Lee Summer

Тэн ждёт его. Всегда ждёт — это так же очевидно, как и страшновато. Прицельные взгляды, бесцеремонные касания — от парня с безумным именем за версту разит маньячизмом. Раздутое самомнение и, что самое отвратительное, раздутое не на пустом месте. Его невозможно смутить, невозможно напугать. Вывести из равновесия — пожалуй, да только он вернётся в колею быстрее, чем успеешь насладиться своей мимолётной победой. Он невозможный, несносный. Он бесит до скрипа на зубах; думая о нём, замечаешь, как слюна во рту скапливается, словно мысли твои обуяли лимоны. Да, на Тэна текут слюни. Тэён сплёвывает под ноги и морщится от отвращения к себе — его мысли никогда не отличались широтой образов. И всё же Тэн... Так плотно застрял в них, что избавиться от его присутствия — уже вопрос самосохранения. Ну нельзя позволять какому-то малознакомому парню управлять своими мыслями. Нельзя, чтобы думая о нём каждый раз, Тэён испытывал стыд и неловкость. Нужно выкинуть его из головы любыми путями, но Тэён почти готов расписаться в собственном бессилии: он пробовал игнорировать, пробовал грубить, пробовал быть милым... Ничего не работает. Сегодня он попробует быть честным: что-то ему подсказывает, что честность — это оружие, против которого такой змей, как Тэн, окажется беззащитным. Тэн определённо его ждёт, а завидев, отбивается от группки других вожатых и фривольно ступает навстречу заклятому коллеге. Его взгляд плывёт, улыбка празднично мерцает в отблесках ночных фонарей, его шаг пружинист и нетвёрд — он пьян, и на этот раз ни "Бекс", ни "доминиканское" пойло тут ни при чём. В его руках нет ни бутылки, ни стакана, в его дыхании нет ничего, кроме химической свежести жвачки... Он опьянён победой. Тэёну почти гадко — на своём веку он повидал много честолюбцев, от бывших товарищей по сборной до деловых партнёров господина Кима, но такого беспринципного, пожалуй, не встречал никогда. И снова эта улыбка... Джису говорит, в неё влюбляются, но Тэён уже давно диагностировал у себя на неё аллергию. — Мне жаль, дружище. Похоже, у судьбы действительно нет в планах тебя баловать. Что ни день — то провал. Наверное, в прошлой жизни ты был отменным грешником! Но я рад, что ты не отчаиваешься. — Он равняется с Тэёном и привычным уже жестом оглаживает его рукав. Как же он любит трогать то, что ему не принадлежит! — И тебе привет, Тэн. Наслаждаешься победой? Пусть она и заслужена чем угодно, только не преимуществом твоей команды? — Преодолев естественное стремление оттолкнуть, накричать, Тэён невесомо накрывает чужие пальцы своей ладонью, отнимает их от ткани ветровки, отводит в сторону и отпускает. — Что-что, красавчик? Схлопотав два предупреждения и профукав свой шанс сравнять счёт по штрафным, ты даже не находишь смелости признать чистое поражение? — Тэн говорит, не изменяя своей улыбке. Он наверное и родился с ней — с лукавой и неубиваемой, родился у дьявола в адских кущах, потому что нет в этой улыбки ничего ангельского, да и человеческого тоже. — Ты так радуешься победе, будто она — дело всей твоей жизни. — Тэён скромно ухмыляется. А ведь и правда... Было бы из-за чего весь сыр-бор разводить. Ещё шесть недель, и он забудет это место и этих людей, как самое страшное приключение в своей жизни, а они... Они сюда вернутся. Отчего-то Тэёну даже становится их жалко, и жалость эта его веселит. — А ты так расстроен поражением, будто победа была делом твоей жизни. Но не судьба... — К глумливой (очаровательной) и несносной (идеальной) улыбке добавляется игривое похлопывание ресницами. Не судьба... — Пойдём. — Тэён не предлагает, он констатирует. — Куда? — А Тэну это кажется неожиданным. Он выглядит заинтересованным. — В домик в лесу. — Тэён обводит взглядом округу — вся молодёжь, как на ладони. Ночь хороша, люди наслаждаются ею. — Все здесь, так что там, должно быть, свободно. — Ммм, милашка, я бы обрадовался, если бы не был уверен, что ты хочешь не оттрахать меня, а побить. — Всё, что я хочу — это выяснить отношения раз и навсегда. Без лишних глаз и ушей. Без возможности играть на публику, которой ты никогда не брезгуешь. — Тэён решительно направляется к воротам — в конце концов, поупражняться в пустословии можно и на ходу. — А не обманываешь? Бить точно не будешь? — не унимается Тэн, однако послушно шагает следом. До тропы доходят молча. Тэн так и плетётся хвостом, провоцируя у Тэёна бесконтрольные опасения на грани паранойи. Ему мерещится нож в спину, петля на шею или ещё какая подлянка. А ещё он знает: Тэн в любой момент может включить заднюю и просто свалить — с него станется. Самое сложное — продолжать идти, не сбавляя шаг и не оборачиваясь. То, что коллега всё ещё с ним, он отслеживает по звуку. Как бы невесомо Тэн ни скользил по дорожной пыли своей лёгкой поступью, всё же в угрюмой тишине у лесной опушки его шаги не беззвучны. Свернув на тропу, Тэён по старой памяти включает фонарик телефона — подсветка забора достигает лишь первого ряда подлеска, а дальше — густая мистическая мгла. — А ты не боишься? — прилетает ему в затылок. — Доверяешь мне? Ну, мало ли... Мы одни, и как знать, на что я способен. — Тебя-то? Не боюсь. — Для большей наглядности Тэён фыркает. Немножко врёт — себе-то он может признаться. — Но и не доверяю. — Нет? А кому доверяешь? Я серьёзно. Хочу знать твоё мнение — кому в этом мире вообще можно доверять? Тэён долго не отвечает, потому что не хочет. А его затылок будто насквозь просверливают и дышат в спину — очень неуютно. — Родителям, друзьям, любимому человеку. Знакомо тебе такое? — отрявкивается он, лишь бы не продолжать идти в тишине. — Хм... А ты уверен? — Уверен в чём? — В родителях. Бывает, всё наше отношение к ним зиждется на том, что ты веришь им слепо и веришь в то, что это взаимно. Но вдруг жизнь ставит тебя перед судьбоносным выбором — учёба или отношения, спорт или карьера. И ты делаешь свой выбор, а они его не принимают. Они противопоставляют себя тебе и считают себя правыми. Можешь ли ты доверять им после этого? Тэён нервно сглатывает, прибавляя шаг. Тусклые фонарики уже маячат за соснами, рассеивая меж мохнатых ветвей свой мягкий сказочный свет. — Или друзья... У тебя есть друзья? Не одноклассники и не парни из команды, а настоящие? Хотя бы один? — Е-есть, — Тэён спотыкается о торчащий из земли узловатый корень, отчего ещё одно слово лжи застревает в его горле холодным недожёванным комком. — Правда? И когда в последний раз ты пачкал его жилетку своими слезами, ища утешения? И находя его... А? — Я таким не занимаюсь в принципе. — Тэён снова фыркает, на этот раз опустив луч фонарика под ноги и внимательно вглядываясь в бегущую под подошвами кроссовок тропу. — Никогда не занимался, точнее. А если б было с кем, то занимался бы обязательно... А любимый человек, как ты это назвал — такого у тебя точно нет. С девушкой ты расстался, а со мной ещё не начал встречаться, — Тэн хихикает, рискуя навлечь на себя очередную волну негодования, очевидно провоцируя, но на что? Так и не дождавшись реакции, заключает: — Смотри, нам на двоих почти полвека. Какова вероятность, что мы оба ещё успеем обзавестись любимыми? Я не призываю впадать в уныние — просто будь реалистом. — Как же ты достал... — цедит Тэён сквозь зубы, наконец выходя на поляну перед домом. Разговор, ради которого они здесь, ещё толком и не начинался, а он уже вымотан, как призовая лошадь на королевских скачках. Дом пуст — как он и ожидал. Вытащив ключ из плафона, Тэён отворяет дверь, пропуская спутника вперёд. Сам заходит следом, запирает дверь на ключ, а ключ бросает в карман брюк. — Смотрю, ты совсем освоился. Ведёшь себя, словно хозяин... Это медсестричка тебя научила? — Тэн не шумит. Говорит вкрадчиво, почти боязливо. Играючи. — Думаешь, это замечание уместно? — Вполне. Думаешь, я не видел, как в ночь после церемонии открытия она повела тебя сюда? Признаюсь, я тогда знатно взбесился. И даже позволил себе выпить чуть больше обычного... Надеюсь, для тебя та ночь сложилась лучше, чем для меня. — Тэн плюхается на сложенный диван, откидывается на спинку и сокрушённо выдыхает. Тэён бьёт по кнопке выключателя — бесполезно. Света нет — наверное лампочка перегорела. Ну и ладно, решает он: для разговора по душам свет не нужен. Кладёт на столик телефон, направив луч фонарика в потолок, а сам пододвигает стул к кровати. Седлает его, разместив руки на спинке, а подбородок — сверху. Поза скучающего пижона — эффектная, доминантная. — Я знаю, что это ты оставил засос. Тэн таких заявлений явно не ожидал. Подняв голову, он уставился на Тэёна в упор. Отрицать он не собирается, это видно. — Если знаешь, почему так долго ждал? — Э... Ждал чего? — Чтобы набить мне рожу. Тянул целую неделю — искал случая, чтобы утащить меня сюда? Ну, валяй. — Скажи, ты совсем ненормальный? — Тэёну понадобилась пара секунд и целый опустошающий выдох, чтобы сформулировать вопрос, так давно его мучивший. — Почему? — Я не собираюсь тебя бить. — Хм... — Тэн подпирает щёку кулаком и будто бы предаётся раздумьям. Его лицо серьёзно, и это в какой-то мере комично — неужели он и впрямь шёл сюда за тумаками? — Тогда почему ты до сих пор всем не растрепал, а? — Зачем — чтобы в очередной раз выставить себя идиотом? Лучше скажи мне — зачем ты это сделал? Это же... Это безумие. Тэн молчит. Изящно повернув голову в профиль, он застывает, как натурщик перед художником. Сочащийся через оконное стекло желтоватый свет уличных фонарей, прутьями решётки порезанный на ломтики, падает на его лицо, деля его полосами — свет-тень, жёлтый-серый... Тэён ловит эту иллюзию, как откровение: вот оно — его истинное лицо! Вот же он, настоящий Тэн! Он — многоликий. И Тэн начинает говорить. Тихонько, продолжая увиливать от прямого взгляда, изрешечённый светотенями, словно кающийся в кабинке для исповеди: — Я был пьян. Сидел на ступеньках у своего домика — хотел немного протрезветь перед сном. Увидел Джису — она возвращалась одна. Это было странно, даже весьма. И я решил прогуляться до домика — проверить, всё ли с тобой в порядке... Извини, Джису я не доверил бы и свои носки стирать, не то что твою сохранность. Дверь была открыта, а ключ вставлен с внутренней стороны. Ты лежал на диване, в отрубе. — Он переводит дыхание, облизывает губы. Откашливается в кулачок. — Ты бы знал, какой ты красивый, даже во сне... Не дёргайся. — У Тэёна колено дрожит — огромных усилий ему стоит не вскочить со стула и не обрушить его на голову исповедующегося извращенца. Он сдерживается, а Тэн в знак благодарности учтиво кивает. И продолжает: — Я тогда даже обрадовался — судя по застёгнутым на молнию и ремень джинсам, ты ей не нужен. Она наверное неисправимо фригидна, раз оказавшись с тобой наедине, даже не подумала залезть тебе в штаны. И ты уж меня извини за откровенность, но ситуация безнадёжна — ты не нужен ей совсем-совсем, потому что она оставила тебя и ушла. Знаешь... Хотя вряд ли ты знаешь, но я тебе скажу: спать с человеком, не трахаясь, в тысячу раз интимнее, чем трахаться и не спать. Поверь, я знаю, о чём говорю. А я был пьян и с ног падал от усталости... Но я не хотел бы проснуться от того, что мне ломают череп, поэтому совершил мелкую и гадкую подлость — то единственное, на что осмелился. Так нельзя, знаю, поэтому... Можешь бить. Серьёзно. Клянусь, я никому не скажу. Заслужил. Тэён сглатывает отвращение, что вязкой слизью окутало его язык. Хочется пить. — Знаешь, я всё могу понять — в конце концов, ты псих, чему удивляться... Но откуда вдруг эта неприязнь к Джису? Не замечал её ранее... — Неприязнь? Ты не понял! Ревность — может быть, но скорее тревога... Мутная она. Я её не понимаю. — Хех. — Тэён аж прыснул, чуть разрядив скопившееся в комнате напряжение. — Мутная? Не понимаешь? А вот как по мне — ничего она не мутная и вполне себе понятная. Cколько лет вы знакомы? — Ты не понял, красавчик. Когда я пришёл в Lee Youth — она уже была здесь, столько же я её и знаю. И для меня она всё ещё мутная. Я объясню. — Он вдруг падает на диван, роняя голову на заведённую назад ладонь, а ноги закидывая на подлокотник. Немного попялившись в потолок, он поворачивается на бок, пряча нос в сгибе собственного локтя, и, заглядывая в лицо собеседнику из такого смущающего положения, продолжает: — Люблю интересных людей. Тех, за которыми есть какая-то тайна, и не обязательно это тайна прошлого — это может быть и тайна души. Люблю разгадывать людей, декодировать их, открывать для себя потихоньку. Вот ты... Ты очень интересный. Потому что я ничего о тебе не знаю, но ты мне понятен: ты скрыт даже для себя, ты сам себе тайна — тем и интересен. Я мог бы помочь тебе раскрыться, это было бы увлекательно для нас обоих... Извини. — Заметив нервное постукивание подошв чужого кроссовка о пол, он осекается. — А Джису — не такая. Она непонятная, и при этом же — неинтересная. Она мутная, как рассол в бочке. Ты например знаешь, сколько она здесь получает? Тэён готовился услышать любое безумие, но не обсуждать чужие зарплаты. Уже подтлевающий изнутри от обессиливающего смущения, он рад такой резкой смене темы: — Нет. А что? — О, скажу лишь, что одной летней сменой она перекрывает свой заработок в доме престарелых за целые девять месяцев. Притом особо не перетруждаясь — ты и сам можешь это видеть. А теперь вспомни зарплату вожатого, обязанности вожатого. И сравни. Тэён задумался. С одной стороны, медработник — должность более квалифицированная. Но не настолько, в конце концов. Даже уставом прописано, что ответственность за детей несут вожатые, а не она. — Не в курсе, почему так? — Он наконец встаёт со стула, разминает затёкшие ноги и вновь опускается на него — уже обычно, откинувшись на спинку. Всё ещё пижонисто, но уже не так доминантно. — Хотел бы я знать. Может, она на подсосе у кого-то из руководства Ли Спортс. Может, у самого Ли Кванхо — я не удивлюсь. А может, ещё что-то. Но она мутная. А ты на неё запал. А я запал на тебя. Вот и... Считай, я просто ревную и завидую. Тэн вновь переворачивается на спину, на этот раз складывая руки на груди, словно покойник из готической сказки — только зажатой между пальцев розы не хватает, до того он... До того он перебарщивает с экспрессией. — То, что ты завистник, которых свет не видывал — не секрет ни для кого. Для меня — тем более. Так что да — спишу твои выпады в сторону Джису на банальное злопыхательство. — Тэён заминается, пытаясь припомнить, какие ещё темы на текущей повестке остались без освещения. Ход его мыслей прерывается возмущённым возгласом собеседника: — Ты снова ничего не понял! Знаешь, оказаться наверху за чужой счёт — не велика заслуга. Я не морализирую ни разу. Попробуй понять... Там, где я вырос, самый простой, если не единственный способ вырваться из беспросветной бедности — это подцепить белого туриста, которых у нас на острове пруд пруди — и все как на подбор едут туда за мальчиками, девочками, мальчиками, которые выглядят, как девочки, девочками, которые настолько мaлы, что у них в лифчиках не гуще, чем у мальчиков... Если не повезёт — на ночь, если повезёт — на всё время отпуска, а если кроме умелого ротика и общей покладистости у тебя в багаже припасено знание английского и способность заинтересовать чем-то, кроме навыков работы телом, то и уехать с ним в США или Австралию, а далее — по обстоятельствам. Мне нужно говорить, что я сто раз мог бы уехать? Но не уехал, пока менеджер "Ориентал" не увидел меня на очередных сборах и не пригласил в Корею, во второй дивизион. Теперь понимаешь? — Н-нет... — Тэён, немало шокированный внезапными откровениями, неуклюже ёрзает на стуле — отчего-то ему неуютно оставаться спокойным под вперившимся в него взглядом. — А я думаю, понимаешь... Ты же сам такой. Не спорь! — предупредив возражения выставленной вперёд ладонью, он поясняет: — На твоём пути ведь тоже встречались желающие подвезти до станции "Успех"? Встречались, конечно. Сейчас в Корее зрелые женщины с кучей бабок и нужными связями — это целый сформировавшийся класс. А у тебя такой типаж... — Сощурившись через рассеиваемую фонариком тьму помещения, он заглядывает Тэёну в лицо — пунцовое, хоть этого и не видно, и растерянное — а вот этого полутьмой не скрыть. — Я угадал, да? Только вот ты сейчас почему-то не на станции "Успех", а здесь, в Lee Youth — вместе с остальными неудачниками. Потому что тот, кто подвозит, тот же и скидывает, когда считает нужным. Теперь понимаешь? А Джису... Она не чья-то любовница, нет — уж в этом я заподозрить её не решусь. Но за ней определённо кто-то стоит. Она здесь, но не с нами — вот как я чувствую. Но знать наверняка ничего не могу, так что считай это лишь моими предположениями — бреднями завистливого ревнивца. Только задумайся на досуге — что ей от тебя надо? В штаны твои она не хочет — это мы уже выяснили. А от себя далеко не отпускает. Ты ослеплён её сиськами — если вообще можно быть ослеплённым этим плоским недоразумением, которое она даже не пытается прятать в вырезе халата. Но попробуй оторвать от них взгляд, посмотреть... Шире. Раскрой свой разум... — Ты утомил меня, — Тэён снова поднимается со стула, на этот раз, чтобы сделать несколько шагов — ноги совсем затекли, и дело вовсе не в неудобной мебели. От нервов ноги сводит, будто колючей проволокой их обмотали. — Я пропущу мимо ушей то, как ты отзываешься о девушке — это недостойно, но ждать от тебя чего-то достойного было бы глупо. Тем более после истории с шантажом малолеток. — Пардон? — Тэн аж привскакивает, подтягивая под себя ноги и устраиваясь на диване по-турецки. — Марк Ли. Я знаю про них с Джемином. — О! — Тэн встрепенулся, словно готовясь оседлать любимого конька. — Вряд ли ты их вычислил — потому что единственным, кто их до сих пор вычислил, был я. Просто шушукающиеся по углам подростки, лапающие друг друга за всякое — это то, что я не мог оставить без своего внимания. Сам таким же был. Ну а ты скорее всего их просто спалил, да? Они спалились и решили замять неловкость, поведав доброму вожатому Тэёну сказочку про злого вожатого Тэна. Только уж коли такое дело, послушай теперь и мою версию этой сказочки. — Не надо... — Тэён хмурит брови — снова ложь, снова интриги, сколько можно. — Послушай. Что ты теряешь? И хватит уже шастать от стенки к стенке — садись. — Он зазывающе похлопывает на место рядом с собой, сам немного сторонясь. — Да не бойся, я ж уже дал добро врезать мне, если что. Так что у тебя руки развязаны — у меня, правда, тоже, но я пожалуй пока попридержу их при себе. — Дождавшись, когда коллега боязливо опустится на диван чуть поодаль, Тэн затягивает: — Представь, тебе восемнадцать, ты живёшь в сказочной тропической дыре, днём отдаёшься баскетболу, а ночью — тому, кто хорошо платит. Когда твоё будущее сумбурно, не грех поставить на двух лошадок сразу. Твоя бабуля уже стара и немощна, а родители каждый грош откладывают на образование подрастающих дочерей, справедливо мечтая отправить их подальше, в какой-нибудь приличный колледж, а не в ближайший бар — исполнять танцы экзотического жанра... И тут тебя приглашают в Корею. Место в ведущем составе, не бог весть какой клуб, но исправное финансирование обеспечивает неплохой оклад, а хорошая игра — очень даже неплохие бонусы. Проходят месяцы, твоя семья, оставшаяся на родине, уже привыкла получать регулярные денежные переводы, а сам ты уже привык, что теперь тебе предлагают встречаться не потому, что ты производишь впечатление нищего смышлёного пацана, готового на многое за хорошее вознаграждение, а потому что ты... Ты сам — крутой! Знаешь, каково это — чувствовать, что хотят не тебя рядом с собой, а самим быть рядом с тобой. Это... Нет, ты не поймёшь — я уверен, ты счастливчик, но всё же. Полгода в команде, несколько предложений от клубов первого дивизиона, выездная игра в Японии... Неудачное падение, разрыв связок... Недели реабилитации, консилиум спортврачей... Приговор — конец карьеры. И мать, не устающая слать сообщения с вопросом, когда будет следующий перевод. И сразу как-то ты вновь перестаёшь быть крутым — то есть тебя всё ещё желают, но снова как аксессуар. У тебя есть виза, действующая до конца года, деньги от страховки, хреновый такой уровень языка и прозрачные перспективы возвращения на родину. Импрессарио моей бывшей команды был добр ко мне — мы спали пару раз, но даже после этого он не стал мне врагом. Это он предложил местечко вожатого в одном из лагерей Lee Youth — так себе деньги, но в нелетнее время можно обойтись другими подработками, а Ли Спортс предоставляет вид на жительство всем иностранным сотрудникам... Так я попал в LY-17. И сразу в отряд, где всей щенячьей стаей заправляет Марк Ли. Ты бы его тогда видел: нынешний Марк по сравнению с тогдашним — ангел во плоти. Скажем так, в его планах было заставить меня покрывать все его выходки, а иначе он грозился с помощью, так сказать, административного ресурса испортить мне рекомендации. Я уж молчу про бесконечные насмешки над акцентом, походкой — я тогда ещё немного прихрамывал после травмы, и прочее — грех на детей обижаться. Но они умудрились даже выпивку в лагерь привести и ужраться в ночь посвящения так, что одного из них — к слову, это был Лукас — я до утра караулил в туалете, пока он пытался выблевать кишки через ноздри. Мне следовало созвать экстренный совет и разогнать всю эту шайку по домам. Но милашка Марк доходчиво намекнул, что одно слово с его стороны, и из Ли Спортс я вылечу на улицу с таким свистом, что от ворот лагеря окажусь в самом аэропорту, с предписанием на принудительную депортацию и билетом в один конец. Тэн замолкает, а Тэён не сразу замечает его молчание — что и говорить, рассказчик из коллеги неплохой, и в его россказнях потеряться легко — словно сам становишься их героем. Наконец очнувшись, стряхнув с себя впечатление, Тэён искоса посматривает на коллегу — а тот шумно дышит, мелко и поверхностно. Становится немного жутко. Но узнать, где там сказочке конец, тоже жуть как xочется. — ...И? — Тэён извивает интонацию крючком, надеясь, что рассказчик не соскочит. Но тот и не планировал соскакивать: — Наудачу я довольно быстро вычислил их с На шашни. Ну и... не рой другому яму, как говорится. В том, что они, мелкие, испугались публичного разоблачения не на шутку, начали этот свой театр и сами не успели заметить, как погрязли в нём безвылазно, потеряв пути к отступлению, моей вины нет. Пока Джемин официально находился под покровительством вожака, его никто не трогал, но стоило ему снискать у вожака немилость, пусть и искусственно созданную, как тут же ему припомнили и люмпенское происхождение, и неясные пути его попадания в лагерь, и непринятые в этом обществе наклонности, которые он, в отличие от некоторых, никогда не скрывал... Этого следовало ожидать. Здесь такого не прощают и не забывают — это я сразу усвоил. Так что, к травле Джемина я не причастен, так же как и к душевным терзаниям его верного дружка — всему виной их самонадеянность и дурость. Послушав тишину и убедившись, что на сей раз это уж точно конец, Тэён запрокидывает голову, обнажая острый кадык — в пустоте тёмного потолка он глазами ищет успокоение, ему нужно переварить услышанное. Почему-то сейчас он верит Тэну, ведь всё сказанное им можно проверить — зарплату Джису можно проверить, историю про шантаж вожатого — тоже: задай он вопрос Марку, и по зрачкам поймёт, попал ли в яблочко. — Тэён... Ли Тэён? — Тэн осторожно касается его плеча, легонько потряхивая. Вырывает из сумбурных измышлений, заставляет всем телом вздрогнуть. — Что тебе? Ладно... Давай собираться обратно. — Засуетившись, Тэён принимается шарить глазами по комнате, словно они не в домике в лесу, а в комнате курортного отеля, и "собираться обратно" — значит как минимум упаковать чемоданы. — Обещай. — Он наконец набредает взглядом на виновника своего смятения. Он шёл сюда за честностью. Получил ли он, что искал? Как знать... — Обещай, что не будешь больше меня доставать, и мы положим конец этой нелепой вражде. Обещай, притворись, что не соврал, а я притворюсь, что поверил, и пойдём. — Погоди, — Тэн вдруг тянется и хватает Тэёна за бедро и тут же, словно ошпарившись, одёргивает руку. — Раз уж обстановка располагает, можно и я тебя кое о чём спрошу? — Валяй. — Тэён с неудовольствием ощущает смутное подрагивание стиснутого крепкими пальцами квадрицепса под тканью брюк, но соглашается. В конце концев, взаимность — это честно... — У тебя когда-нибудь было с парнями? — Чёрт, а я чуть было не поверил, что ты хотя бы иногда можешь быть нормальным! — Он отдёргивает ногу, готовясь встать и уйти. — А с девушками? Просто я подумал... — Заткнись сейчас же! — нависнув над тайцем, он бросает ему в лицо, как пощёчину. — И после этого ты ещё смеешь наговаривать на Джису? Я вообще не знаю, как ты комиссию у психиатра прошёл, как тебя к детям допустили! Как... Тэён выдыхает последнее слово в чужую ладонь, плотно зажавшую его дрожащие в негодовании губы. Вторая ладонь оппонента уже накрепко впечатана в его затылок. Соскочив с кровати, Тэн и его утягивает на пол, чуть ли не скручивая шею. Такие приёмы даже в дзюдо запрещены... Он отпускает его из захвата, только когда получает ощутимый пинок коленом в бедро. Пинка он кажется не ожидал, хотя только о них и талдычил весь вечер — обиженно поджимает губы, пятится... — Я убью тебя, чёртов псих! В свете фонарика мобильного телефона лицо Тэёна пылает под стать его волосам, его рот запечатлён в оскале ненависти, а ноздри шумно раздуваются. Он тянется к успевшему уже отползти на полметра Тэну — он намерен его ударить. По-настоящему. По лицу. Наконец-то. Тэн испуган. Его глаза распахнуты в предвкушении неминуемого. Следующим эпизодом крепкий кулак Тэёна проскальзывает по чужой скуле — Тэну удаётся увернуться от прямого удара, сгруппировавшись у основания дивана. Тэён бросается следом, валит младшего на спину, накрепко прижимает его тело своим... И слышит у самого уха едва уловимое, почти на грани восприятия: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Только тихо, тихо, тихо... Ты видишь? Фонари погасли. Тэён не сразу находит в себе силы оторваться от чужого лица — оно, чудь подкрашенное смазанной краснотой, такое близкое и интересное в пунктирном луче мобильного фонарика... Он поворачивается к окну — а там темным-темно. И правда — фонари погасли. Но они не могли же все разом перегореть — один или два, но не четыре одновременно. — Слышишь? Слышишь это? Тэн поднимает палец вверх и очи вздымает туда же, застывая, как статуя. Совсем растерянный, Тэён следует его призыву и тоже обращается в слух. И слышит. Там — в лесу, с тыльной стороны дома, шаги и голоса. Они достаточно далеко. Слов не разобрать, но... — Выключи фонарик! Немедленно! — Тэн изрядно напрягается и буквально сбрасывает с себя того, кто минуту назад готов был разукрасить его физиономию во все цвета радуги. Не находя контраргументов, Тэён на четвереньках подползает к столу, хватает мобильный и в два нажатия отключает фонарик. — Кто это может быть? Кто-то из наших? С чего ты так перепугался? — шепчет он, вновь подбираясь поближе к Тэну. Тот уже сидит, оперевшись о диван. Почёсывает подправленную скулу. — Без понятия. Я же не о себе беспокоюсь, дурашка. Хочешь, чтоб нас с тобою здесь застукали? Мне-то всё равно, но... — Ладно. Кто бы там ни был, они уже поняли, что дом занят, и сейчас уйдут. Тут же шаги раздаются под окном. Рассеянный луч чужого фонаря просачивается сквозь стекло, цепляется за решётки и вслепую шарит по голым стeнам помещения. Пожалуй, здесь — на полу, за диваном — единственное недосягаемое для луча место. Здесь они и хоронятся, как преступники. Топот шагов нарастает — людей под окном не один и не двое. А вскоре вновь слышатся голоса — мужские и незнакомые. — Эй, есть кто внутри? — Кто это? — шепчет Тэён на сдержанном выдохе. — Ты знаешь? — Нет, — отвечает Тэн в его же тональности. — Всё, что я знаю, это что мы в лесу одни. Свет куда-то пропал. Мы заперты в доме, а вокруг чужаки. — Думаешь... Они собираются вломиться? — Надеюсь, что нет. Замок мощный, дверь железная. Ты запер её — я видел. На окне решётка. Они сюда не попадут, даже если выбьют стёкла... Но лучше бы нам никак себя не выдавать. — Вроде никого. — Голос чужака совсем рядом. От неясности происходящего становится не по себе. Напоследок кто-то стучит в оконное стекло — то едва звучно позвякивает, наполняя комнату чужеродным эхом. Не сговариваясь, вожатые пригибаются ещё ниже — скрываются за диваном понадёжнее, ложась на пол, прижимаясь друг к другу тесно. Тэён почти не дышит: ему страшно, страшно неуютно — он забывает дышать. А Тэн... дышит часто и шумно. Так сопит, что кажется, его сопение не заглушить и толстым стенам карцера. — Ты можешь потише... — На этот раз Тэён вынужден шептать, почти касаясь губами чужого уха. Но Тэн не отвечает — ни кивком, ни даже движением век. Он вообще не шевелится — шевелятся только его грудь, раздираемая будто насосом закачиваемым в неё воздухом, и ноздри. Даже зрачки не шевелятся — полулёжа на боку, Тэн направил их в одну точку, куда-то мимо соседа, куда-то в угол у приоткрытой двери санузла. Тэён следует за его взором, но в кромешной тьме, где очертания предметов угадываются скорее интуитивно, нежели на глаз, ничего не рассмотреть. Вслушивается в звуки за окном — шелест ветра в мохнатых ветвях, стрекотание цикад, где-то вдали ухнул филин (или показалось — просто в ночном лесу обязательно должен ухать филин, так положено). И отзвуки шагов — похоже, чужаки, утеряв интерес к одинокой постройке, уходят. Тэён снимает блокировку с мобильника и скользит по полу блеклым отсветом экранной заставки — туда, куда Тэн всё ещё пялится, уже так долго и даже не моргая. Голубоватый прожектор, посылаемый экраном в темноту, достигает заветного угла, достигает искомого. Там, за дверью в туалет, кое-что есть. — Да она скорее всего даже не ядовитая. Мы же не в джунглях. Не бойся — если их не трогать, они не кусаются. — Тэён наконец может вздохнуть с облегчением — ничего серьёзного. Не глядя, дёргает коллегу за штанину — никакой реакции. — Эй, Тэн, Тэн... Тэн продолжает лежать неподвижно, уставившись в одну точку, не реагируя ни на слова, ни даже на касания. Проходит время, прежде чем Тэёну очередным пинком под бок удаётся его расшевелить: вырвавшись из оцепенения, он хватается за его рукав — ожесточённо, намертво — с обречённостью, с которой утопающий готов цепляться за соломинку. — Тэн, ты что... боишься? — П-пожалуйста... П-рогони её. П-пожалуйста. Тэён направляет экран мобильника на лицо напротив — оно блестит от слёз. Вот теперь Тэёну по-настоящему жутко, теперь ему по-настоящему не по себе — и он принимает решение. Выбирается из-за дивана, доползает до окна и ещё раз тщательно вслушивается — тихо, чужаков не слыхать. Наконец выпрямившись во весь рост, он с наслаждением разминается и вновь включает фонарик. Белый луч куда ярче бледного экранного свечения — комната будто наполняется светом, хотя это всего лишь иллюзия, щиплющая глаза с непривычки. Пока Тэён часто моргает, пытаясь вернуть зрению остроту, Тэн закрывает мокрое лицо руками, прижимает колени к груди и продолжает мелко трястись. Ждать дальше не имеет смысла — гадюка уползать не собирается, значит ему самому придётся выгнать её туда, откуда она пришла — скорее всего, в духовое окошко ванной, больше неоткуда. С обречённостью каторжанина Тэён доходит до туалета, хватает приставленную к стене у раковины швабру, откручивает рукоять и, примеряя её к руке, готовится повторить подвиг святого Георгия. Процесс занял минут десять — змея всё увиливала, пока наконец не поддалась упрямым гонениям деревянной палки и не унесла своё гладкое беспозвоночное тело в тоненькую вентиляционную прорезь за сливным бочком, на прощание сверкнув хвостиком. — Эй. Можешь выходить. Они ушли. Она — тоже. — Тэён включает воду и тщательно моет руки: он не запачкался, но ему не терпится смыть с себя грязь этой ночи, пусть и фигурально... А ещё наконец-то напиться — звук бегущей по трубам воды заставляет пересохшее горло саднить с новой силой. — Т-точно? — Тэн отвечает из комнаты не сразу. — Точно. Я устал. Если сейчас же не встанешь — уйду один. Тэн появляется рядом, отображаясь в зеркале ванной. Сторонит коллегу плечом и опускает лицо под холодную струю — уж если кому и есть что смывать, так это ему. Тэёну стыдно: украдкой он подсматривает, как вместе с водой в отверстии слива исчезают мужские слёзы, страхи, неловкость. Вот тебе и вечер честности. Выбравшись из дома, они вновь прислушиваются, ловя каждый шорох, но ничего, кроме стандартной музыки ночного леса, уже не слышат. — Как думаешь, кто это был? — Происхождение чужаков в лесу, формально относящемуся к территории лагеря, Тэёна не может не волновать. — Понятия не имею. Либо заезжие охотники, хотя охота вблизи оздоровительных учреждений запрещена, так что считай браконьеры. Либо деревенские — через лес есть посёлок. Идти далековато, но они иногда доходят от нечего делать. В прошлом году тоже доходили... Предположения коллеги не лишены смысла, но Тэён не спешит их принять. Что-то нехорошее было в тех визитёрах — он почувствовал это подспудно, так же как почувствовал, что Чэнлэ не сам оказался в той траве. А ещё он хорошо осведомлён о своей способности загоняться по поводу и без и решает оставить тему, пока в туалетном списке дел не прибавилось ещё одного пункта. — Смотри! — На обратном пути первым по тропе следовал Тэн, и на дорогу первым вышел тоже он. Остановившись одновременно с собственным возгласом, он заставляет шагающего следом коллегу чуть ли не вписаться носом себе в затылок. — Видишь? — Я ничего не вижу, — устало бурчит Тэён. — Вот именно. Забор. Он не подсвечен. — Точно. — Ограда периметра, белеющая сквозь ночь, абсолютно чиста — ни огней подсветки, ни датчиков включаемой на ночь сигнализации, ни дежурного красного мигания камер внешнего наблюдения. — Как и в доме, как и фонари... Электричество вырубили? И часто такое здесь случается? — Хм. — Тэн наконец выходит в центр дороги и задаёт направление к воротам. Два трясущихся лучика следуют впереди путников. — Было пару раз. Но всегда — в грозу. Лагерь питается от небольшой подстанции, а в некоторых домиках есть генераторы, но не во всех. В отрядных — нет. Случись поломка, уж подсветку периметра старина Ян как-нибудь бы обеспечил. — То есть ты хочешь сказать, что это странно? Странно, что света нигде нет? — Я хочу сказать, что этой ночью странно всё. Пойдём скорее — пока наши чего не натворили. Они прибавляют шаг, несколько десятков метров преодолевая в молчании. Тэёну сложно молчать. Зарёванное лицо всезнайки слишком крепко засело в памяти, запечатлелось детально — от такого зрелища он не скоро в себя придёт. Ироничная всё-таки выдалась ночка. — Я удивлён. Ты же вроде сам из тропиков, а там какой только живности... — несмело начинает он. — Замолчи... Прошу... — Тэн откликается сразу же, почти канюча. — Да ладно тебе. Мне вот интересно... Ты же теперь меня по-настоящему возненавидишь, на веки вечные. — Почему это ещё? — Потому что такие, как ты, не прощают тех, кому не повезло стать свидетелями их слабости. Тэн усмехается — как-то грустно, но... честно? — Я не настолько примитивен, красавчик, и не надейся. Но ты действительно тупо поступил. — Правда? Не надо было тебя спасать? — Правда. Теперь ты на веки вечные мой герой, и в минуты слабости я буду представлять тебя без одежды... Без одежды и со шваброй наперевес. Вспыхнув и перегорев — скорее уже по привычке, чем по-настоящему — Тэён раздосадованно сникает. — Ты неисправим. Настолько, что я и в дебильном пранке до последнего момента подозревал именно тебя. Даже был разочарован слегка, узнав, что ты тут ни при чём. — В каком пранке? — Тэн останавливается и выпытывающе смотрит, явно заинтересовавшись. — Ничего особенного, дурость. Дурость, поэтому я сразу на тебя и подумал. — Отключив фонарик, Тэён открывает приложение, которое грузится только с историей переписки, без новых оповещений — сеть пока не ловит, и демонстрирует сообщения "Доброжелателей". — И ты только сейчас мне об этом говоришь? — Тэн до комичного серьёзен. — Ой, да остынь ты... Я уже вычислил, что это Марк Ли развлекался. — Марк, говоришь? А где Марк Ли, там и На Джемин. Почему сразу мне не сказал, спрашиваю? — Опять ты... — Нет, это ты опять ничего не понимаешь. Недооцениваешь ты осведомлённость нашего сиротки в подобных вещах! Побежали! — Так ничего и не пояснив, Тэн срывается с места, но, пробежав с полсотни метров, вдруг тормозит и бросается к забору. — Так быстрее будет. Не отставай! Тэёновы мысли не поспевают за происходящим — он не понимает решительно ничего, он чувствует себя персонажем чужого сна... — Ну же! — Ловко подпрыгнув, Тэн цепляется за край ограды, подтягивается и, осторожно перешагнув через несколько рядов колючей проволоки, исчезает на территории лагеря. — Быстрее давай и за проволоку не зацепись. Ли Тэён, я жду! — Да что, чёрт возьми, происходит? Если это твои очередные... — Тэён решает не договаривать — и так ясно, что это очередные приколы несносного. Но куда деваться? Подходит к ограде вплотную, группируется для прыжка. — Быстрее! Дети в опасности! — кричит Тэн из-за стены. Его голосу вторят несколько одиночных и бессвязных выкриков — далёких, доносящихся из глубин территории. Кто кричал — дети, взрослые? Не разобрать. Следом до слуха опешившего вожатого доносится череда выстрелов.