Lee Summer

— Вставайте, чего расселись! Нашли время тискаться! — Ян своим интонациям не изменяет, только вот нервно сжимаемые ладони и подрагивающая нижняя губа выдают — ему тоже страшно. Но он здесь за старшего. Ни Тэн, ни Тэён его выпада не замечают — скукожившись единым комком под кроной старой ветвистой сосны, за её надёжным стволом они прячутся от страшной находки. Отгородившись от ужаса, Тэён, обмякший, теребит края футболки — оранжевой, как жилет дорожного рабочего. Тэн рядом — продолжает придерживать его за плечо, то ли подстраховывая от падения лицом в подлесок, то ли просто не позволяя забыть, что тот не один. Держись меня… Если для старины Яна "поддержка" и "тисканья" — это синонимы, то так тому и быть. — Как поступим? Мы не можем просто взять и вернуться, будто ничего не случилось. Нужна стратегия. — Вывернув желудок наизнанку во второй раз, Джонни словно протрезвел, хотя пьян не был. — У кого какие предложения? Времени мало. — Джонни Со, это речи не мальчика, но мужа. Прокачка брюшного пресса изнутри явно пошла тебе на пользу. — Тэн уверенно поднимается, не выпуская из хватки ткань футболки с эмблемой "Lakers": за собой он утягивает Тэёна, как котёнка за шкирку. — Вот ты и предлагай, раз такой умный. Сам Тэён, продышавшись и проморгавшись, тоже возвращается в строй. Пока он сидел на земле и хныкал Тэну в ухо, в нём успели побороться два желания. Первое, естественное — под гнётом жалости к себе рухнуть на земь и зареветь, а проревевшись — бежать без оглядки до ближайшего города. Второе, противоестественное, почти безумное — вернуться к своим, пока те чего не натворили. Второе победило: да здравствует безумие. — Капканы? — Что, прости? Дружище, приходи в себя, какие капканы… — Тэн взирает на Тэёна сфокусированно, с беспокойством — как психиатр на пациента, которого ошибочно считал излечившимся. — Можешь хоть на минуту заткнуться, бесполезная ты морда! — Ян в несколько скачков оказывается рядом. За ним плетётся всё ещё осовелый, но уже по крайней мере вменяемый Джонни. — Ли, капканы — штука хорошая. Как охотник с тридцатилетним стажем — готов подтвердить. Только у нас тут лагерь с детьми и дырявый забор. Так что нет у меня никаких капканов и никогда не было. Контраргументов не находится, новых предложений — тоже. Спустя полминуты напряжённых немых переглядываний, слово вновь берёт Джонни: — Есть штука такая специальная, собак отпугивать. Я сестре покупал, она у меня в пригороде живёт, там полно бродячих… — Джонни смущённо мнётся, и понять невозможно, стесняется ли он своей идеи, или же стесняется заботы о сестре, а может всё дело в першащем горле и нескольких лопнувших сосудах в глазах? — Ультразвук что ли? Только лес — это тебе не пригород. Несколько мощных пугалок нас бы спасли на некоторое время, да только, во-первых, у нас их нет, а во-вторых, нам их взять неоткуда. Снова обречённое молчание. Не решаясь больше нарушать тишину ночного леса без особой надобности, четвёрка угрюмо ковыляет к опушке, оставляя находку позади. Ступают осторожно, не отнимая дрожащих лучей от заросшей земли. Фактически — бегут, оставляя находку позади и не имея представления, что делать дальше. — А если химия какая-то? — Тэён предполагает наугад. С трудом верится, что в двадцать первом веке, в цивилизованной стране, не найдётся никакого средства, чтобы оградить остывшие трупы от посягательств дикого зверья. С трудом верится, что он никогда прежде об этом не задумывался… С трудом верится, что думает об этом сейчас. — Пожалуй. Других вариантов всё равно нет. — Ян задумчиво косит глазом, тяжко вздыхает. — Вайлдстопом залью поляну под завязку — у Чхве в подсобке должны были остаться пара бутылей. А вы… — Он сбавляет шаг и ждёт, пока то же сделает каждый из троих, затем поочерёдно заглядывает в красные от пережитого ужаса и режущего контраста электронных фонарей и лесной тьмы глаза. — Быстро к детям. И чтоб никому ни слова… Ну, вы поняли. — А ты? — Джонни посматривает на него с недоверием. — Нужен концентрат, вода, инструмент, освещение. В общем, без помощника никак. Придётся смотрителя припахать. Ну всё — марш отседава. Рты на замок, а остальное уже не ваша забота! — Отличная идея — доверить сохранность трупов двум суеверным стариканам… — Выдаёт Тэн, едва их пути с Яном расходятся сразу же после шлагбаума. — Может, ты сам хочешь трупы поохранять, Читтапон, не? — Джонни беззлобен, но он выше на голову, или две, или три — когда ты кого-то выше, твои слова автоматически звучат внушительнее. — Вот и заткнись.

***

Тем временем праздник близится к завершению. Едва ступив на поляну, Джонни и Тэн тут же отправляются на поиски почувствовавших свободу и разбежавшихся по территории питомцев, а Тэён, улучив момент, сторонится к кромке выделенной под веселье площадки. Скрывается под тенистым навесом из густых осиновых крон и нетерпеливо тянется в карман. Огонёк зажигалки еле дышит, и Тэён чуть ли не молится, поднося его к душистой сигарете — лишь бы не подвела. Не подводит. Тэён вдыхает сколько хватает лёгких, а лёгкие у него натренированные. Выдыхает шумно и сквозь рассеиваемый дым осматривает амфитеатр, сцену, утоптанную пляской сотен ног поляну, засыпающий костёр — скоро отбой, и свежих дров не подкидывают — из укрытия ему всё видать. Его ребята кучкуются на лавках — наверное устали уже есть, пить и плясать. Чэнлэ тот и вообще будто спит — немудрено, время к полуночи. Его неразлейвода-дружок тем временем горделиво подставляет заляпанную повязку под автографы — среди паломников на разукрашивание экзотического аксессуара внезапно очередь выстроилась. Стоит ли говорить, что в очереди сплошь маленькие дамы… Марк Ли и Джемин притворяются, что незнакомы — сидят на двух краях одной лавки, когда вокруг с десяток лавок свободных. Одну из несвободных оккупировал Юкхэй, да тоже не один, а с девахой — фривольно развалившись, та вытянула свои бесконечные ноги вдоль скамьи, а голову уложила с комфортом на стройные и упругие мальчишеские (уже мужские?) бёдра. У вожатого сердце легонько ёкает, потом отпускает — ни на пьяных, ни на обкуренных, ни на изнасилованных парочка не смахивает, а значит, всё прекрасно. Но где же новоявленная звезда сезона — Юта Джаз? Там, неподалёку, показывает невысокой и пухлой девчонке какие-то видео в своём телефоне. Хотелось бы верить, что не порнушку. Тэён вглядывается в лица — и Юта, и его новая знакомая не на шутку сосредоточены, будто смотрят лекцию по ракетостроению, хотя если всё же порнушку, то с самоконтролем у них полный порядок, то есть точно не порнушку: Юта и самоконтроль — явления несочетаемые. Хэчан, восседая в гордом одиночестве, вертит стопой то против часовой стрелки, то по ней. На его ещё не успевшей избавиться от детских припухлостей смазливой мордахе не читается ни скуки, ни печали — видно недавняя травма и завтрашние товарищеские игры волнуют его куда сильнее какой-то там вечеринки. Чону, Джехён и Доён обнаруживаются возле сцены — под руководством Лили и Джено, собравших подле себя целую кучу народа, они вовлечены в некую игру, сути которой Тэён не понимает, но может заметить, что игра командная, связана с угадыванием чего-то по жестам и мимике, а всем участникам ужасно весело. С другого конца сцены восседает на ступеньке Ренджун. На коленях он держит досочку, на ней — листы. Проворно управляясь, он водит по белесой пустоте фломастером, создавая, наверное, рисунки — издали не разобрать. Едва очередной шедевр покидает "мольберт" мастера, при посредничестве суетящегося тут же ВинВина он отправляется в столпотворение собравшихся рядом детишек из младших отрядов. Остаётся надеяться, что юный мастер художественных миниатюр и его самопровозглашённый импресарио не берут денег с охочих до искуства малышей. Следуя излюбленному ритуалу, Тэён считает макушки лёгкими кивками. Насчитывает двенадцать и прикуривает вторую. Его пацаны живы и целы, радуются себе и не знают, что смерть — она рядом. Бродит вдоль забора, хоронясь в соснах. И единственное, что он может для них сделать — это оградить от встречи со смертью. Только вот как, если не всё и далеко не всегда в его работе от него же зависит? — Это… Это невероятно, Тэён-ши! — Джису подлетает к нему на своих салатовых крыльях, которые с тихого часа так и не удосужилась сменить на другие. — Если то, что рассказал старина Ян — правда, я просто не знаю, как реагировать… Вы же были там, скажите, умоляю, скажите, что это всего лишь шутка, глупый розыгрыш! Она всплёскивает руками и вдруг виснет на нём — откровенно и беззастенчиво. Тэёну приходится выплюнуть сигарету, а ещё — сомкнуть руки на её талии, ведь иначе она просто его завалит. И откуда в столь тщедушном тельце столько напора? А она всё продолжает на нём висеть, обвив ручонками шею и дыша в кадык — неожиданно, несвоевременно, неудобно. Но зачем вообще старина Ян ей всё рассказал? Разве они не договаривались молчать? Или… Ах, ну да, медсестричка же в лагере на особом положении. Стоит подумать об этом, и на душе становится муторно, а раздербаненный страхом и пережитым кошмаром разум заволакивает пеленой раздражения. — Джису, нам стоит сохранять происшествие в тайне. По крайней мере, пока девочки не уедут. — Конечно! Вы верно решили! Я вас полностью поддерживаю! Завтра товарищеские матчи, потом прощальный ужин, ещё одна ночёвка. Божечки, как жутко-то… — Она передёргивает плечиками, будто стряхивая осевшую на них мерзость. — Скажите, Тэён-ши, а Вам разве не страшно? Вы так бодро держитесь! Вот это я понимаю выдержка! За Вами наверное надёжно, как за каменной стеной… Тэёну страшно. Всё ещё и будет всегда — пока дети, ответственность, устав, пока он здесь, в этом странном месте, пока… А может быть ему до конца жизни будет страшно? Может быть ночная прогулка в лес станет его самым ярким воспоминанием, вытеснив из списка сновидений, обязательных к еженочному просмотру, все остальные кошмары? Страшно так, что хочется об этом кричать на весь мир. Или хотя бы рассказать кому-то по секрету, прошептать на ушко… Некому — от этого ещё страшнее. Вот же она, рядом, но нет. И дело не в опасениях опорочить своими откровениями реноме героя-защитника. Просто Джису — не тот человек, перед которым можно обнажить нутро. Ведь с ней он всегда таков, каким… Она его видит? Или он хочет быть? Нет — с ней он такой, каким она хочет, чтоб он сам себя видел. Если как следует над этим поразмыслить, то станет окончательно не по себе. — Джису. — Он осторожно отстраняет от себя липучего мотылька. В самом деле, он же не фонарь какой, чтоб на него слетались и на нём висли! — Вы преувеличиваете. Вы невероятно сильная девушка и со всем справитесь. Ведь как-то же Вы справлялись раньше без чужой защиты… — На что Вы намекаете, Тэён-ши? — Она взирает на него с вызовом, снизу вверх. — Я Вам не какая-то там, я, я… Я девушка серьёзная и цену себе знаю. Очень жаль, что… — Нет конечно, я ничего такого не имел в виду. — Она хочет, чтоб он извинился за то, что чуть было не назвал её легкомысленной. Но ведь он всего лишь уличил её в притворстве! — Простите, если обидел. Уверен, Вы искренни в своей чувствительности. Просто как медработнику Вам восприятие подобных тем должно даваться лучше, чем всем остальным. — Ах, Вы об этом… — Она выдыхает с показным облегчением, но по настороженно вздёрнутым плечикам можно прочесть, что до настоящего облегчения ещё далеко. — В какой-то мере — конечно да. Но всё же… Я была бы не против, если бы Вы провели со мной некоторое время этой ночью. Знать то, что знаем мы, когда вокруг нас сотни беззаботных детей и их наставников даже не догадываются о царящем совсем рядом ужасе — это, понимаете ли, нелегко. Каждому нужна поддержка. И Вам тоже. — Джису, в таких случаях сон — лучшее лекарство. Завтра будет новый день, товарищеские игры, куча забот. Вы справитесь, это точно. А я должен идти к своим ребятам. Они здорово повеселились сегодня, и я-то знаю — после вечеринок их обычно палкой в постели не загонишь и под дулом автомата спать не заставишь. Я должен быть с ними. Им тоже нужна поддержка. Невзначай проведя ладонью по оголённому плечику, он оставляет недоумевающую медсестричку таращиться себе вслед. Решение быть с ребятами этой ночью кажется ему смелым и единственно верным.

***

В жизни Тэёна было много бессонных ночей: долгие перелёты, смена часовых поясов, пьянки после игр и даже пара малодушных актов эскапизма — случалось, дабы убежать от посягательств мадам Ко-Ко, Тэён находил убежище в интернете, погружаясь в виртуальный омут с наступлением темноты и выныривая лишь с рассветом. Да вспомнить хотя бы недавнее нападение… Бессонная ночь — всегда конфликт: спать или хочется, но нельзя, или можно, но не хочется. Тэён заранее знает, что эта ночь особенная: он спать не сможет — слишком много мыслей, и не захочет — побоится… Добрый час уходит на то, чтобы заставить-таки распалившихся воспитанников соскрести с себя пропахшую дымом одежду вместе с невидимым коконом эмоционального подъёма и разойтись по комнатам. Тэён лично заглядывает в каждую со спокойноночным напутствием. Дольше всех задерживается в комнате капитана — если сам Марк, в отличие от соседей, выглядит просто уставшим, то Хэчан, чрезмерно взбудораженный, не отпускает вожатого без обещания включить его в стартовый состав команды на завтрашней игре, пусть даже всего на одну четверть. Когда же наконец Тэён сдаётся — сил перечить уже не осталось, на смену Хэчану приходит второй травмированный. Шутки шутками, но Джисону тоже на скамье больше не сидится, и даже очередная порция уверений, что выйди он завтра на площадку, и никто из тех девчонок, что сегодня с увлечением разрисовывали его повязку, теперь даже и в сторону его не посмотрит, посчитав притворщиком и лжецом, не смогла взять вверх над надрывными канючиньями макне. В этой комнате Тэён капитулирует дважды. Дёрнув за ручку двери в шестую спальню, Тэён не встречает сопротивления — Джемин больше на ночь не запирается, что само по себе хороший знак. Джемин уже спит, неряшливо развалившийся прямо поверх покрывала, обдуваемый свежим ветерком из открытой форточки. Его мокрые после душа волосы мягкими лучиками разбросаны по подушке, и Тэён не может удержаться — проходит через комнату и прикрывает форточку. Пусть поутру персиковолосый будет злиться — беречь границы личного пространства он привык яро и ревностно, зато делать это он будет со здоровым горлом и без соплей. Убедившись, что свет в комнатах погас, дверь дома заперта, а ключ привычно висит на шнурке, Тэён направляется в ванную. Едва поворачивается щеколда, едва струя воды ударяется о пологую стенку раковины, Тэёна рвёт. И ужин тут ни причём — прекрасный был ужин, божественное мясо и салат "Светофор" лучше всяких похвал. Почему-то после салата Тэёну вспоминаются трупы. Пути мыслей человеческих неисповедимы — порой они слишком уж прямолинейны, а иной раз болезненно загогулисты. Самих трупов он не видел, даже Джонни толком не рассказал, какие они, но Тэёну кажется, что он лицезрел их лично, более того — нюхал и пробовал на вкус. Его снова рвёт до болезненных спазмов в груди, до слёз и рези в горле. Расставшись с не успевшим ещё перевариться ужином, он лезет под прохладные струи — смывать грязь, слёзы, больные фантазии. Что будет дальше? Чем обернётся находка для обитателей лагеря? А может он просто загоняется — с ним такое частенько бывает. Они же, зэки эти, наверняка насильники и убийцы. Сбежали от правосудия, по пути обокрали детей, кое-кого покалечив. Инцидент с Лили — неудавшейся жертвой насилия — не оставляет сомнений: сбежавшие — конченые ублюдки. В лесу они могли заблудиться. Кто знает, сколько лет они томились в застенках — возможно, оказавшись наконец на лоне природы, они просто не сумели сориентироваться. Или и правда потравились — шутка или нет, но вероятно же… Или же не поделили что-то и поубивали друг друга сгоряча. Ага, а прежде чем испустить дух, разлеглись рядочком, и все, как один — лицами вниз (Джонни, кажется, так говорил?). А что если их… убили? И убийцы всё ещё там, в лесу, они рядом. А что если убил их не человек? Тьфу на старину Яна и его россказни — Тэён сплёвывает себе под ноги, вдруг с удивлением замечая, что вода льётся уже совсем ледяная — нагреватель забыл включить, а ведь он ещё даже толком и мыться-то не начинал! Наспех набирает в ладонь геля, который использует и как шампунь, и как средство для умывания, ещё чуть ли не во второй день смены поняв, что спортивный лагерь — не место для банных изысков. Суетливыми пассами окутывает тело пенистой плёнкой с ароматом лемонграса, буквально заставляя себя перестать думать и сосредоточиться на мытье. Второе получается, первое — нет. Конечно ни в каких привидений Тэён не верит. Возможно, дикий зверь завёлся в лесу — кто-то поопасней кабанов. Ага, а убив, разложил добычу в рядочек, не тронув — ну да, ну да. А может, попались под шальную пулю — ребята рассказывали, что несмотря на официальный запрет охоты вблизи оздоровительных учреждений, браконьеров в здешних местах в прошлые годы хватало… Пока мозг дымится, вода уже совсем ледяная. Тэён в пушистые объятия полотенца буквально запрыгивает — под душем он продрог до стука в зубах и дрожи в запястьях, как бы самому не проснуться завтра с больным горлом. Уже в кровати, пялясь в беспросветно унылый потолок, он беспорядочно сминает согретыми пальцами мокрые волосы — тёмные, как бургундское вино. Его легонько трясёт, хотя на нём футболка, штаны и два одеяла. Блуждая по грани сна и яви, он вырывается из собственного тела и воспаряет ввысь — сквозь одеяла, сквозь крышу. Оттуда, из поднебесья, шестой домик кажется ему спичечным коробком — хрупким и ненадёжным. Возьми в кулак, скомкай и выбрось к чёрту вместе со всеми обитателями. Оттуда, сверху, отлично видно, насколько они все здесь, внутри периметра, беспомощны перед любой угрозой. Их силы малы, а извне спасения ждать не приходится. Когда там, в зыбкой высоте, становится совсем неуютно, Тэён заставляет себя вернуться в постель — перестать шагать по грани, твёрдо ступив на сторону яви. Он не замечает, как воздух в лагере сперва прозрачно сереет, затем прореживается первыми оранжевыми лучами и наконец превращается в сплошную жёлтую дымку. Он прозевал рассвет, но призыв вожатого Куна к подъёму его не разбудил.

***

— Дамы, прошу меня извинить, я на минутку. За завтраком Тэён тщательно игнорирует обиженный взгляд Джису и любопытные взгляды близняшек. Набрав снеди в тарелку, оставляет её за своим законным столиком (общим обсуждением накануне было принято решение всё-таки кормить детей и их наставников в столовой в два захода) и удаляется к законному столу остальных вожатых. Все они в сборе, а вожатый Джонни наверное ему даже завидует, ведь не найдя себе местечка за общим столом в первый день смены, Тэён на вполне себе законных основаниях теперь делит трапезу с его зазнобушкой. — Кто-нибудь знает, по какому принципу пройдёт деление на команды? У меня двое травмированных, и никто меня не оповестил. — Успокойся, Ли, — Хендери трясёт ладонью в пофигистичном жесте — словно муху смахивает со своих чрезмерно уже отросших каштановых патл. — Обычно это жребий — среди каждой возрастной группы судья поочерёдно будет тянуть фантики с именами, попеременно мальчиков и девочек. И за болезных своих не переживай — матчи товарищеские, ни на что не влияют. Пусть твои хромые хоть пешком по площадке походят — заодно и публику повеселят. У Тэёна почти отлегло. Об игре можно не переживать, тем более турнир начинается с малышей, а значит его окрылённые вчерашней вечеринкой суперзвёзды будут играть лишь ближе к ужину. Но вчерашнего вечера никто не отменял — не стёр его ни из памяти, ни из истории. Он был, и всё что было в нём — реальность. Реальность, которую можно замолчать, но невозможно избежать. Прежде чем вернуться к завтраку — привычным сосискам с яичницей в компании опасных женщин, он бросает неряшливые взгляды на товарищей по лесному приключению. Джонни непривычно понур и совсем не ест — Тэён его очень хорошо понимает. От Тэна же ловит улыбку и мимолётное подмигивание. Этого ему хватает с головой, чтобы перестать уже загоняться и, отбросив все сторонние раздумья, вернуться к яичнице с женщинами. Как он и ожидал, до игры шестого отряда очередь доходит лишь после полдника. У трибун — обитатели и гости лагеря почти полным составом: остальные матчи уже закончились, а заняться всё равно больше нечем. Сами трибуны не вмещают и трети желающих: дети просто облепили площадку со всех сторон, как школьники на экскурсии в зоопарк — вольер с краснозадыми макаками. Состав команд ещё не определён, болеть за кого-то в принципе не имеет смысла, оттого на трибунах царит столь необычное для спортивного мероприятия единение. Тренер, как и ожидалось, тянет записки с именами, и вскоре команды обретают сразу два состава — по шесть мальчиков и шесть девочек в каждом, по две четверти игры на состав, непременно смешанный. Первой партией на площадку выходят все трое болезных (несказанное везение, а ещё говорят — жребий слеп) в сопровождении, как кажется, ничуть не расстроившихся девчонок, одна из которых оказывается той самой метр восемьдесят: перспектива играть плечом к плечу со вчерашним недругом её ничуть не смущает, тем более на горизонте в качестве соперника уже замаячил лопоухий Юкхэй. Всех приветствуют так, будто они астронавты, только что вернувшиеся на землю после первой в истории человечества удачной экспедиции на Марс. Вторую команду кроме девчонок составляют Джемин, ВинВин и Лукас — вынужденный играть против девахи, он так воодушевлён, что даже забывает придраться к персиковолосому. Игра идёт буквально пешком — дети на самом деле развлекаются, поставив веселье над соревнованием. Лишь Чэнлэ по-настоящему выкладывается — могло бы показаться, что своей игрой он желает утереть нос вчерашней обидчице, если б не постоянные и неумело скрываемые взгляды на вожатого — слишком уж хочется ему доказать старшему, что никакой он не больной, а очень даже в форме. Тэёна это рвение радует и тревожит одновременно. Хэчан играет добросовестно, но расслабленно — девочки подстраховывают его на славу, и он рад пасовать им при каждой удобной возможности. Джисон же чуть ли не вразвалочку ходит по площадке — в свеженькой форме и размалёванной повязке, не уставая солнечно улыбаться визжащим зрительницам. И волки сыты, и овцы целы. От души игре отдаётся только Лукас — в стремлении продемонстрировать удаль молодецкую он не стесняется прерывать атаки девахи грубыми фолами, подбирать её мячи под своим кольцом и вообще — пытаться всячески утвердиться в собственном превосходстве. Пытаться — ибо по итогам четверти команда девахи всё же ведёт, и это при трёх инвалидах в составе. Уши Лукаса алеют, как прибрежные буйки. Деваха сияет от гордости. Тэён с трудом заставляет себя отвлечься от созерцания их жарких переглядываний — пережить бы сегодняшний вечер без эксцессов, и можно считать, миссия выполнена. Невесело только Джемину — всю четверть он профилонил, следя более не за мячом, а за чёрной макушкой на скамье в первом ряду. Марка охотницы за суперпризом умудрились достать и здесь. Марк — воспитанный мальчик. Он любезен и обходителен. Он знает себе цену и знает цену всем этим пубертатным домогательствам, замаскированным под великосветский подкат. Он терпеливо отвечает на расспросы о том, сколько спален в его доме (в доме его отца) и сколько машин в его гараже (в гараже его отца). Марк лишнего не болтает, но и не отмалчивается. Марк очень хорошо обучен своей роли и отыгрывает её с блеском. Марку даже в какой-то мере приятно наблюдать охочий блеск в раскосых девичьих глазах. Что, правда-правда, он ездит в школу на роллс-ройсе с водителем? Что, правда-правда, своё шестнадцатилетие он отмечал в Майами? А личная гардеробная на сорок квадратов, с панорамными зеркалами, тоже правда-правда? Марк приветлив, а Джемин места себе не находит. Получив мяч в начале второй четверти, не спешит с ним расставаться, рискуя заработать технический фол, и выглядит он так свирепо, будто в планах у него запульнуть этим мячом прямо по девчонкам. Марк перехватывает его взгляд — обречённый, злой и грустный. Марк смотрит на него одну секунду — смотрит так, что Джемин тут же пасует, избавляясь и от мяча, и от недоброго огонька в тёмных очах, обмякает, успокаивается. Между ними снова всё в порядке. Между ними — тайна.

***

Ужина дети ждали с предвкушением и грустью одновременно. Визит гостий заметно воодушевил и воспитанников, и вожатых — наверное те, кто составляют программу мероприятий для цепочки детских спортивных лагерей Lee Youth, действительно знают своё дело. Ребята наслаждаются трапезой — сегодня накрыли в столовой, и еда вполне себе обычная, но настроение их таково, что искры вспыхивают в уютной вечерней полумгле. Праздник продолжается. Должно быть, завтрашние проводы и возвращение в стандартную рутину рисуется им чем-то вроде проклятья, разочарования. Тэён наблюдает за всеобщей вознёй с подоконника, на который бесстыдно водрузился за неимением иных свободных поверхностей. Вокруг все заняты собой и друг другом. Обычно на подобных встречах есть свои изгои — те, кому не нашлось компании, кого не принимают, или же кто в силу врождённой стеснительности сам не в состоянии обеспечить себя друзьями. Тэён шерстит глазами столпотворение — столы сдвинуты к стенам, а стулья и вовсе — столбиками отшвартованы в дальний угол, чтоб ничто не мешало людям свободно передвигаться, кушать и общаться. Кто-то включил музыку с телефона, добавив в атмосферу ещё больше праздника. Тэён ищет изгоев и кроме Джемина никого не находит. Как в сказке. Могло бы показаться, если бы жизнь лагеря была одним сплошным праздничным ужином, а не одной сплошной проблемой, слепленной из интриг, секретов, недомолвок и вполне себе осязаемой опасности. Старина Ян обмолвился, что операция по поливу радиуса вокруг трупов звереотпугивающими химикатами прошла нормально, в город он пока не звонил, и не нравится ему всё это. Как бы полицейским не пришло в голову обвинить сотрудников в сокрытии преступления или типа того... Одна надежда, что высокое руководство Ли Спортс снова всё уладит без последствий для простых смертных. — Спорим, я знаю, о чём ты думаешь? — Тэн водружает свой тощий зад на пустующий рядом уголок широкого подоконника и ласково улыбается. Именно ласково — почти как мамочка. — О, милашка, у тебя такое лицо! Ты б себя видел! Скажи, когда уже ты перестанешь так на меня реагировать и начнёшь реагировать по-другому? — Удиви меня. — Тэён подтягивает ногу в кроссовке к краю подоконника, утыкаясь подбородком в обтянутое спортивными брюками колено. — Ого, заявочка! Я знаю много способов удивить — с какого из них начнём? — Тэн придвигается ближе и тоже подтягивает ногу к краю подоконника, отзеркаливая позу собеседника. Тэёну ничего не остаётся, кроме как опустить свою и закатить глаза. — Просто скажи уже, о чём я думаю. — О, а я уж было обрадовался, что воображение твоё проснулось! Но нет. Когда же я дождусь от тебя реальных желаний... Ну — как знаешь. — Он зажмуривается, а раскрытыми ладонями сумбурно водит по воздуху, изображая экстрасенса. Шарлатан. — Итак, ты думаешь о том, что кутерьма вокруг какая-то слишком сахарная, в то время как там, за забором, трупы гниют. Ты думаешь, что вляпался в большую ложь, которая в своё время породит ещё бо́льшую ложь, но пока не осознаёшь своего места во всём этом процессе. Ты хотел бы всех спасти — это в крови у тебя, не отнять. Но не знаешь как. И чем больше ты об этом думаешь, тем больше загоняешься. Наш тесный мирок LY-17 кажется тебе, новобранцу, зыбкой паутинкой, куда нас всех, включая твоих драгоценных детишек — да, я заметил, как ты к ним прикипел, что ж... Так вот, все мы влипли в эту паутину, словно мошки, барахтаемся, не в силах высвободиться, но вот в чём вопрос: есть ли паук, или он давно сдох, а мы вообще зазря сюда попали, и всё, что нам остаётся, это дождаться осени, когда северные ветра оторвут наконец липкую сеточку с трепыхающейся в ней на последнем издыхании мошкарой и унесут прочь. В свободу, которая может означать как спасение, так и погибель. Ну? — Тэн заговорщически подмигивает. — Угадал? Угадал? Эй... Тэёна мутит. Не так, как было накануне, когда его скрученный в жгут желудок исторгал наружу остатки торжества. Сегодня мутит иначе — будто в грудь налили керосина, но забыли бросить спичку. Чёрт побери — неужели он на самом деле так очевиден? От этого мутит ещё сильнее. Вот же он — изгой вечера. Пока Тэён искал его среди других, настоящий изгой прятался внутри него самого. — Эй, ну ты чего? Слушай, красавчик, не пугай меня так. Я понимаю — страшно, понимаю — ответственность, но унывать-то нельзя. Смертный грех, и вообще — уйдёшь в себя, и кто тогда о твоих позаботится? Ты же знаешь — они без чуткого контроля мигом дел натворят. От мамочкиных интонаций душно так, что кислорода не хватает. Тэён бы попросил несносного свалить или свалил бы сам, но не слишком ли часто он бежит? А думает о бегстве и того чаще. Щёки пылают — то ли в столовой, на вечер превращённой в банкетный зал, действительно так жарко, то ли изнутри горит он сам. Бросили всё-таки спичку... — Так, мне это уже совсем не нравится. Пойдём. Не дожидаясь возражений, Тэн соскальзывает с подоконника и тянет коллегу за собой — незаметно, но безапелляционно, ухватившись за завязки его штанов. Вся жизнь лагеря сейчас сосредоточена в столовой, и они отходят недалеко, но так, чтоб надёжно — за пустующий дом третьего отряда. У Тэёна лицо горит, а вместо глаз — две острые льдинки. Лихорадит его, и вряд ли дело в случайно подхваченной на июньских ветрах внесезонной простуде. — Можешь не верить, но и со мной такое случается. Просто чтоб ты знал: я не собираюсь как-то злорадствовать или типа того. — Пока Тэён прикуривает, Тэн не прекращает мамочкины науськивания. Его в кои-то веки не перебивают, не просят заткнуться. И он пользуется этим, ещё сильнее распаляясь в речах, призванных ободрить. — Бывает, всё так плохо, что руки опускаются. Уж поверь мне! Не бывает в этой жизни лишь одного: испытания, с которым человек не смог бы справиться. А твои печали, они... — Слушай, Тэн, спасибо тебе, но может хватит уже болтать? Не знаю, чего ты там себе напридумывал, но со мной всё в порядке. Просто не выспался. Тэн, заметно сникший — и всё-таки его перебили, всё-таки попросили заткнуться, — в один миг избавляется от мамочкиных интонаций: — Ты упрям. — Дожидается полёта окурка в высокую траву. — Но я упрямее. Обнимает его так, как мог обнять бы брата, провожая того в армию, или друга на похоронах родителей... Вроде и утешает, а вроде и ничего лишнего. Точно ничего — Тэён сначала убедился в этом, едва ощутив на своих лопатках мягкие ладони и слегка колючую щёку возле своей, и, не почувствовав отторжения, принял объятья. — Можно тебя спросить? — Чужое дыхание заставляет его серёжку-крестик неровно покачиваться. — Что, опять какую-то скабрезность? — Ага. — Тэн задорен, не в пример себе самому минутной давности. — Какая твоя любимая песня? Отвечай, не задумываясь — мне нужна только правда! — Ну ты и... — Отвечай! — Careless Whisper. Тэн выпускает его из объятий, загадочно улыбаясь, и Тэён вмиг ощущаете себя полнейшим дураком. Careless Whisper? Он серьёзно это сказал? — А ты романтик... — Я просто так ляпнул. Ты зачем вообще спрашиваешь всякую хрень? — Чтоб отвлечь тебя, дурачок. Ну, сработало же? Сработало, конечно. Вечер закончился около полуночи, и в дом Тэён возвращается умеренно воодушевлённый. Проверяя парней перед сном, в четвёртой спальне он находит Хэчана с Джисоном спящими без задних ног, и тут же чует неладное. Чутьё его не подводит — в шестой комнате сперва долго не отвечают, а дверь снова не поддаётся, и лишь угрозы перебудить весь лагерь заставляют персиковолосого возникнуть на пороге. Растрёпанный и подозрительно раскрасневшийся, он осовело таращится на вожатого, пока виновник его внешнего беспорядка испуганно выглядывает из-под одеяла. Тэён выпроваживает Марка в его комнату, благодаря силы небесные за отсутствие у этой щекотливой сцены опасных свидетелей, и лишь убедившись, что с попытками воссоединения двух любящих сердец на сегодня покончено, отправляется к себе. Зря они всё-таки так рискуют. А ещё... Наконец ему открылось истинное предназначение так остро востребованного Джемином ещё в самый первый день шпингалета.

***

Автобусы с девочками отправляются сразу после завтрака. Туристические ютонги покидают пределы LY-17 около девяти часов утра, и пацаны, всем составом выбежавшие провожать гостий, ещё долго глядят им вслед. Младшие даже машут ручкой, а старшие делают вид, что оказались здесь, в толпе провожающих, по какой-то нелепой ошибке. Усерднее всех старается Лукас, артистично изображая отрешённость и не забывая при этом в сотый раз проверить сохранность номера девахи метр восемьдесят в памяти своего смартфона. Полиция и сопутствующие службы прибывают к одиннадцати, когда все дети уже заняты тренировками — на носу финал июньского кубка. Детям объясняют, что суета у опушки связана с лесными зверьми, и волноваться не о чем. Тех же, кто в курсе истинного положения дел, поочереди вызывают за периметр на беседу с уполномоченными офицерами. К этому времени о трупах уже знают все сотрудники лагеря: предупреждён значит вооружён, а те, кто в ответе за детей, должны быть вооружены до зубов. Тренер Тэиль подменяет Тэёна на площадке ближе к середине тренировки, и тот отправляется на разговор по душам. Вспоминать произошедшее совсем не хочется, но очень надо, в том числе и ему самому. Он должен выяснить правду о смерти зэков — с помощью полицейских или без неё. Допрос проводят в домике в лесу — лихо придумано. Да и подачу электричества восстановили, подсуетившись к визиту серьёзных гостей. Шагая к дому по узкой тропинке, Тэён нос к носу сталкивается с двумя коронерами, тащащими на носилках чёрный (мусорный) пакет. На себе тащат — в чащу каталку не пропихнуть. От внезапной встречи с "мусорным" пакетом Тэёна передёргивает. Тут же поодаль обнаруживается старина Ян, взахлёб повествующий двум офицерам свою версию событий, а именно ту, где виновными в смерти беглецов стоит считать привидений. Несмотря на солнце в зените, согревающее изумрудные верхушки сосен мягким жёлтым теплом, обстановка на опушке больше напоминает штормовое предупреждение. Мрак будто сочится отовсюду, как сизый туман, расползаясь меж стволов. В доме его пытают недолго — честно пересказав события позапрошлой ночи со своей точки зрения, Тэён внимает инструктажу: хранить тайну произошедшего до конца дней своих, а не то... Что же будет, окажись он слишком болтливым, ему лучше не знать — девушка-офицер, с ним беседовавшая, прямо так и сказала. Он покидает домик будто надвое рассечённый — одна половина его существа взбудоражена, раззадорена чем-то нехорошим, словно комарами покусанная; другая же полностью опустошена, представляя собой вакуум, в котором не то что чувствам или мыслям — даже воздуху места нет. Так добредает он до дороги, то и дело озираясь — встречи с очередным "мусорным" пакетом всё-таки хочется избежать. Выйдя на дорогу, он берёт курс в противоположную от КПП сторону — пока есть минутка свободы, пока его никто не спохватится, можно отыскать себе тихое местечко и спокойно покурить, а заодно и подумать. Дорога огибает лес плавной дугой, и отойдя достаточно, чтобы и КПП, и тропа к дому скрылись из виду, он уже тянется было за пачкой, как вдруг замечает машину — спрятанная от глаз полицейских, коронеров и снующих туда-сюда работников лагеря, на безлюдном участке дороги она стоит, прижавшись к забору. Странная машина — Тэён смотрит против солнца, любимая бейсболка едва ли спасает глаза от слепящих лучей, но всё же он может в общих чертах разглядеть чёрный виано. Вау. Встретить такую тачку в этой глуши — это как увидеть живую бабочку на рождественской ёлке. А вот и она... Бабочка. Задняя дверь внедорожника открывается, и оттуда выпархивает Джису — в пышном сарафане, чёрном с яркими рыже-алыми пятнами — будто пиццу уронили во тьму. Почему-то Тэён уверен, что видеть её он не должен был, и ныряет в ближайшие заросли, покуда Джису его не заприметила. Помахав ручкой неизвестному пассажиру — на таких машинах ездят с личным водителем, — она неспешно вышагивает по дороге в направлении КПП, а автомобиль, сходу набирая скорость, объезжает её и исчезает в облаке разбавленной сосновыми шишками и опавшей хвоей дорожной пыли. Мимо сокрытого кустами Тэёна он проносится так быстро, что ни пассажира, ни тем более цифр на номере, разглядеть не удаётся. Лишь цвет регистрационного знака, по которому можно сказать точно — номер у машины правительственный. Тэён возвращается на дорогу, уже зажимая в пальцах дымящую сигарету, и тут же сталкивается с не ожидавшей такой встречи Джису. С трудом превозмогая желание наброситься на неё с расспросами, Тэён умело изображает удивление, удивляя при этом сам себя — в притворстве он отродясь не преуспевал: — О, Джису, какими судьбами? — Да вот, дела улаживала, Тэён-ши... А Вы... Что Вы здесь делаете? — Только что побеседовал с офицерами, — он обречённо выдыхает. — Разговорчик, знаете ли, не из приятных. После такого нужно было успокоиться. — Он кивает на сигарету, извиняюще улыбаясь — мол, грешен, что поделать. — Но мне пора — не хотелось бы пропустить всю тренировку, когда моим ещё в финале играть. — Ах, финал. Конечно. — Она заметно расслабляется, делая мягкими и линию плеч, и мелодию своего голоса. — Только, боюсь, тренировку Вам всё же придётся пропустить. Меня уполномочили провести собрание для педагогического состава — ситуация экстренная, даже чрезвычайная, и нам есть что обсудить. Так что... Пойдёмте вместе, раз уж нам по пути.