вожатого, деловито отказывается от предложенного, с серьёзным видом декларируя: "Сколько ни пей молока, всё равно не вырастешь. Но как хорошо, что в человеке главное не рост, а обаяние". Умно́. Тэён действительно удивлён, он с ноткой восхищения, умело запрятанного за неосевшей ещё на дно души неприязнью, косится на коллегу. А тот — на него. Подмигивает. Чёрт — ну есть ли хоть что-нибудь в этом мире, способное выбить его из колеи... надолго? "О-ба-я-ни-е", — слетает с игривой улыбки по слогам. Однако потешанием над своим вожатым ребята не ограничиваются — завершающей сценкой номера служит сценка про... вожатого шестого отряда. Вот, паренёк в зачёсанном в разные стороны красном парике, пытается разнять потасовку, устроенную его подопечными — рьяно ругается, карикатурно машет руками — всё зря: для подопечных он — пустое место. Следом идёт эпизод из столовой: паренёк в красном парике мечется между столиками, не находя свободного места, пока не опрокидывает на себя содержимое подноса. И снова утрированное преувеличение — оно как дисклэймер на ютубе: "Данный ролик создан исключительно в развлекательных целях, он не призван кого-либо оскорбить и бла-бла-бла"... В итоге мальчишка, на чей парик, должно быть, извели весь запас красной гуаши из подсобки сестричек Ли, с наигранной радостью поднимает над головой картонный кубок с нарисованной сверху яркой цифрой "6". С одной стороны, это номер вверенного ему отряда, а с другой... Последнее из имеющихся мест в рейтинговой таблице старшей лиги. Зал провожает юных артистов жиденькими хлопками, а Тэён уже не замечает ничего вокруг — он горит так, что даже спустившейся над лагерем ночи не стереть краску с его щёк. — Ты сам сценарий писал? — шепчет он соседу, чьё плохо скрываемое ликование белыми вспышками полуулыбки мелькает меж неплотно сомкнутых губ. — Я, в отличие от некоторых, не такой лентяй, поэтому да — номер своим ребятам ставил сам. Понравилось? — Угу, талантливо вышло. — Я старался. К отдельным эпизодом подошёл с особой любовью. Рад, что ты оценил. Тэён отводит взгляд от собеседника, упирая его в носки всё ещё белых кед. Он не видит, но знает — на него сейчас смотрят. Вытерпеть обстрел взглядов, сидя на лавке в центре амфитеатра, оказывается куда сложнее, чем тогда — стоя на сцене. Он точно знает — и другие вожатые, и его собственные воспитанники, и медсестричка, да и вообще... все смотрят на него. Поэтому он собирает остатки воли по всему телу и концентрирует их во рту. Мусолит и наконец решается выплюнуть — отправить в мир лучезарную улыбку. Свою самую шикарную улыбку. Задранный вверх подбородок уже не позволяет скрываться от людей, и первый, кто попадается Тэёну на глаза — это Марк. Марк серьёзен, насколько вообще может быть серьёзен подросток в разгар всеобщего торжества. Он даже почти угрюм. Перехватив взгляд наставника, он едва заметно кивает, и Тэён кивает в ответ. Что это было? Он не знает. Но так было надо — определённо, ибо получив обратную связь, Марк будто обмякает — напряжённые плечи поникают, скулы перестают казаться такими уж острыми, а губы — тонкими. Приходит время вновь обратиться к сцене, ведь финальным номером мероприятия заявлен фокус Джемина, и тут уже Тэён готов рвать свои алые вихры с корнями — ведь он совсем не знает, чего ждать. Он думал, концерт по случаю открытия смены — это рутина для галочки. А оказалось — это вегетарианская версия мясорубки. Он сжимает кулаки — на этот раз, не пряча их меж коленей. Всё, что ему остаётся — это уповать на персиковолосого, ибо тот, сам о том не подозревая, сейчас держит в своих руках репутацию наставника. Триумф или провал — чем бы дело ни закончилось, пожинать плоды его самодеятельности придётся именно Ли-сонсенниму. Ну а сам Джемин, облачённый в будничный спортивный костюм, уже шепчет что-то Лили (кажется, это она), та понятливо кивает и приносит из-за кулис верёвку. — Нам нужна помощь из зала, — объявляет она, потряхивая над головой необычным реквизитом. — Нужен ассистент, который умеет вязать крепкие узлы. Чтобы избежать обвинений в подтасовках, помощь от шестого отряда не принимается. Можно подумать, Джемин рассчитывал на помощь шестого отряда — Тэён невольно ухмыляется, сбрасывая толику напряжения едва слышным смешком. Когда же на сцену выходит вожатый Джено, становится совсем не по себе. Джемин послушно вытягивается в струнку, прижимая руки к лампасам алых штанов. Джено неуверенно, но деловито, приступает к связыванию. — Вот чёрт, а это страшно! Если б не нормы профессиональной этики, я бы заподозрил этих двоих в тайных пристрастиях... — Тэн, как ни в чём ни бывало, жмётся к соседу — так доверительно, так плотно, что Тэён может чувствовать жар его кожи и её вибрацию. Тэн дрожит. — Я бы сказал, возбуждающе, но нет — всё же пугающе, — в очередной раз перехватив ход его мыслей, поясняет Тэн. Ничуть не смущаясь, жмётся ещё плотнее, разогревая тесную близость. — Знаешь, я начинаю верить, что ты и впрямь не имеешь отношения к их постановкам. Потому что до такого уж ты бы точно не додумался! Вожатый Джено заканчивает свои манипуляции. Верёвка скреплена тугими узлами на щиколотках, под коленями, на поясе, обхватывает оба запястья путанными петлями. Свободна только шея — хотя он и её порывался обмотать, но ведущая жестом упредила его порыв, за что Тэён ей в самом деле благодарен. Джемин снова ей что-то шепчет, и она даёт отмашку сестре, которая появляется из-за кулис с большим цифровым таймером — такие используются командами на тренировках. — На Джемин утверждает, что полностью освободится от пут за... девяносто секунд! Давайте все вместе поддержим нашего юного иллюзиониста... — Так не честно! — Это выкрик из зала. Выкрик самого Марка Ли. — Нам мало его утверждений. Давайте определимся с условиями — если и впрямь освободится, мы все ему похлопаем, а если нет... Он должен быть наказан! За обманутые ожидания! — Мелкий сучёныш. — Тэён аж встрепенулся, расслышав злобное шипение где-то у своего плеча — Тэн уже почти устроил на нём свою голову, так он близко. — Как был говнюком, так и остался. Даже недельное дежурство его ничему не научило. Сочувствую тебе — иметь под боком такое недоразумение... — Тэн ласково поглаживает Тэёна по коленке, отчего та дёргается, как на сеансе у невролога. — Спасибо, Марк. Мы рады, что наше мероприятие так тепло встречается, — перебивает выскочку Лиан (кажется, это она). — Давайте поддержим Джемина, невзирая на возможный исход. Ведь мы здесь все собрались приятно провести время, не так ли? Всё внимание на часы... Тэён обещает себе, что при возможности расцелует её. Их обеих, чтоб наверняка не промазать. Так грамотно нивелировать потенциально скандальную ситуацию... А с Марком он поговорит — причём серьёзно. Но потом. Потому что ведущая с помпой жмёт на кнопку, и обратный отсчёт начинается. На полторы минуты публика перестаёт дышать. Джемин, неуклюже раскачавшись, приземляется на задницу и приступает к манипуляциям, уже находясь в горизонтальном положении. Он извивается, как уж пластилиновый, и к концу первой полуминутки высвобождает левую руку, делая натяжение верёвки вокруг груди слабее. Однако на то, чтобы разделаться с петлёй на правой, требуется больше усилий — по неведомой причине, каждым движением "фокусник" лишь туже её затягивает, и Джемин на время замирает, будто думая — хотя кто бы стал тратить время на раздумья в такой ситуации? Публика замирает вместе с ним. Через пару секунд он перекатывается на живот и, повертевшись ещё немного, высвобождает и правую руку. Цифры на часах неумолимо сменяют друг друга — секунды тают, и вместе с ними тает надежда доброжелателей. Итоговую полуминутку Джемин тратит на то, чтобы скинуть верёвку с корпуса, спустив её до щиколоток, однако ноги путаются в ослабевших петлях, зрители нервно ёрзают на своих местах, выпучив глаза и пооткрывав рты, одна из ведущих даже театрально хватается за сердце... Верёвка летит прочь лишь за пару секунд до финального сигнала таймера. — Это невероятно! На Джемин — талантливый иллюзионист! Поаплодируем ему! — Обе сестрички разве что не прыгают от радости. Похоже, за фокус мелкого они переживали больше, чем за свои жизни — аж раскраснелись. Джемин сдержанно кланяется и совсем не сдержанно отряхивается — не стесняясь никого, сгоняет изящными ладошками невидимые соринки сперва с синтетического облачения, затем — с растрёпанных волос. Когда сёстры уже готовы спровадить его в зал, объявить окончание концерта и переход к следующей части мероприятия, а именно — к праздничному ужину, он вдруг бережно заимствует из рук одной из них микрофон и произносит: — Ли-сонсенним, спасибо Вам за поддержку в подготовке номера. Вы — лучший наставник, который у нас когда-либо был! Тэёну кажется, его укусили в шею. — А говорил, не помогал. Не знал, что ты такой врунишка... — Тэн притворяется, будто колкая реплика персиковолосого к нему самому не имеет никакого отношения. — Впрочем, так даже лучше. По крайней мере, теперь я знаю, что ты отнюдь не так скучен, как кажешься. А, городской мальчик? Сколько ещё у тебя секретов? Тэён не отвечает — ему сейчас не до игр. Он ума не может приложить, зачем Джемин такое ляпнул. Кажется, в очереди на серьёзный разговор — уже двое.

***

Впервые за смену ужин не только не проходит в обозначенное распорядком время, но и не проходит в столовой. Мясо и овощи, загодя замаринованные работниками кухни, вытаскивают на открытую поляну за сценой — там, на условно пустующем пятачке, пахнущем свежескошенной травой и ночными приключениями, уже выставили столы, в избытке нашедшиеся в одном из подсобных помещений из числа тех, над которыми сестрёнки Ли ведут дозор. Конечно, никаких стульев, скатертей или керамической посуды — несмотря на красочность, антураж происходящего меньше всего тянет на декорации к претенциозному музыкальному клипу. Столы уставлены бутылками с газировкой и вазочками со сладостями, фруктами и сэндвичами; в качестве столовых приборов — картонные тарелки со стаканчиками и деревянные палочки. Палочки пахнут сосной — будто деревья, из которых они сделаны, выросли в ближайшем лесу, хотя выросли они, скорее всего, в Сибири. Костёр, сооружённый чуть поодаль — в стороне как от поляны, так и от ближайших построек, вздымает в мрачное небо лоскуты огня. Красиво, жарко. Но мясо жарят конечно не в огне — ближе к столам разместились сразу две барбекю-станции. Тэён, добежав до отряда, урвал-таки минутку, чтобы умыться — водой соскоблить огонь со своих щёк и чужое дыхание, впитанное кожей. Голова гудит, как рой растревоженных ос, мысли жалят, и только обострившееся до невозможного чувство ответственности заставляет его спешно промакнуть лицо салфеткой, сделать несколько глубоких вдохов, накинуть поверх футболки чистую ветровку и поспешить обратно. Формула "пока мои чего не натворили" накрепко засела в его сознании. Заперев дом, он шурует через лагерь, ориентируясь на оранжевое зарево, у линии горизонта обманчиво равняющееся на верхушки деревьев. Ему всегда нравился дым — иначе бы он не начал курить сразу после того, как оставил сборную. Если верить статистике, большинство курильщиков становятся таковыми ещё в подростковом возрасте; случаи вовлечения в привычку зрелых людей единичны и, как правило, являются побочной практикой реабилитации после какого-либо сильного потрясения. Тэён привык думать о себе как о зрелом, но он пока не привык думать о себе как о курильщике. В своих глазах он всё ещё балуется. Проходя мимо амфитеатра, уже давно опустевшего, но не чистого — куча бумажек и упаковок от снэков валяются на земле как напоминание о том, что полчаса назад здесь обитало стадо подростков — он отвлекается на шебуршание в скрытых слепым пятном зарослях можжевельника. Оба фонаря по сторонам благополучно обделяют заросли, оставляя те за пределами своих световых кругов — будто нарочно, будто так и задумано. Тэён замирает — в шебуршании он различает знакомые голоса и... всхлипы. Мигом перейдя со скорого шага на почти балетный, крадущийся, он подбирается к кустам, чтобы бесшумно их обойти и заглянуть за — это волнительно, ведь он может увидеть то, что не должен, но необходимо, ведь за малолетних любителей шариться по кустам он головой отвечает. Увиденное обескураживает: Джисон — рослый, стройный, ловкий — рыдает чуть ли не в голосину, в то время как Марк и Чэнлэ неуклюже, похлопываниями по плечам и сумбурными междометиями, пытаются его приободрить. — Ну, и кто обидел нашего макне? — Тэён хотел бы появиться с большей претензией, а в итоге выдаёт что-то мамочкинское. Все трое таращатся на него в онемении — сюрприз удался, ничего не скажешь. Лишь Джисон продолжает шмыгать носом, утирая влагу с щёк и верхней губы рукавом рубашки. Он же и заговаривает первым: — Они... Они неправильно поступили, Ли-сонсенним... Так нечестно. — И вновь заходится бесконтрольными рыданиями, уткнув чумазую мордаху в раскрытые ладони. — Так обидно... Тэён понятия не имеет, как вести себя в подобных ситуациях. Тэён руководствуется наитием. Подходит ближе и прижимает к себе плаксу, утыкая того носом в своё плечо, которое за этот вечер и так уже многое повидало; позволяет мальчишеским слёзам привести новенькую футболку "BOSS" в нетоварный вид; жмёт его к себе — не сильно, ни в коем случае, но достаточно крепко, чтобы объятия оказались объятиями, а не галочкой на полях. Выжидает. Мгновения тянутся туго, безвкусно, почти мучительно — как изжёванная жвачка, которую просто некуда выплюнуть. Наконец мелкий успокаивается и обретает способность относительно членораздельно говорить. — Вы так стараетесь, Ли-сонсенним, а они... Они просто Вам завидуют! Поверх, нет, сбоку от высветленной макушки — мелкий ростом уже почти с тренера — Тэён доносит взгляд до двух других. Они понимают его безошибочно и тут же спешат с объяснениями: — Просто он расстроился из-за этой дурацкой сценки, вожатый, — деловито поясняет Марк и, переключаясь уже на макне, увещевает: — Не ссы, мелкий, мы сделаем их на играх. Хрен им, а не кубок. Джисон кивает в чужое плечо, всё ещё не решаясь оторвать зарёванную мордашку от тёплого, уютно пахнущего тренера. — Мы все расстроились, вожатый. Но Вы классно держитесь! Тэён кивает Чэнлэ — мол, всё ясно, спасибо за участие. И Марку тоже кивает — мол, с тобой мы ещё поговорим, засранец ты эдакий. Наконец отнимает от себя почти уже успокоившегося пацана и, прицельно глядя в припухшие, затянутые красной сеточкой глаза, шепчет: — Не расстраивайся, малыш. Смена длинная. И вообще, — шёпот сменяется твёрдостью полного голоса: — Марш на ужин! Почему это, когда все уже вовсю веселятся, я вас должен по кустам вылавливать? Не решаясь дальше испытывать терпение наставника, все трое срываются с места и бегут прочь, теряясь в доносимых от костра рваных отблесках. Оставшись один — так удобно, вне света, вне общества — Тэён переводит дыхание и тянется в карман за пачкой.

***

Притягательный аромат свежеприготовленного мяса с овощами сбивает с ног похлеще гоняющих по поляне юнцов — пара из них чуть не сносит Тэёна, пробегая мимо на всех скоростях и даже его не заметив. Как непривычно. На прежней работе ему частенько доводилось сопровождать господина Кима на официальных и полуофициальных мероприятиях. Там подавалась икра и шампанское. Там были люди в костюмах-гробах и платьях-футлярах. Там велись важные беседы ни о чём под тягостный аккомпанемент струнного квартета. Там никто не играл в догонялки, еду не раздавали на картонных тарелках, а беззастенчивый смех не лился со всех сторон. Там было скучно и безопасно — вот и вся разница. Прежде чем приступить к трапезе, Тэён решает убедиться, что все его подопечные в сборе. Уходит время, чтобы их отловить, ещё некоторое — чтобы скучковать. По головам он насчитывает их одиннадцать — не хватает персиковолосого Джемина, но вожатый не удивлён. После сегодняшнего представления он окончательно убедился: уж кто-кто, а Джемин не пропадёт. А в нежелании разделять компанию соратников по команде, совсем недавно требовавших для него чуть ли не публичной порки в случае неудачи с фокусом, он обвинять его не в праве. Мелкий Джисон уже не ревёт — возможность набрать в рот побольше колы и забрызгать ею друзей оказалась для макне слишком притягательной, и он не преминул ею воспользоваться, вместе с шипучими брызгами избавившись и от последних следов печали. Тэён на ребят не ругается: охота им потом выстаивать очередь в душ, дабы смыть с себя едкую сладкую плёнку, охота лишний раз тащить вещи в стирку — пожалуйста. Кто он такой, чтобы делать их жизнь проще? — Мир? Тот, от кого не скрыться, возникает под боком, протягивая руку. В руке — стаканчик. В стаканчике — что-то вроде коктейля, судя по запаху — ром с колой. Тэён не удивлён. Разглядывает уткнувшиеся ему чуть ли не в самый нос пальцы, сжимающие злосчастное пойло — мизинец карикатурно оттопырен. — Мирись-мирись-мирись... Да не бойся ты — я не кусаюсь! И перестань уже так таращиться на несчастный стакан — в нём не отрава. Просто у старины Яна завалялись некоторые запасы доминиканского, вот и... — Отвали, пожалуйста. Я занят. — Тэён пытается быть ровным. И у него получается. — Как знаешь. — Устав держать руку протянутой, Тэн подносит стакан с неизведанным пойлом к своим кошачьим губам и осушает его залпом. Значит, и впрямь не отрава. — Но насчёт мира, я это серьёзно. Согласен — переборщил с юмором. Мне действительно очень жаль. Рад, что ты не сильно расстроился. Ты меня простишь? Ведь простишь? — он канючит, как капризное дитя, отчего кровь в жилах Тэёна начинает нагреваться и безо всякого доминиканского. — Просто оставь меня в покое. Мне дела никакого нет до тебя и до всего, что ты творишь. Ладно? Какая удивительная ночь. Неделю назад Тэён плавился под этим взглядом. Отекал талым мороженым, сникал увядшим лютиком. Теперь же стоит, непреклонный, и давит, давит его, чужой взгляд — своим. Сверху вниз, как и заказывали. — Ну же, бука... Такой милашка. — Тэн дует щёки и отступает. И всё же взгляда не отводит. И Тэёну представляется, как после сеанса игры в гляделки вожатый Тэн обязательно потрёт затёкшую шею. Ха! — После отбоя приходи на КПП. Все там будут. Ты уже неделю с нами, а мы ещё толком и не отпраздновали твоё вливание в наши ряды. — Я не приду. Тэён мог бы сказать, что не хочет снова оставлять своих запертыми в доме без присмотра, тем более после агрессивного выпада Марка в сторону Джемина. Мог бы сказать, что устал, как сволочь, и грезит лишь о том, как бы выспаться. К тому же, всё это — правда. Но он ничего не объясняет. Он просто не придёт — его сло́ва должно быть достаточно. — Как знаешь... Но я буду скучать! Тэн наконец поворачивается к нему затылком и шагает прочь — как всегда пластично, почти вертляво и неизменно легко. Интересно, он вообще умеет нормально ходить? Убедившись, что разговор окончен, Тэён крепко жмурится — глаза устали не моргать, высохли, заслезились. Когда он вновь распахивает веки, перед ним плывут цветные круги — размывчатые, искажённые дымовой завесой, как помехами белого шума. Они стирают собою Тэна. Становится немного спокойнее.

***

Ужин — поистине королевский — затянулся почти до полуночи. Отдав детям ключ от дома и отправив их мыться перед припозднившимся отбоем, Тэён решает остаться, чтобы помочь другим вожатым убрать поляну. Сперва столы — изрядно заляпанные — дотаскивают до подсобки. Затем посудины из-под мяса и прочих продуктов относят в столовую. На Мария встречает посылочку тяжёлым вздохом. Конечно, картонные тарелки и деревянные палочки спасают экологию региона, но вот от необходимости чистить кастрюли и шампуры от жира, а стеклянные вазочки — от подтаявших сладостей и подкисших фруктов, работницу кухни никто не спасёт. — До завтрака управлюсь, — Мария то ли шутит, то ли нет. Тэёну её слова слышатся обвинением, хотя вряд ли она что-то такое имела в виду... В конце концов, за мытьё посуды ей платят. Чуть было не пожелав спокойной ночи, Тэён вовремя осекается и обходится кивком. Женщина провожает его добрым взглядом — взглядом матери, благословляющей на ратные подвиги. Тэён снова загоняется... Стряхивает наваждение и спешит в отряд. Нужно непременно поблагодарить остолопов за вечер. Потом — помыться. Запах вездесущего зазнайки, что знатно надышал сегодня своим вздёрнyтым носом в его плечо, словно въелся в ноздри. И не то чтобы так сильно хотелось его вытравить — просто надо, Тэён знает, что надо. Спать с ним нельзя, с этим запахом. А спать очень хочется... — Тэён-ши? Обязательно приходите на КПП! Вы сегодня знаменитость! Джису отлавливает его уже у входа в дом. Беззастенчиво хватает за рукав ветровки и смотрит в глаза так пристально... Точно: сегодня она — Человек-мотылёк. И кажется, у неё даже глаза светятся красным. — Я не могу, Джису. Слишком устал. — Ну что же Вы... Таких ночей, как эта, раз-два на всю смену и обчёлся. Отоспитесь ещё. Да и... ждут Вас все. Неудобно будет. Какой же это кошмар. Тэёну хочется стряхнуть её лапку со своего рукава, саму её отправить в свободный полёт, а себя, наконец, в душ, но он не может. Потому что она... Она умеет сделать так! — Ладно. Только ненадолго. Я правда очень устал. — Уиииии! — Она подпрыгивает на месте, будто вот-вот взлетит. — Тогда поскорее закрывайте своих — они и без Вас там разберутся, лишь бы все на месте были, а я здесь подожду. Что ж, накрылся его душ. И сон. И вера в себя. Хотя, чему удивляться — она уже столько раз умирала и воскресала за сегодняшний вечер, эта вера. Одним больше, одним меньше...

***

Дорога до КПП тянется, тянется — всё никак не закончится. Всему виной, конечно же, Джису. Она трещит без умолку, куда больше обычного. Тэён даже пытается незаметно принюхаться, но так и не улавливает алкогольных ноток в её дыхании. Откуда же этот необузданный энтузиазм, когда сам он чуть ли с ног не валится от вялой, обволакивающей и тело, и разум, усталости? Джису продолжает трещать, периодически останавливаясь, продолжает хватать его за рукав — в общем, ведёт себя слишком живо. Слишком. На скамье у одной из баскетбольных площадок им даже приходится присесть — ей непременно хочется поделиться с ним свежими фото с прошедшего праздника. Фото и вправду неплохие — пролистывая их одно за другим на экране чужого смартфона, Тэён имеет возможность увидеть яркие моменты торжества чужими глазами. — Скиньте мне их потом, ладно? А сейчас пойдёмте. Что-то мы задержались… Проходя мимо столовой, Тэён засматривается на жёлтые квадраты окон — в них мелькают тени. Если прислушаться, через приоткрытые форточки можно уловить стук посуды о дно мойки, шум воды, голоса́… Вдруг Тэёну кажется, что в одном из окон сверкнуло неожиданно яркое пятно — персиковое. На этот цвет у него уже рефлекс выработался. Оставив недоумевающую медсестричку позади, он подкрадывается к стеклу и, пригнувшись, заглядывает в заполненное электрическим светом помещение. Ни Чэнлэ, ни Джемина — конечно, откуда им там взяться. Они оба уже дрыхнут в своих комнатах — он лично запер их в доме, прежде чем отправиться на дурацкое афтерпати. Опять загоняется. — Ну, так мы идём? — окликивает его Джису. — Идём.

***

— А вот и виновник торжества! — Вожатый Кун встречает их у порога сторожки. По тому, как лихо его шатает, становится ясно: чтобы торжество шло своим чередом, виновник ему не очень-то и нужен. — Штрафнууууую! Тэён опомниться не успевает, как в его ладони возникает очередной пластиковый стаканчик. Пахнет знакомо — с "доминиканским" пойлом он уже сегодня встречался, хоть и не близко. Джису принимает такой же и, обвив чужую руку своей, призывает опрокинуть содержимое, не медля. — Чур, это просто так. Не на брудершафт. Не знаю кому как, а мне чертовски приятно сохранять нотку официоза в общении с Вами, Тэён-ши. Вы же не против? — Вовсе нет. Мне тоже приятно, — отвечает он, ничуть не покривив душой. Музыка в сторожке играет тихонько. На диване уже кто-то посапывает. Старина Ян рубится в видеоигры на рабочем компьютере — он слишком погружён в своё занятие, и творящееся вокруг его ни капли не интересует. Внутри отнюдь не многолюдно — как выяснилось, большинство участников сабантуя уже употребили, что хотели, и убрались восвояси — досыпать остаток ночи. Но, конечно же, не Тэн. — Вау, тебе всё-таки удалось его вытащить! Респект, сестричка. Он подмигивает Джису, тут же скашивая взгляд на приведённого ею гостя. — А ты ещё сомневался? Только вот губу не раскатывай, вожатый Тэн, на этот вечер Тэён-ши — мой. Тэён уже понял, что приходить сюда было плохой идеей. Ему бы возмутиться и свалить, но очередная порция пряного коктейля как-то сама собой появляется в руках и, не задержавшись там надолго, отправляется в пищевод. Греет приятно, не жжёт, не оставляет прогорклого спиртового привкуса на языке. — Это мы ещё посмотрим, — запоздало реагирует Тэн и, комично насупившись, удаляется восвояси. — Может, выйдем на свежий воздух? Здесь душно. — Не дожидаясь ответа, Джису подхватывает со стола початую бутылку рома и тянет Тэёна на выход. Там, куда она его приводит — за забором — необычно. Узкая дорога, а за ней — чёрный лес. Чистое небо смотрит на них тысячами звёздных глаз. Камеры внешнего наблюдения тоже смотрят, но старине Яну сейчас не до камер, так что можно считать, они совсем одни... — Вы ещё ни разу не выходили за периметр, верно? — Она наполняет стаканчики — на этот раз чистым доминиканским, без гадостной примеси коричневой газировки. Наверняка она знает, что был — ведь пруд не считается территорией лагеря, верно? Там его встретил Тэн. А Тэён уже давно усвоил, что у этих двоих нет секретов друг от друга, по крайней мере, касаемо его персоны. — Ммммм, — она с шумом втягивает остывший после жаркого летнего дня воздух. Здесь нет асфальта, пластика, электричества. Здесь пахнет землёй и листьями. — Подумать только, мы в какой-то паре метров от ограды, всё так... по-иному. Свобода. Вы чувствуете? И лес... Нет ничего таинственнее ночного леса, Вы не находите? Тэён находит. Мохнатые сосны перечёркивают такой близкий горизонт призрачными силуэтами — чернильно-чёрными, резкими. В детстве Тэён боялся больших деревьев, особенно хвойных. Однажды, гуляя с мамой в парке, он отбежал слишком далеко, погнавшись за шумным майским жуком — тот, как изящный дрон, уводил его своим петляющим жужжанием всё дальше от дорожки, пока наконец Тэён не потерял жука из вида, а себя не обнаружил под елью. Задрав голову, он обомлел от ужаса — дерево виделось ему живым. Оно, как спрут, вросший в землю — шевелило множеством мохнатых щупалец, и с каждым мгновением они становились всё ближе, всё теснее сжимали маленького потеряшку в кольцо своих хищных объятий. Тэён тогда зажмурился и закричал — он кричал долго и громко, пока мама не вырвала его из кошмара, снова уведя на чистую безопасную дорожку. Но сейчас он знает точно: деревьев не надо бояться. Бояться надо того, что за ними скрывается. — А ведь если я закурю, это будет даже легально, — думает он вслух. В мгновенной вспышке зажигалки его лицо и волосы загораются неоново-алым и тут же гаснут. — Точно. Вот стоим мы здесь, и будто нет никакого Lee Youth... Но я ведь даже не за этим Вас сюда позвала. — Да, а зачем же? — голос Тэёна отдаёт усталостью и немного — скукой. — Чтобы увести подальше от Тэна. Я же вижу, как он Вас достаёт. Это в его характере. Он и в предыдущие смены клеился к новичкам — а всё оттого, что здесь, в LY, его уже все знают, как облупленного, и он всех знает, а Тэн просто жить не может без острых ощущений. На самом деле, он не плохой. Он очень-очень талантлив и амбициозен... — И порой не видит берегов, — вклинивает Тэён. — Не без этого. На самом деле, всё он видит, думается Тэёну. Просто ему скучно, и он развлекается, как умеет. — И ещё, — Джису подходит ближе, даже не стараясь увильнуть от нечаянно выплюнутого в её сторону ядовитого дымового облака. — Здесь нет пожалуй никого, кто в своё время не был бы так или иначе в него влюблён. Да в него и по сей день весь лагерь влюблён — слишком он особенный. Кроме Вас, пожалуй. Я наблюдаю за Вами с первого дня и поражаюсь Вашей стойкости. И знаете что... Если для меня здесь и есть кто-то по-настоящему особенный, то это Вы. — Она выжидает паузу, а Тэён не спешит отвечать. Он совсем потерялся и в глубоких беспрерывных затяжках видит спасение. — Вы же не оставите нас, верно? Не убежите? — Нет, — наконец отзывается он, отвечает с той же решимостью, с которой втаптывает окурок в потрескавшуюся землю. — Никуда я не денусь. У меня отряд, двенадцать горячих голов, и они на меня рассчитывают. На этот раз не отвечает Джису. Лишь молча берёт Тэёна под руку и ведёт вдоль забора. Он не против, к тому же бутылку она не преминула прихватить с собой. Через пару сотен метров он замечает тропу. Отпочковавшись от основной дороги тоненьким, едва заметным отростком, она петляет в траве у обочины — юркая, почти невидимая, как змея в ночи. И они следуют ей, пока не оказываются в том самом лесу. — Куда мы идём? — спрашивает Тэён скорее для того, чтобы не молчать — ведь он знает, куда. — Вы уже слышали про домик в лесу? — отвечает она вопросом на вопрос. — Слышал и разное. А зачем мы туда идём? Она игриво фыркает, словно он спросил какую-то глупость: — Не думайте обо мне так плохо, Тэён-ши. Просто если уж Вы с нами, то должны хотя бы раз поглядеть и на эту достопримечательность. Мало ли — при случае припугнёте своих, когда совсем допекут... Домик в лесу от дороги совсем близко — минут пять осторожным, неспешным шагом. Путь они подсвечивали мобильниками, но вот домик подсвечивает себя сам: с четырёх торцов по углам небольшого белого строения горят тусклые, но всё же настоящие электрические фонари. Дом облицован сайдингом. Малюсенькое крылечко ведёт к железной двери — выкрашенная тоже в белый, она скорее навевает мысли о больничном антураже, нежели о тюремном. Тёмное окно имеет решётку — пожалуй, это самое явное сходство постройки с настоящим карцером. Ключ находится под плафоном одного из фонарей. — Здесь так принято: кто первый пришёл, того и домик. Ключ всегда оставляем на этом месте. Внутри душновато, но не чувствуется ни пыли, ни затхлости. Видно, что здесь бывают, и часто. Щелчок выключателя — и теперь Тэён может разглядеть обстановку. Абсолютно голые стены — холодные, обложенные глянцевым кафелем, маленький санузел, отделённый от основного помещения фанерной дверкой, раскладной диван, деревянный столик в углу и два стула. Условия спартанские. — Вы наверное удивлены, что здесь так чисто? У нас так принято — кто в домике, тот и убирается. Бутылка рома водружается на стол, и Тэён присвистывает — как его ещё много в ней, этого рома. Джису водружается на один из стульев и выжидающе водит взглядом от второго к Тэёну и обратно. Не находя причины, чтобы отказать, он усаживается напротив. Очередная порция согревающего напитка употребляется без тоста. — Всегда хотел спросить — что держит Вас здесь? — Спиртное развязывает язык, срывает пломбы. Тэён с любопытством разглядывает собеседницу, морщащуюся от выпитого. — Всегда хотела спросить Вас о том, же, но раз уж Вы первым спросили... Девять месяцев в году я тружусь в Кванджу, в доме престарелых. Три месяца в году я работаю в Lee Youth. Потому что если тусоваться со стариками круглый год, то не долго и плесенью покрыться. Здесь я по-настоящему отдыхаю, восстанавливаюсь. Здесь всё дышит жизнью. — Юностью, — Тэён уточняюще поддакивает. — Ну, а мне... просто не привыкать менять сферу деятельности. Из спорта в спортивное функционирование, теперь сюда... Кто знает, куда жизнь занесёт меня на следующем повороте. Джису многозначительно качает головой — жест, означающий "не хочешь — не говори". Чтобы разбавить неудобную паузу хоть чем-то, Тэён сам тянется к бутылке. — Ещё по одной, и пойдём? Выходит не по одной, а по... С какого-то момента он уже перестаёт считать — разговор не клеится, и разбавлять неудобные паузы приходится всё чаще. Последнее, что он запоминает ясно и отчётливо — ласковый, неровный голос Джису: — В таком состоянии до отряда Вы не дойдёте. У Вас с собой есть карманный таймер? Я установлю будильник... Вы только дверь утром закрыть не забудьте. Её губы так близко — у самого виска. Она шепчет, но зачем шептать, если можно сказать в полный голос, не дыша при этом в чужое ухо. Тэёну жарко — изнутри он горит ромом, снаружи воспламеняется от её дыхания. Ему мерещатся губы, губы, много губ, будто они летают вокруг, словно алые мотыльки, и нещадно его жалят. От них не скрыться, да он и не пытается — подставляет кожу ласковым укусам, потому что так давно хотел согреться. Тонкое пиликанье распугивает мотыльков, те вмиг разлетаются, оставляя его одного. Он просыпается, свернувшись калачиком на диване. В первое время не может понять, где находится — белые стены... Неужели в лечебнице? Через оконную решётку пробивается розоватое утро. Тюрьма? И что это за мерзкое пиликанье — словно голодного котёнка заело на одной ноте. О том, что пиликает таймер, чьими-то заботливыми руками выуженный из его кармана и оставленный в сгибе дивана, он догадывается не сразу. Ощупывает себя — точно, телефон она не смогла разблокировать, но и оставить его дрыхнуть здесь без возможности своевременного пробуждения — тоже не смогла. Спасибо, Джису. Нажатием кнопки Тэён прерывает пиликанье. На смену ему приходят другие звуки — щебет птиц, такой близкий, такой многоголосый, будто он в лесу... Точно, он же в лесу! Огорошенный внезапно вернувшейся к нему памятью, Тэён вскакивает на ноги и тут же хватается за голову. Трещит. Кеды находятся на полу рядом с кроватью — кем-то стянутые, они смотрят на него серыми землянистыми разводами. Больше не белые. После прогулок по ночному лесу — надо думать, с непорочностью они распрощались. Во рту будто соляная пустыня. Как в Юте, думается Тэёну. Вслед за усмешкой приходит следующая порция осознания — пацаны! Они же заперты были на всю ночь! Мобильник показывает начало седьмого. Фух, время есть. Спасибо, Джису, пакостная спаивальщица. Нужно торопиться, чтобы успеть в свою комнату до радиоподъёма. На дорожку он заскакивает в санузел. Долго мечется между унитазом и раковиной, раздираемый двумя желаниями — противоречивыми, но одинаково нестерпимыми. Выбор сделан: Тэён включает воду в кране и, свесившись над раковиной, жадно пьёт. Подача воды, как и электричества, здесь, конечно, от лагеря — больше не от куда, а в лагере вода чистая, из скважины — так положено по нормативам, установленным санпином для детских учреждений. Об этом, по крайней мере, говорится в приложении к уставу. Лишь напившись и умывшись, Тэён возвращается к унитазу, чтобы испытать ещё одну порцию истинного блаженства, опорожнив мочевой пузырь после ночной попойки. Перед выходом — косой мазок взглядом по зеркалу. Глаза — припухшие с недосыпа, нижняя губа — обветренная, уже почти зажившая. На голове — хаос, и Тэён приглаживает жёсткие прядки трясущимися пальцами. Одежда помятая, но в целом... Немного оттянув ворот ветровки, Тэён принюхивается, не сводя взгляда с собственного отражения. И всё же он переспал с ним, с этим запахом. С запахом Тэна... Зеркало дарит ему подарок совсем неожиданный: над левой ключицей, в укромном местечке прямо у кромки выреза футболки, сияет сочный, агрессивный, бордовый... засос. Не может быть, чёрт возьми, настоящий засос! Спасибо, Джису! И как после этого с ней теперь общаться? Застегнув ветровку до самого подбородка, Тэён решает подумать об этом позже. Запирает дверь, ключ оставляет, где сказано — в плафоне потухшего уже фонаря, и, что есть сил, несётся к лагерю.

***

Добежав до КПП, слегка сбавляет ход — эх, вот бы проскочить незаметно! Сердце стучит, как у загнанной лошади: всё-таки похмелье — не лучшее состояние для утренних пробежек. Стоит Тэёну вспомнить, что впереди целый день — целый, мать его, день, без минуты сна или хотя бы тишины — и из горла сам собой вырывается протяжный глухой стон. Тэён ненавидит себя за слабость — за то, что позволил вертлявой сестричке затащить себя на попойку, за то, что пошёл с ней в лес, ни секунды не сомневаясь, за все опрокинутые накануне порции доминиканского. За то, что вырубился в незнакомом месте, бросив подопечных на волю судьбы. И, конечно же, за чужой агрессивный поцелуй, начисто стёртый из его памяти. Засос жжёт, опаляя кожу, прожигая ткань ветровки. Будто этот засос оставлен не на ключице, а на самой его душе — уродливой язвой алеет, как стигма. Остановившись у шлагбаума, Тэён шумно выдыхает, согнувшись пополам. Созерцание грязных кед — как очередная пощёчина. Тэён выждал бы ещё немного — пока сердце не угомонится, но время не ждёт, а значит, и он не должен. Подныривая под шлагбаумом, он без оглядки на камеру проносится мимо сторожки, в уме выстраивая маршрут так, чтобы оказаться в доме кратчайшим путём. К середине дороги ему снова требуется передышка. Это уже не похоже на банальное похмелье — это похоже на... старость. Шумно схаркивая вязкую слюну, Тэён мысленно примеряет на себя новую роль — роль старика, неспособного гонять по площадке наравне с подопечными. Как тренер Хёнджин, что заглядывает на тренировки лишь для того, чтобы посидеть на лавке, сделать пару замечаний да выкурить сигарету. Тэён не хочет быть таким, и поэтому решительно потягивается, намереваясь отрезок пути преодолеть без остановок. Некое мельтешение прямо по курсу привлекает его внимание. Тэён присматривается — да это же смотритель территории! Косит траву между столовой и ближайшей к ней баскетбольной площадкой. Почувствовав на себе чужой взгляд, тот поднимает голову, тоже присматривается и, распознав в красноволосом бегуне одного из вожатых, приветственно машет рукой. Тэён отвечает зеркально и, убедившись, что его приветствие достигло адресата, сворачивает на асфальтовую дорожку, собираясь возобновить бег. Далёкий, протяжный крик достигает его слуха, когда он уже готов сорваться с места... Тэён оборачивается на звук и снова встречается взглядом с ним — со смотрителем. Тот снова машет, но уже по-иному: обеими руками семафорит над головой. Брошенная наземь коса посылает в небо солнечные блики, что от острого лезвия отскакивают, как ломти сырого картофеля от лезвия кухонного ножа. Чертыхнувшись, Тэён таки меняет курс, соскакивая с дорожки и напрямую, по газонам, устремившись к смотрителю. Зыбкое предчувствие нехорошего постепенно крепнет в растревоженном сознании. Смотритель таращится на него круглыми глазами — в них явственно читается испуг; а по его губам ничего не читается — смотритель, словно язык проглотивший, шлёпает ими беззвучно. — Т-там... — Наконец выдаёт он. Иллюстрацией к страшному слову служит жест — перст указующий. Тэён следит за пальцем — палец указывает в заросли высокой, давно ожидающей покоса травы за столовой. Там, почти у самой ограды, средь густо натыканных стеблей что-то белеет. Слишком большое для унесённой ветром картонки или пластикового пакета, слишком объёмное для любого бытового мусора. Кивнув друг другу, вожатый и смотритель решают приблизиться. Чем ближе непонятная находка, тем щекотливее в груди. Трава вокруг чуть примята — так натоптать могли только люди... Ещё пара шагов, и Тэён замирает, сражённый. Там, в зелени упругих стеблей, лежит человек. Его светлая футболка вымазана в земле, ноги в спортивных брюках неуклюже раскинуты, а лицо сокрыто за растрёпанными волосами — пышными, длинноватыми. Персиковыми.