Lee Summer

Торопливые девичьи шаги стихают вдали, растворяясь в потревоженной тьме, как сахарные крупинки в стакане чёрного чая. Затихает всё, но тихо не становится. Тэён так долго сидел с открытым ртом, что в горле пересохло. Сомкнув наконец челюсти, он скрипуче сглатывает. Глоток ложится на слух тяжёлым шлепком, вытесняя из сознания все остальные звуки — пение цикады в кустах у ограды, возню ночных птиц в кронах далёких сосен, шипение непогашенного окурка в траве под ногами. Оглушённый до тошноты, Тэён словно тонет... "Могли бы сразу сказать, что не собираетесь приходить — я б не ждала понапрасну" Судя по тону сообщения, сестричка уже отчаялась. Отлично. Можно потихоньку, в обход, пробраться до домика, по пути придумав причину своего невизита. Отправить сообщение с оправданием и лечь в постель. Забыться до утра. Было бы неплохо. Вместо этого Тэён опускает телефон в карман, а себя поднимает с деревянного крыльца радиорубки. Колени туго поскрипывают. Несколько шагов до двери медпункта даются ему с невообразимым трудом — как ржавый робот, чьи железные пазы-суставчики давно не смазывали, он конечностями еле ворочает. Пальцы ложатся на холодную металлическую ручку — та опускается легко, без скрипа. Электрический свет на мгновение ослепляет, заставляя щуриться и промаргиваться. Шаг через порог, ноги продувает сквозняком. Дверь за спиной плотно закрывается, отрезая от мира. Вперёд, через приёмную, в белую тишину процедурной. Там, в углу, за отодвинутой светлой шторкой, койка. На ней — ребёнок с иглой в вене. А Тэён и забыл, какие они у Джено в отряде все мелкие! Тощее тельце растянуто на скомканной простынке. Подушка отброшена в сторону, голова запрокинута, отчего тонкая шея кажется неестественно вывернутой, грозя вот-вот переломиться. Ребёнок степенно моргает — он не спит. Дотянувшись мутным взглядом до чужого вожатого, испуганно дёргается, но почувствовав уверенное касание большой ладони на хрупком плече, обессиленно обмякает. — Джинхёк, не пугайся, я пришёл тебя навестить. Как ты себя чувствуешь? — А Вы... Вас Ли-сонсенним прислал? — Да, — врёт другой Ли-сонсенним. — Проведать, как ты здесь. — Я... Хорошо. Передайте ему. — Передам. — Не желая больше нависать над койкой ломанной тенью, преодолев скрип в суставах, Тэён опускается на корточки, равняя свои глаза с глазами мелкого. Он должен убедиться, что пилюли тут ни при чём. И он по собственному опыту знает, как сложно порой бывает разговорить детей. Но ещё сложнее самим детям — хранить секреты претит их природе, и держать язык за зубами — подвиг сродни мученическому. — Но знаешь, Джинхёк, я вовсе не всё обязан ему передавать. Ли-сонсенним — твой наставник, он связан обязательствами. А я — нет. — В глазах мелкого столько непонимания, что в нём можно утонуть. — Мне ты можешь рассказать то, что не можешь рассказать своему Ли-сонсенниму. — Я... Не понимаю, о чём Вы... — Вспомни, что ты такого съел перед тем, как здесь очутиться. У меня нет полномочий ругать или наказывать тебя. Я просто хочу узнать правду, чтобы другие дети не смогли себе навредить. Расскажи — ты скушал что-то особенное, или же просто заболел? Сам по себе? Как бы там ни было — клянусь, я никому не расскажу. — В качестве подтверждения Тэён подносит скрещенные пальцы к сжатым губам: "могилa" — печать молчания. — А Вы... Точно ей не расскажете? — Джису? То есть медработнику Ко? — Тэён шепчет, не уставая оборачиваться через плечо. Джису в своём кабинете, должно быть даже не расслышала, как он вошёл. А колени снова затекли. — Да. А то она доложит, и меня... — Точно не расскажу. Я же поклялся. — Хм... — Мелкий возводит глаза к потолку и бесшумно перебирает губами — будто высчитывает по какой-то лишь ему ведомой формуле, можно ли этому Ли-сонсенниму доверять, или лучше и дальше держать обжигающий секрет при себе. — Мы просто поспорили с пацанами... Знаете грибы, которые у забора растут, белые такие? Говорят, если их съесть, то сразу умрёшь. Но я слышал, что если запить их спиртом, то не умрёшь. — И... — Я всем рассказал, мне никто не поверил, тогда я решил доказать. Перед обедом мы пошли к забору. Я сорвал один гриб. Он кстати был невкусный. Одеколон у меня есть свой — я у брата спёр, когда собирался на смену. Знал, что пригодится. Но я не знал, как его выпить, поэтому просто пшикнул себе на язык. Сильно воняло и жгло, но потом прошло. Потом был обед. А потом... Затошнило. — Ребёнок, кое-как извернувшись, переметнулся на бок, отвернув бледную физиономию от ошарашенного вожатого. — Но я же не умер, значит спирт работает. Все признали, что я был прав. Только Вы не проболтайтесь, а то меня выгонят отсюда, и тогда отец меня убьёт. Осторожно переместив вес на задницу, Тэён усаживается на пол, гудящие ноги вытягивая перед собой. В голове вертится одно дрянное слово: "повезло". Повезло, что не отравился насмерть. Повезло, что хотя бы сейчас "экспериментальные" пилюли ни при чём. Повезло, что парень всё же исповедовался чужому вожатому, и теперь Джено можно будет успокоить, чтоб не изводился так и себя не винил. — Надеюсь, ты усвоил кое-что? — Тэён нашёптывает во взъерошенный пацанский затылок, стараясь не допускать ни гневливых ноток в голосе, ни нравоучительных. Парню исповедь и так далась нелегко... — Например, что нельзя ничего есть, кроме того, что дают в столовой, что одеколон предназначен вовсе не для распыления его на язык, что дурацкие споры могут поставить под угрозу тебя самого, весь отряд и вашего вожатого. Усвоил? Он хотел бы добавить ещё, что врать стыдно, а утаивание правды — это то же враньё, только молчаливое, но не стал. Хватит с парня на сегодня. — Да, вожатый. — Голос малого дёргается, трепыхается, как рыбка на крючке. — Не расстраивайся. Всё уже позади. Всё позади. — Тэён поднимается, разминает ноги, треплет парня по липкому загривку. Вроде успокоился. — Обещай, что больше подобной дури ни ты, ни твои дружки-партизаны не выкинете. — Обещаю. — Хорошо. Знаю, ты парень честный и своё слово сдержишь. Я своё тоже сдержу, и об этом разговоре никто не узнает. А сейчас отдыхай, пей больше воды и спи. Утром твой Ли-сонсенним тебя заберёт. Осторожно задвинув шторку, Тэён чувствует небывалое облегчение. Конечно, вряд ли то были поганки, скорее всего сыроежки какие-то, ну и в одном пшике одеколона ничего страшного нет — он сам, будучи подростком, сделал свой первый прокол в ухе на спор и обрабатывал его потом одеколоном. И на вкус его тоже пробовал — ради интереса. Гадко, но не смертельно. А в процедурной всё так же пусто — самое время вспомнить о причине, по которой он здесь. — Джису? — уверенно окликнув хозяйку владений, Тэён усаживается у стола. Он знает — она в кабинете. Стук пальцев о клавиши оповещает — она что-то печатает. Думать не хочется, что именно — очередную стукаческую депешу? Или доклад об успехе "клинических" исследований? — Тэён-ши, неужели Вы всё-таки нашли время меня навестить? Подождите в процедурной, я сейчас подойду. Вот как — даже не приглашает его в кабинет. От нечего делать Тэён принимается разглядывать стол, за которым сидит. Тот самый тяжёлый стол, накрытый стеклом с несколькими выцветшими снимками под ним. Фото девочек в форме — среди снимков. Форма необычная — горчично-жёлтого цвета с проплешинами времени по краям. Юбки и галстуки — тёмно-синие. Лица будто просеяли через пиксельное сито — они фрагментарны, почти неузнаваемы. Ко Джису, Кванджу, 2003 год... — Ах, это моё школьное фото. Не сказать, чтобы школьные годы вспоминались мною с теплом, но всё же это часть моей истории, о которой не стоит забывать. Держу его здесь, чтобы всегда помнить, откуда я пришла и где в итоге оказалась. — И откуда? Откуда, Джису? Занятно, я ведь ничего о Вас не знаю... По фото могу одно сказать — Вы проходили по программе раздельного обучения. — Всё верно. Заведение закрытого типа, только для девочек. Ну и порядки там творились соответствующие. — Травля, драки, самоубийства... Вы не подумайте — я не шучу, хотя о подобных школах могу судить лишь по произведениям массовой культуры. Подростковая жестокость, особенно в женской среде — модная нынче тема. — Ахаха, да Вы прям в точку. Как будто сами там были, в моём детстве! — Она так заливисто хохочет, что только полный дурак не найдёт в этом ничего странного. — Джису? — Тэён настороженно понижает голос. — Вас травили? — Меня? — Её хохот разносится по помещению новой волной — видно, медсестра либо напрочь забыла, что за шторкой отдыхает ребёнок, либо же не считает это поводом вести себя сдержаннее. — А я разве похожа на ту, которую можно затравить? Эх, Тэён-ши, из слабаков таких людей не вырастает. — Она очерчивает кончиками пальцев пространство вокруг себя — наглядно демонстрирует "таких людей". — А что насчёт Вас? Как прошло Ваше детство? — В какой-то мере аналогично Вашему. В спортивной среде, где одни мальчишки. Но особой жести я не припомню — всех нас больше интересовала будущая карьера, ну и где бы раздобыть алкоголь для школьной вечеринки... иногда. Наверное, правду говорят, что женские коллективы более жестоки, нежели мужские. — Правду-правду. Поэтому я и устроилась в LY-17, а не в один из девичьих лагерей цепочки, хотя в Кёнгидо таких хватает. С парнями оно как-то надёжнее... Но иногда они такую дичь творят, что не знаешь, за что хвататься. — Она выразительно ведёт взглядом к светлой занавеске. — Как этот, например. — Джинхёк? А что с ним? Джено сказал — пищевое отравление. — Так и есть. Наверняка дрянь какую-то сожрал — да разве ж он признается? Этих мелких упырей сам чёрт не разговорит. Хорошо, отравление несерьёзное — я его уже прочистила, сейчас прокапаю, и будет, как новенький. Тэён расслабленно выдыхает. Стрелки настенных часов размеренно цокают, готовясь сойтись на отметке "строго на север". — Джису. Почти полночь, мне пора. — Разумеется, Тэён-ши. Я, как видите, не одна сегодня ночую, а потому не смею настаивать на совместном продолжении вечера. Мы с Вами люди интеллигентные, и при детях излишних вольностей позволить себе не можем. — Переча сама себе, она плюхается вожатому на колени, отчего стул под ними болезненно поскуливает, грозясь того и гляди рассыпаться на щепки. Обвивает Тэёнову шею своими цепкими лапками, а носом зарывается в его волосы. Ложбинка между грудей призывно выглядывает из распахнутого ворота и щекочет обоняние сладким ароматом чистой разгорячённой кожи. Тэёну хочется спихнуть её с себя, перевалить через стол, руку положить ей на шею, чтоб не дёргалась и не вздумала оборачиваться — чтоб лица её не видеть, а другую запустить ей под халат... Он прежде не чувствовал подобного, никогда не находил грубость привлекательной, а насилие возбуждающим. Испугавшись сам себя, он всё-таки спихивает медсестричку и встаёт следом, спешно продвигаясь к выходу. Самое время бежать отсюда, без сомнений и сожалений. — Значит — до завтра? — Конечно, приводите своих на кровь перед завтраком, лучше пораньше. И да, Тэён-ши, потом я сразу же уеду — дел в городе много накопилось. Вернусь только через два дня. Я ставлю Вас в известность, так как уповаю на Вашу лояльность. Пожалуйста, присмотрите тут за всем в моё отсутствие. Я же могу Вам доверять? — Можете, Джису, конечно можете. Спокойной ночи! Выскочив на улицу, он отходит к ближайшему "слепому пятну" и смачно сплёвывает себе под ноги. "Можете мне доверять, можете". У него аллергия на ложь — его рвёт ею. Ложь дерёт его горло, протаривая себе дорожку из утробы, где она зарождается, эволюционируя раз от раза, наружу — в мир, где её так ждут. Пусть Джису ему доверяет. Обманывать её противно, но не стыдно.

***

Отправив своих после завтрака на площадку разогреваться самостоятельно, Тэён изыскивает момент, чтобы задержаться в столовой. Недомолвок вокруг всё больше — плотно наслаиваясь друг на друга, они грозят того и гляди похоронить его под своим весом. А значит, не стоит пренебрегать возможностью разобраться хотя бы с одной из них. Вот Мария, не заметив вожатого, идёт куда-то с ворохом грязных скатёрок — наверное, в прачечную. А вот и повар, сунув в рот сигарету, а в руку — смартфон, выходит на перекур — Тэён может видеть его через окно. Значит, Ёнджи на кухне сейчас одна. Отринув сомнения, Тэён пробирается в хозяйственный отсек, где и застаёт девушку счищающей остатки пищи с сальных тарелок в огромное мусорное ведро. За ночь её как будто (вновь) подменили: под глазами темнеют нездоровые припухлости, на лице ни грамма косметики, и даже волосы кажутся немытыми. — Ёнджи... От неожиданности она роняет тарелку на пол. Та раскалывается, лужа джема расползается по неровным сколам, просачиваясь на пол. — Простите, не хотел Вас напугать. Позвольте, я помогу. — Неуклюже скрючась, Тэён хватается за осколок тарелки, но тот вновь выскальзывает. — Тэён-ши? А Джемина здесь нет. И Марии нет, она... — Ёнджи тоже склоняется над разбитой тарелкой. — Я знаю, Ёнджи. Я к Вам пришёл. — В неловких попытках соскрести с пола скользкий мусор, они сталкиваются лбами, отчего напряжение между ними становится ещё невыносимее. — К-ко мне? Как это? Отлепив от пола осколки и отправив их мусор, а джем подтерев бумагой, Тэён выпрямляется в полный рост и ждёт, когда то же сделает Ёнджи. Но она даже встав с колен не спешит поднимать на него глаза — продолжает буравить ими уже совсем чистый пол. — Я всё знаю, Ёнджи. — Всё? — Она чуть ли не вскрикивает. Наконец её глаза — зарёванные и воспалённые, обращаются к нему. — Это... Она Вам сказала? — Ёнджи, не надо плакать. Просто выслушайте меня и не перебивайте, хорошо? — Дождавшись несмелого кивка, он наконец начинает то, за чем пришёл — разговор по сути: — Про Вас с Джехёном я узнал сам — не такой уж он и проворный притворщик, Ваш кхм... возлюбленный. И сразу могу сказать: связь с несовершеннолетним я не могу одобрить ни как должностное лицо, ни как порядочный гражданин. Чисто с человеческой точки зрения я могу понять вас обоих, но на поддержку мною этой противозаконной интрижки не рассчитывайте. Однако это не значит, что я готов уподобиться Джису и использовать своё знание в качестве рычага давления. Да, я в курсе, что она Вас шантажирует, и снова не от неё. Не спрашивайте... Территория лагеря небольшая и просматривается, как на ладони, и всё же в ней столько укромных уголков... Вам ли не знать? Впутывать ребёнка в бесчестные игры взрослых недопустимо. Как взрослый человек Вы в состоянии сами ответить за свои решения, но Джехён... Вы же понимаете, что я имею в виду? — Ёнджи молчит так долго, что кажется, получить от неё ответ уже не придётся, и Тэён повторяет вопрос. — Вы понимаете? — Да, Тэён-ши. — Её лицо такое мокрое — даже не верится, что всего две слёзные железы способны произвести такое обилие влаги. — Отлично. Тогда я расскажу Вам, как заполнять "опросники" — чтобы выглядело правдоподобно, и чтобы не пришлось при этом впутывать Джехёна или шпионить за ребятами. Не удивляйтесь — метод опробованный лично мной. — Но Вы же... С Джису... — Давайте так, Ёнджи. Я помогаю Вам и Джехёну, а Вы помогаете мне. Чем можете. На данный момент Вашего молчания будет достаточно. Вы понимаете меня? — Наверное... — И ещё. Мне могло показаться, но возможно Вы с Джису давно знакомы? — Так и есть. — Радуясь смене темы, Ёнджи наконец берёт себя в руки. Промакивает лицо бумажным полотенцем и топает в подсобку, что в дальнем углу хозяйственного помещения. Возвращается со своей сумкой, извлекает из неё бумажник — естественно пустой, кому нужны деньги здесь, на краю земли, а из бумажника — несколько фото. Какие-то незнакомые люди на фоне входа в городской парк Кванджу, старая бабуля, маленький мальчик и ещё один потрёпанный снимок, а на нём — девочки в сине-горчичной школьной форме. Протягивает вожатому любовно завёрнутое в пластиковый файл фото, и Тэёну одного взгляда хватает, чтоб содрогнуться под нахлынувшей волной тревожного дежа-вю. — Вот, это я и Ко Джису в средней школе приюта для девочек имени святой Терезы в Кванджу. Мы обе там росли, пока... — Что? Ёнджи, Вы сказали "приют для девочек"? — Да, для девочек-сирот. Это не религиозное заведение, хотя частично оно спонсировалось католической церковью и потому носило имя святой Терезы. Да и сейчас носит — приют в последние годы только разросся, его даже перевели на баланс региона. Мы обе там выросли. Подругами конечно не были... — Она стыдливо опускает глаза, словно сказала что-то неприличное. — Могу ли я Вам такое говорить? — Ёнджи, если моё честное слово для Вас хоть что-то значит... — Хорошо. Джису всегда отличалась от остальных. Задирала одноклассниц, верила и всех пыталась убедить, что не задержится в приюте надолго. Что у неё большое будущее, а мы все ей в подмётки не годимся. Мы сперва смеялись над ней, но когда нам исполнилось по пятнадцать... У неё появилась мать. — Что? Мать? — Да. Оказывается, мать родила её в раннем возрасте вне брака и оставила в приюте, а через много лет опомнилась и решила помочь дочке встать на ноги. Сперва просто поддерживала деньгами, и тут уж Джису отыгралась за все насмешки, щеголяя новым телефоном и модной одеждой среди нас, оборванок. А потом та женщина и вовсе проплатила ей учёбу в университете — нам всем о таком только мечтать было... Официально она её так и не удочерила, но вроде как взяла на попечение — забрала из приюта сразу после средней школы, и больше мы её не видели. Через несколько лет, когда мне оставаться в приюте уже не позволял возраст, и я оказалась буквально на улице — без жилья и образования — я бродила по городу и вдруг столкнулась с Джису. Вы бы видели её — вся такая модная, горделивая. Я думала, она мимо пройдёт и притворится, что не знает меня, но она напротив — пригласила меня в кафе, а узнав, что я ищу работу, предложила место в Lee Youth. Так я и попала в лагерь — благодаря ей. Я знала, что она не сахар, но была благодарна за помощь... Но я совсем не думала, что она может быть такой, такой... Простите, я не должна была всего этого говорить, она же Ваша девушка. — Ёнджи. Вы верно сделали, что всё мне рассказали. Просто запомните: никогда и ни при каких обстоятельствах об этом разговоре не должна узнать ни сама Джису, ни кто-либо ещё. Думаю, Вы тоже умеете хранить секреты... — Да, конечно. — Горькие ручейки снова бегут по скулам — похоже, Ёнджи просто не в силах управлять процессом собственного слёзоотделения. — Ёнджи? Чего снова ревёшь? А, ты не одна... А, ты с этим... Повар возвращается с перекура внезапно и бесшумно, что при его дюжих габаритах ещё и удивительно. Кроме выдающегося роста под метр девяносто и скалоподобного телосложения угрюмости облику добавляет наголо бритый череп и фартук со свежими подтёками чего-то невыносимо алого. Тэён сам не замечает, как начинает пятиться, отдаляясь от Ёнджи в глубь помещения — к двери кладовой. В тупик. — Эй, ты чего! Это ж Тэён-ши, он... — Тэён-ши, Тэён-ши... Вижу я, не слепой. Только вот я — не Мария, меня на племянничка не купишь. Я уже давно наблюдаю, как он здесь ошивается. Что ему вообще тут, на кухне, надо? — Повар обращается к девушке, а глаз не спускает с вожатого — пытливо щурится, заставляя потерявшего всякое понимание происходящего Тэёна плотнее вжиматься в дверь кладовой. — Уж не тебя ли он домогается, а? Сейчас Марии здесь нет, заступаться за него некому, так что ты только скажи — я мигом всю дурь из него выбью. Знаю таких: думают, раз из столицы, то всё можно. Нас, простых работяг, и за людей-то не считают... Повар неумолимо приближается: Тэён может чувствовать запах крепких сигарет и сырого мяса. Тэён хотел бы высказаться в свою защиту, развеять завесу непонимания, спасти свою тощую задницу в конце концов... Но решительности остаётся лишь на жалкое: — Э... Извините, господин, Вы всё не так поняли. Мы с Ёнджи просто разговаривали. — Разговаривали, говоришь? Говоришь, разговаривали? А поговорить ты мастак, я смотрю. Раз так, может ты и со мной поговоришь? — Повар уже так близко, что от его дыхания у Тэёна волосы на голове шевелятся. — А, чего язык в жопу засунул? Да ты и имени моего не знаешь, парламентёр херов. Тэёну и заходить-то было не с чего — ни одного козыря в рукаве, а крыть козырь повара и подавно — он ведь действительно понятия не имеет, как того зовут. Только и остаётся что продолжить вжиматься позвоночником в дверь кладовой и стараться хотя бы на пол не осесть, растеряв последние остатки призрачного самоуважения. — Прекрати, Чанги. Сколько можно тебе повторять: Тэён-ши не плохой. Он, он... — Он с сучкой Джису встречается. Это помимо всего прочего. Мне нужно напоминать, что она... — Вообще-то, я здесь именно по этой причине. Чанги, прошу, выслушайте меня. — Тэён, встрепенувшись, наконец отдирает позвоночник от двери и делает шаг навстречу повару. Ох, и тяжело же ему даются шаги в последнее время. — Джису, она... В общем, она не права. Я не позволю ей навредить Ёнджи или кому-то ещё. — Тэён-ши, при Чанги обо всём можете говорить. Мы с ним и Марией как семья уже, у нас секретов нет. Они знают и про... — И про Джехёна? — Да. — Хорошо. В таком случае я лишь скажу, что не враг вам, что бы там обо мне ни думали. Я конечно родом из столицы, но это само по себе не делает меня плохим. И Вам, Чанги, как взрослому человеку пора перестать мыслить стереотипами и раскрыть свой разум... — Ну всё, всё, заткнись уже! Лекции про разум и прочую муть будешь мелким своим затирать. А мне ты зубы не заговаривай. Не верю я в бескорыстность городских мальчиков. Здесь, в LY, простых людей мало — куда ни плюнь, попадёшь в "непростого". — Немного успокоившись, опасный повар отходит к задней двери и приоткрывает её, запуская в хозблок стаю солнечных пылинок. — Я вас всех насквозь вижу: как вы всё ищете, что бы такое интересное для себя выгадать, все друг за другом следите, ходите тенями, а в глаза лыбитесь, как родные. И за тобой я с самого заезда приглядываю. С первого дня заприметил, как легко ты к женщинам подход находишь, но я не женщина, меня на смазливую мордашку и сладкие речи не купишь... — И всё же я решительно против стереотипов. — Поймав тяжёлый взгляд повара, развивать свою мысль Тэён не собирается, да и куда её разовьёшь? Стоит подумать, что его только за мордашку-то и любят, и становится тошно до одури. — Э... Чанги, а что Вы имели в виду, сказав, что в LY простых людей мало? — Ты дурака-то из себя не строй. Простые люди — это мы. А другие... Под кого ни копни — сплошняком одни блатные. За педсостав не ручаюсь, но с начальством давно всё ясно. — Вы о Джису? Ёнджи рассказала мне о её прошлом. — И не только о ней. — Повар снимает с гвоздя над раковиной мерочную кружку, наливает воды до краёв и осушает в четыре глотка. Глядя на него, Тэён тоже сглатывает — ком застревает в горле. — А ты чего такой дерзкий здесь, с расспросами лезешь? Думаешь, раз волосы в красный покрасил, то сразу весь такой опасный стал? А вот и нет. — Ополоснув кружку, повар возвращает её на место и утирает рот рукавом. — Да расслабься ты. Раз уж Ёнджи говорит, что ты нормальный... Она сама-то из пугливых и недоверчивых, и к кому зря не прикипает. А, Ёнджи, ручаешься за столичного? — Тэён-ши, Чанги имел в виду старину Яна и его сподручных. — Напрочь игнорируя речи старшего по кухне, помощница обращается к вожатому. Вид у неё при этом такой, словно на кону — судьба Британской Империи. — Если Вы и впрямь на нашей стороне, то будьте с ними поосторожнее. Лишнего при них не говорите. Старина Ян — опасный человек. Таких откровений Тэён точно не ожидал услышать. Нет, он уже имел возможность лично убедиться, что Ян Минсок — тёртый калач, дело своё знает. Знает лес, знает зверей. В экстремальных ситуациях, опять же, умеет по обстоятельствам сориентироваться. С Джису они на короткой ноге — по крайней мере, так поговаривают. Но "опасный"... — И что же в нём такого опасного? — Несмело вопрошает он, развёрнутого ответа даже не ожидая. Не побьют — и то ладно. Но повар сегодня настроен решительно. Распахнув заднюю дверь уже на всю, он размещается в проёме и закуривает прямо так, голову высунув на улицу, а ноги оставив в помещении. — Вижу, ты, парень, очень далёк от здешних реалий. Тут же большинство родом из Кванджу или окрестностей. И если тебя действительно из самих столиц случайным ветром сюда занесло, то тебе и не понять, как серьёзные дела здесь делаются. Скажу лишь, что в сетке Lee Youth много лагерей, и под каждым из них — кусок земли. А земля нынче дорогая, даже если она совсем ничего не стоит. Кто-то и рад был сбагрить кусок леса или непаханое поле такой уважаемой корпорации, как Ли Спортс. Но только не местные. Тут же испокон веков территория дикая и малообитаемая. Земли заповедные и почти нетронутые. Деревенские, которые за лесом живут, эти места всегда для охоты использовали — тем и кормились. И тут, бах — заявляется какой-то богач и говорит, мол, покупаю эти земли и буду здесь детишек со всей страны и даже из-за границы баскетболу учить. А по законодательным нормам, где детское оздоровительное учреждение — там и запрет на охоту. К тому же, природный надзор и озеро, и лес к лагерю приписали типа как окружающие территории, и теперь всё это богатство официально находится под юрисдикцией Ли Спортс. Ну и скажи мне, как могли местные на такое хамство отреагировать? Правильно — не очень-то они обрадовались. Сперва пытались предотвратить сделку, застращать каких-то местных чиновников, но что они могут против больших денег и больших связей? Тогда в ход пошли настоящие угрозы. Обещали все скважины в будущем лагере отравить, даже детей обещали пострелять. Ситуация выходила из-под контроля. Я тогда уже работал при Ли Спортс, на их спортивной базе в Кванджу, и наблюдал это всё со стороны обычного работяги. Местных понять было можно, и их отчаянье тоже, но Ли, который главный — мужик принципиальный и дал указания ни на какие уступки со здешней шпаной не идти. Тогда его советнички покумекали и сделали самый верный шаг: подкупили главаря всего этого деревенского движения сопротивления. А кто у них был главарь, а? Как тебя, Тэён, есть догадки, а? А? — Кто? — Тэён хрипит, обессиленный, и тут же в его руках появляется стакан воды — заботливая Ёнджи подсуетилась. Тэён с жадностью выпивает и готовится слушать дальше. — Я понятия не имею. — Ян Минсок, кто. Дали ему руководящую должность — начальник службы охраны целого лагеря, и это при том, что он кроме как зверьё лесное стрелять отродясь ничем не занимался. Дали надёжных людей в подчинение, оклад какой надо — такой, чтоб у него даже мысли не было отказаться. И одно условие: держать своих в узде, и чтоб они из-за лесу носа не казали. Так из доморощенного революционера старина Ян стал у нас уважаемым человеком. Только вот он у руководства буквально под прицелом — случись что, три шкуры с него сдерут. Поэтому он и следит во все глаза... И не только за внешними чертогами лагеря, но и за всем, что творится внутри. Служит своим хозяевам верой и правдой, старый пёс. Я к чему это всё. Если ты и впрямь решишься против медсестрички пойти или ещё что похуже — просто имей в виду, что незамеченным это не останется. И безнаказанным тоже. Будь осторожен, парень. Тэён покидает столовую изрядно взмокшим и абсолютно опустошённым. Будто взяли из него всё содержимое и перелили в другой сосуд, его собственный оставив сверкать пустотой. И самое страшное, что к чувству опустошения и потерянности он почти привык. Слишком уж часто это стало происходить: только вроде бы что-то начинает проясняться, только где-то начинает налаживаться, и тут же всё идёт наперекосяк — судьба играет с ним, позволяя продвинуться вперёд на пару шагов, а потом откидывая назад сразу на десять и предлагая начать всё заново или пойти другим путём. Прежде чем присоединиться к ребятам, он позволяет себе ненадолго задержаться в тени могучей осины. Лагерь живёт своей жизнью. Детские крики доносятся с раскиданных по территории на равном удалении друг от друга площадок. Время от времени многоголосую кутерьму разрезают пронзительные тренерские свистки. Птицы щебечут в сосновых ветвях. В солнечной дымке лес за забором видится единым живым существом, одухотворённой субстанцией, которая не тронет, пока её не трогают, но случись её потревожить — сожрёт и косточек не оставит. Июльское солнце движется к зениту — до белизны жёлтое, как пережаренная глазунья. И такое же горячее. Опаляет изрядно уже потемневшие щёки своими немилостивыми касаниями, снова напоминая: солнце — жизнь, только когда его в меру. Тэёну жарко до рези в глазах — он сам себе кажется муравьём под лупой. Он горит, а его изучают. И некому прийти на помощь — жизнь дала ему многое, но так и не дала друга. Или давала, но он не взял. В сердцах затушив недокуренную сигарету о шершавый ствол, он берёт курс к площадке. Там его подопечные уже играют во всю, а скорее дурака валяют — ну кто будет играть по-настоящему, когда вожатый не смотрит? Валяют дурака, живые и непосредственные, напуганные демонами юности, счастливые в своём благословенном неведении.

***

Как и было условлено накануне, после отбоя весь педсостав заявляется на КПП. Выпить, потусить. Присмотреться, обсудить. Вечеринка для отвода глаз, как назвала её Лили — верно, между прочим. — Что-то редко тебя видно в последнее время, Ли. Выпьешь со мной? — Пока Тэён протирал штаны на перевёрнутой алюминиевой бочке с торца офиса охраны, вожатый Хендери незаметно за ним увязался, да не один, а с лишней бутылочкой "Бекса". — Как в первый раз. — Что, прости? — Разогретое в ладонях пиво лезет из освободившегося горлышка пузырчатой пахучей пеной. Чтоб не обляпаться, Хендери втягивает её с шумом и, довольный, глотает. — Когда я впервые сюда пришёл, то тоже пил "Бекс". — Вот видишь! Постоянство — это хорошо. По крайней мере, так говорят. — Точно говорят. — Рад, что ты заглянул на огонёк. А то обычно тебя и не видать. Вечно ты чем-то занят. Нет, я понимаю, отношения с девушкой, всё такое... — Куда ты клонишь? — Тэёну неприятна эта беседа, но отшить пьяного коллегу он не может. Иначе что это тогда за "отвод глаз"? — Да никуда. Просто странно. Раньше все вместе бухали, а теперь каждый сам по себе. Это всё отношения виноваты конечно. Где девки, там и дружбе конец. Правда, таец? Что скажешь? Тэн, что неприкаянной тенью сновал по округе весь вечер, уже тут как тут. — Скажу, Вон, что если одиночество одолевает тебя, как и меня, то мы можем помочь друг другу. Гарантирую — тебе понравится, да настолько, что ты не в силах будешь дальше без этого жить. Но не гарантирую, что твои китайские родственники будут в восторге от того, что ты наконец обретёшь себя. Так что лучше пей пиво и не буди лихо... — Ты неисправим. Впрочем, неисправимость — тоже своего рода постоянство. А постоянство — это ведь хорошо? Однозначно... — Поднявшись на ноги и уняв лёгкую качку, Хендери делает несмелый шаг. Пока Тэён осваивал свою первую за вечер бутылку, Хендери успел разделаться с седьмой. Ничего необычного — просто он раньше начал. — Если я сейчас же не лягу спать, то завтра мои мелкие вместо тренировки получат урок оказания первой медицинской помощи прямо на площадке. Спокойной ночи, педики! Дождавшись, пока шатающаяся фигура удалится на безопасное расстояние, Тэён тяжело выдыхает. — Что это вообще было? — Обращается он в пустоту. Тэн, как всегда, поспевает с ответом: — Ничего особенного. Лучше скажи, сам-то как? Больно смотреть на тебя. — Извини, я отойду. Беспечно оставив коллегу без ответа, Тэён шагает прочь. Больно смотреть... Не хочется ему быть причиной чужой боли. Наведавшись в туалет, он возвращается на то же место. Тэна не видать, зато остальной педсостав уже вовсю рубится в карты. Картина благолепная: словно нет ни заговора, ни расследования, ни опасности, ни отравленных детей. Кун банкует, наслаждаясь ролью модератора шуточного покерного турнира. Лиан беспечно сгребает все пивные пробки на свою часть перевёрнутой бочки, ныне выполняющей роль игрового стола. Ей везёт сегодня. Им всем в какой-то мере везёт, думается Тэёну. Потому что они могут расслабиться, а он не может. Не может совсем — даже пиво не помогает, даже... — Что, Ли, не по душе тебе азартные игры? Мне вот тоже. — Протянув свежую бутылку, Старина Ян любовно, по-отечески треплет его по плечу. — Какой-то ты смурной. Джису только сегодня уехала, а ты глянь-ка — уж извёлся весь. В этом вы все, молодёжь. Нет в вас терпения, зато сколько огня... — Насчёт терпения это ты точно подметил. А как там на внешних рубежах — всё ли спокойно? — Интонационно облачив свои слова в бессмысленную подколку, Тэён хитро щурится. — Пока я здесь, граница на замке. А если враг нагрянет — то мы встретим его во всеоружии. — Ян хрипло хихикает, а Тэёну отчётливо слышится вся фальшь этого вымученного смеха. Загоняется. — Рад доверить спокойствие собственного сна твоему профессионализму. — Тэён почтительно раскланивается, вкладывая в этот нелепый жест всё своё душевное недомогание. — Нравишься ты мне, Ли. Джису молодец. Правильного парня себе отхватила. — Он смазанно подмигивает, приканчивает содержимое собственной бутылки в один глоток и отработанным броском отправляет пустую тару в ближайшую урну. Отличный бросок у старика — хоть сейчас в команду бери. И это если учесть, что глаз его не молод, а твёрдость руки расшатана алкоголем. Тёртый калач и есть. — Спокойной ночи, дружище. По дороге к домику Тэён думает о Яне. О том, что за все свои шесть с лишним недель пребывания в лагере он в общей сложности столько о нём не надумал, как за один сегодняшний день. О том, что должен проверить старика — но как, зачем и вообще, нужно ли ему это? И с каких пор он с такой готовностью откликается на очередной зов своей паранойи? Если б можно было с кем-то это обсудить, посоветоваться... Нет, даже не так. Если б можно было с кем-то об этом помолчать. Посидеть, не говоря ни слова, и уйти в твёрдой уверенности, что тебя поняли. Если бы только поняли... Возлагая горящую голову на прохладную подушку, таращась уставшими глазами в тенистые неровности на потолке вожатской, он сам не замечает, как закусывает краешек пододеяльника — крепко, до скрипа на зубах, и остаётся лежать так, высасывая казённый вкус из рыхлых волокон застиранного хлопка, пока сонная напасть беспросветной пеленой не укутывает, до утра спрятав маленького человека от тревог его маленького мирка.

***

На следующий день сторож уже уверенно занимает все Тэёновы мысли. Старина Ян становится для вожатого навязчивой идеей — как чертёнок из табакерки, о котором ещё позавчера он и не думал, а теперь знать не знает, как очистить свою голову от его путаного присутствия. С ним нужно поговорить. Нужно прощупать его и заставить разбуженное поваром любопытство наконец уняться. Вчерашнюю ниочёмную беседу за пивом Тэён полагает достаточно весомым заделом, и потому после обеда, пока дети готовятся к тихому часу, решается забежать на КПП — невзначай перекинуться парой слов с властителем рубежей, усыпить на время свою подозрительность, если не получится её усмирить насовсем. — Эй, Ян, ты здесь? — Просунув голову в зазор входной двери, Тэён тут же ловит в волосы порцию прирученного ветра. Вентилятор включён на полную мощность, но хозяина сторожки не видать и не слыхать. — Старина Ян? — Окликнув ещё раз для верности, Тэён, разочарованный, прикрывает дверь, снова оказываясь на растерзании у безжалостного полуденного солнца. — Здравствуйте, Ли-сонсенним. — Слышит он, едва отойдя от КПП на полсотни метров. Обернувшись на знакомый голосок, замечает Чону и Доёна из своего отряда. — Здоровались уже... Эй! — Тэёну странно видеть этих двоих в северной части лагеря — в противоположной стороне от отрядного домика. — А вы что здесь забыли? Тихий час через десять минут! — Мы к Ли-Твайс зашли. Нужно было взять кое-что, — со всей серьёзностью отвечает Доён, в подтверждение пихая под нос вожатому свёрнутый в трубу ватманский лист и жирный чёрный маркер. Вот значит как, не "попросить", а именно "взять". С такими установками это поколение далеко пойдёт. — Хотим попытаться привидение вызвать. — Эй! — Чону бьёт друга под бок и опасливо таращится на вожатого. Проболтались, голубчики. — Какое ещё привидение? — Тэён с трудом подавляет смешок. — Я думал, вы взрослые... — Но Тэбом из пятого отряда клянётся, что видел его! Привидение живёт в лесу, и оно придёт к нам, если мы его правильно призовём. Здесь и идти-то недолго... — Доён, всё ещё искренне непонимающий, почему это Чону таращится на него глазищами, полными ужаса, беспечно машет ватманом в сторону забора. — А ВинВин говорит, что он умеет духов вызывать, только нужен большой лист бумаги, свечки и... — Заткнись... Ким, заткнись... — шипит Чону и тут же отворачивается, словно и не шипел, а остальным это показалось. — Ой. — Наконец-то до Кима доходит: наговорил он лишнего при вожатом. — Ой. — Доходит, как много лишнего он наговорил. — Ой, Ли-сонсенним, Вы же не накажете? В уставе про спиритизм и шаманские практики ничего не сказано... — Значит так. — В любой другой ситуации Тэён напомнил бы любителю обратиться к букве закона, что в Библии про порнхаб тоже ничего не сказано, но здесь и сейчас он связан невидимыми нитями субординации. Склоняется к двоим заговорщикам и шепчет едва различимо: — В уставе действительно про спиритизм ничего не сказано. Зато про правила противопожарной безопасности в жилых помещениях сказано очень даже доходчиво. Так что если хотите, чтобы я притворился, будто не слышал ни о каком спиритизме, то... — Самое время для драматической паузы. Убедившись, что оба заговорщика внемлят, затаив дыхание, он продолжает: — Во-первых, забудьте про свечи. Если привидение существует, то оно и при свете электрического ночника к вам придёт. Увижу огонь в помещении — на следующий же день отправлю домой всех. Всех, понятно? Даже разбираться не стану, чья была идея, а кто вообще ни при чём. Двое в ответ интенсивно кивают. — А во-вторых? — Устав кивать, Чону не терпится перейти к главному. — А во-вторых, нигде не могу найти старину Яна. — Тэён меняет интонацию с устрашающей на беспечную, мигом заставив этих двоих расслабиться. — Вы, кстати, его не видели? Нет? Тогда я поищу его на КПП, а вы ждите меня здесь, и если увидите его или ещё кого-то, сразу же пишите мне на мессенджер. Это очень важно. Справитесь? Усвоив суть важного задания, мальцы тут же достают телефоны и, пристроившись в теньке близрастущих кустов, принимаются старательно мониторить пустынный пятачок у КПП. Сам Тэён спешит к сторожке, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Он знает, что рискует быть пойманным за руку, что времени у него мало, а "подстраховка" не самая надёжная, но чувствует — это его шанс. Раз уж не довелось ему побеседовать с начальником службы охраны лично, то возможно он разузнает что-нибудь полезное, полазив по сторожке в отсутствие хозяина? В домике стало ещё прохладнее. Напольный вентилятор гоняет воздух по углам помещения, в то время как внутри никого и нет — какое расточительство. А ведь в отрядных домах, где живут дюжины детей, нет ни одного вентилятора. Отбросив ненужные раздумья, Тэён прокрадывается в операторскую — маленькую конуру, где на огромнейшем мониторе демонстрируются картинки со всех камер внешнего наблюдения. Обычно этот монитор используется для видеоигр или просмотра бесполезных роликов с ютуба, но сейчас, среди дня, рабочие показатели на нём отражаются в штатном режиме. Не имея ни малейшего понятия, как этой техникой управлять, и не решаясь жать на кнопки пульта, чтобы ненароком не нарушить функционирование панели управления, Тэён сперва просто осматривается. Считает количество кнопок, подписанных по номерам камер, затем — число окошек на экране: оба показателя совпадают, а значит перед ним сейчас полная картина происходящего по внешней стороне периметра. В большинстве своём камеры задевают саму изгородь, обвивающую её дорогу и кусочек опушки. Зона перед шлагбаумом мониторится сразу с четырёх ракурсов. Тэён ещё раз пробегает глазами по динамичным картинкам, которые скучны настолько, что кажутся статичными — сейчас, средь бела дня, за оградой вообще ничего не происходит, и сама она кажется цельной бетонной колбасой, увенчанной кольцами колючей проволоки... Цельной. Тэён в третий раз планомерно, тщательно осматривает картинки с камер — так и есть, ограда кажется цельной. Только вот уж кто-кто, а он точно знает: ограда далеко не так надёжна. Дыры в заборе на камерах нет. Ни один из установленных по периметру глазков не захватывает скрытой за кустами полыни расщелины. Это выглядит как минимум странно: казалось бы, вот оно, мягкое подбрюшье неприступной крепости — за ним глаз да глаз нужен... Бегло посмотрев на часы, Тэён решает всё же заглянуть в компьютер Яна — наудачу: возможно, нечто полезное удастся выловить уже на поверхности. Но попытать удачу ему не суждено: немым вибросигналом абонент, записанный в контактах как "Ким Доён, синие волосы, комната 1" — записанный ещё в первый день смены, когда подобные заметки, ровно как и нашивки на майках, были актуальны — сухо, по-деловому оповещает: "Господин Ян и господин Чхве идут". И следом: "Они уже возле сцены". Если возле сцены, значит вход в офис КПП они видеть не могут. Проскочив через струю остужающего воздуха, Тэён выбирается на солнце, бесшумно прикрывает за собой дверь и в обход — так, чтобы казалось, будто движется он от первого домика, а вовсе не от КПП — идёт наперерез указанным персонам. Закономерно с ними пересекается, здоровается, сетует на жару и просит до начала июльских игр починить расхлябанную лавочку на трибунах возле его площадки, а заручившись обещанием смотрителя территории непременно так и сделать, небрежно прощается, устремляясь к подопечным, что всё ещё сидят в своём укрытии — вытянув загорелые ноги по сочной траве и лениво обмахиваясь бейсболками, они так и не решились покинуть пост без санкции главнокомандующего. — Так, вы ещё здесь? Всё поняли насчёт свечей? Если увижу что-то подобное... — Тэён начинает с наезда, задавая нужное направление чужим мыслям. — Мы поняли. Мы не будем ничего жечь. — Чону лениво чешет за ухом. — А теперь можно в дом? Жааарко. — Конечно — тихий час уже три минуты как начался. Ступайте, я тоже скоро подойду. Проводит взором удаляющиеся макушки, оседает на примятую чужими задницами траву — мягкую, душистую, щекотную — и трёт кулаками закрытые веки. Упрямо, с нажимом — пока перед глазами вместо тьмы не начинают плясать цветные круги. Чего искал — сам не понял. Нашёл ли что-то? Время покажет. Чувствует себя потерянным, но не безнадёжно — он уверен: из лабиринта, в который загнала его жизнь, выход есть, но без помощи ему его не найти. Нет, он не слабый, просто он один против тысячи напастей.

***

Обычно если Джису не ночует в лагере, Тэён целый день ходит с надеждой лечь пораньше и наконец-то выспаться. Лечь пораньше и выспаться — самая простая вещь на свете и самая недостижимая. Когда бы он ни собирался прилечь, всегда что-то происходит. Как бы он ни нацеливался на сон, тревога своими скользкими щупальцами упрямо вытягивает его с той стороны на эту. Так выходит и на этот раз. На часах едва ли за десять, а парни уже разогнаны по комнатам. ВинВин, главный эксперт по общению с духами, авторитетно заявил, что сегодня вызвать привидение из леса не получится, потому что души умерших приходят только в полнолуние, а потому следует дождаться нужной фазы и уже тогда... Краем уха нахватавшись гуляющих из комнаты в комнату разговорчиков, Тэён со спокойной совестью выключает свет в вожатской, спихивает одеяло комком к голым ногам, проверяет фумигатор в розетке над тумбочкой — благослови господь того, кто придумал эти штуки — и, закрыв глаза, пытается думать о чём-то хорошем. Ничего не получается — мысли то и дело скатываются к проблемам насущным, к Ёнджи, Джису, Чэнлэ, к Лесному, мать его, Призраку... — Выходи, а то буду по стеклу скрести. Я знаю — ты это любишь. Форточка приоткрыта, и знакомый голосок просачивается в неё, заползает в комнату, в уши, в душу. Вот чёрт! Почему именно сегодня? Неужели он не заслужил хотя бы одного спокойного вечера? Тэён выплёвывает всё своё раздражение самыми несдержанными словами. Слова разбиваются о сжатые зубы и застревают в горле. А Тэн начинает скрести по стеклу. Не глядя в окно, Тэён рывком поднимается, натягивает штаны, следует ко входной двери и уже через полминуты закуривает с торца дома. — Не думал, что ты спишь в такую рань... — Я не спал, но пытался. Специально пораньше лёг, чтобы хоть разок по-человечески отдохнуть. — Ну извини, я не знал... — Ладно, проехали. Тэн, зачем пришёл? Что-то случилось? Но обычно словоохотливый таец не отвечает. Мечтательно взирает ввысь — на неполную луну через уголок крыши по касательной. Так проходит около двух минут — Тэён может назвать время с уверенностью, не глядя на часы, ведь в среднем он выкуривает сигарету как раз за две с половиной минуты... И вот, затушенный о клочок пересушенного асфальта окурок летит в заросли у забора, а Тэн продолжает молчать. — Эй, с тобой всё в порядке? Тэн? — Тэён боится показаться навязчивым: ну не пристало одному взрослому мужчине скакать вокруг второго, как курица у кладки. Но Тэн редко молчит добровольно. А сейчас вот молчит, и Тэён, столько раз искавший его молчания, вдруг совершенно этому не рад. — Э-эй, приём? Часто-часто машет ладонью перед вздёрнутым носом, пытаясь добиться, чтобы таец хотя бы оторвал зачарованный взгляд от обгрызанной луны и перевёл его на коллегу. — Да-да. Ты прав. Лучше лечь пораньше. Ступай. Я тоже пойду. Спокойной ночи, Тэён. И он действительно уходит! — Спокойной. — Отправляет Тэён вдогонку, расписываясь в полном непонимании происходящего. — Тэён. — Тэн замирает на полушаге, вполоборота, и шепчет в полуулыбке: — Спасибо за поддержку. — За... За что? Лишние слова улетают в пустоту. Почесав приятно охлаждённый ночным ветерком загривок, Тэён возвращается к себе. Выспаться вряд ли получится, но он должен хотя бы попробовать.

***

Утром голова чугунная, как с бодуна, глаза режет, будто вместо воды умылся скрепками. Целых восемь часов (тревожного) полноценного (пунктирного) непрерывного сна. Роскошь, которую он позволял себе сам уже не помнит когда. А легче не стало. Либо ценность сна для человеческого организма сильно преувеличена, либо он уже прошёл точку невозврата, и теперь его мозг в принципе неспособен на перезагрузку. Кнопку перезапуска заело, и мозг обречён работать в режиме нон-стоп, пока не задымится. Пока Тэён весь не выгорит. Выйдя из душевой, нос к носу сталкивается с Чэнлэ — живеньким и резвым, полным решимости вместе с командой выиграть приближающийся турнир. От его румяных щёк, писклявого смеха и непостижимой радости, с которой он прописывает шуточные поджопники своему другу Джисону, Тэёну становится мерзко. Под языком густеет горечь, которую не сплюнуть: ведь куда ни плюнь — гарантированно попадёшь в себя. Тэён видится себе единоличным разрушителем чужих судеб, но кто он такой, чтобы вершить судьбы — ведь пока это его судьбу вершат все кому не лень, а он лишь пытается неумело отбиваться. Наблюдать за жизнерадостным Чэнлэ, осознавая всю тяжесть его состояния и всю полноту своей беспомощности, просто невыносимо. На линейке Тэён на Чэнлэ старается даже не смотреть — малодушно прячется от живого напоминания о собственной никчёмности под спасительной тенью козырька бейсболки. А за завтраком его уже поджидает Джису. И после завтрака тоже — завлекает в свою обитель, где вручает маленький блестящий свёрток. Упаковка уж слишком девчачья — жёлтая с золотыми блёстками, и гладкий бант сбоку. Раздирая её без жалости огрубевшими пальцами, Тэён уже знает, что внутри. — Ну? Попробуйте, Тэён-ши! Удалось ли мне угадать на этот раз? Вернувшись из города, Джису будто похорошела. Хотя она и так вовсе не уродина, но пребывая в своей гиперболизированной идеальности, порой напоминает куклу, да не ту, в которую играют, а ту, которой боятся. Эдакая игрушка-монстр, способная обмануть чужое внимание безобидным обличьем и позже, выпустив на волю заточённого в ней злого духа, подчинить себе. А сегодня она словно очеловечилась — сквозь искусно наложенный макияж пробиваются естественные краски здоровой молодости, а смех льётся живым ручейком. Или всё дело в одежде? Вместо привычного мини на ней лёгкие широкие брюки и обычная классическая футболка — без дикого декольте или рукавов-крыльев. Халат поверх такого наряда кажется нелепым дополнением, а единственная причина, почему так кажется — привычка видеть Джису полуголой. — Давидофф? Вы подсмотрели марку моих сигарет и... Сделали правильные выводы. — Тэёну врать не приходится — аромат и впрямь великолепный. Мягкий, лёгкий, без излишней мускулинности — крепкие "древесные" нотки никогда ему не шли. Парфюм сочетает в себе воспоминания о море и свежескошенных лугах — по крайней мере, так о нём написали бы в каталоге. — Джису, я просил Вас не тратиться больше... — Вам нравится или нет? — Очень. Но всё же я против... — А вот это уже не важно. Итак, да здравствует новая ассоциация? Теперь, используя этот аромат, Вы непременно будете вспоминать только о самом приятном — то есть обо мне. Ответить ему нечего да и нечем — язык уже занят, вовлечённый в мокрые игрища оголодавшей за пару дней медсестрички. Её поцелуй горек и удушлив. Крепко зажмурившись, Тэён погрязает в отчаянии человека, которым управляют.

***

Тринадцатое июля приносит в лагерь долгожданное похолодание. Это даже не облака, застилающие беспощадное солнце, и не ветра, способные разогнать застоявшийся над площадками дух засухи — просто столбик виртуального термометра на экране смартфона вдруг вместо привычных двадцати девяти с плюсом начинает показывать совсем божественные двадцать три. Целый день Тэён купается во внезапной прохладе, познавая кожей и лёгкими благословение природы и стараясь насытиться им впрок — будто чует, что хорошие дни могут уйти и не вернуться. К вечеру температура падает ниже двадцати, дети на радостях захлопывают форточки и натягивают одеяла до носов. Дождавшись абсолютной тишины, Тэён ступает в эту ночь, на ходу застёгивая любимую ветровку. — О, новый парфюм? Не буду спрашивать откуда. Скажу только — запах супер, и тебе идёт. У медсестры хорошо со вкусом. Хотя плохо со всем остальным, и... — Тэн, ты позвал меня прогуляться. Я согласился. Но если твоя "прогулка" будет состоять из обсуждений Джису... — Спокойно, друг. Не моя, а наша. Я посчитал, самая пора тебе проветриться. Ну как пора... Грань. Ещё немного, и ты своими загонами сведёшь себя в могилу. А миссию так и не завершишь. — Что? Миссию? Беспрепятственно пройдя через КПП, они оказываются за периметром. Здесь ещё прохладнее — от леса фонит свежими зелёными вибрациями. Лес шумит, переговариваясь верхушками сосен. В лесу тьма непроглядная. Нет ничего таинственнее ночного леса. — Можно подумать, ты сам не задумывался об этом. Ты же не просто так сюда попал, и не просто так все эти беды посыпались на твою несчастную голову. — Можешь не продолжать. Я уже понял, что я избранный. Осталось выяснить, где я потерял свои сверхспособности, и... — Отбрось сарказм — это не твой конёк. И никакой ты не избранный. Просто твоя жизнь наконец наполнилась смыслом, и тебе это в новинку. Понимаешь, смысл ведь не обязательно нечто лёгкое и благостное. Как раз наоборот: смысл — это трудности, скорби и препятствия. И лишь человек, достойно прошедший свой путь, может сказать, что прожил жизнь со смыслом. — Загадочно растянув последний слог, Тэн для пущего эффекта указывает пальцем ввысь — тычет им в звёздную недосягаемую вечность, явно намекая на что-то. — Это что такое — великая буддийская мудрость? — Тэён не отрывает глаз от "перста указующего". Говорят, когда палец указывает на небо, дурак смотрит на палец. Тэён суетливо промаргивается. — И куда мы кстати идём? — Сам знаешь куда. Туда, где нам никто не помешает... Поговорить. Домик в лесу показывается из-за деревьев — сегодня он кажется по-особенному чужим, словно его стёрли из памяти и нарисовали заново, обведя остатки воспоминаний крошащимся грифелем. Ассоциации же. Ключ поворачивается в замке. Проводку внутри давно уже починили, но Тэн игнорирует выключатель. Помогая себе скупым свечением экрана мобильника, пропускает Тэёна к дивану и, заперев дверь, сам усаживается рядом. Всё как в ту ночь... — Ты помнишь, чем закончилось наше пребывание здесь в прошлый раз? — Тэён ёрзает, ему неуютно, хотя диван-то удобный — куда удобнее того чудовища, что обитает в приёмной медпункта. — Помню. Разговором по душам. Это хорошее место для нас с тобой... — Не хочешь ли ты сказать, что я шёл сюда ради сеанса доморощенной психотерапии? — Тэён зол: он привык, что Тэн полоскает его мозги, даже когда сам не хочет этого, но в такой манере... В манере доктора и пациента — это уже слишком. Это оскорбительно! — Я тебе не психотерапевт какой-то, понял, красавчик? Вот так — дыши, дыши... Да шучу я! Просто я вижу то, чего другие не видят. Вижу, каково тебе приходится, что ты еле справляешься... — Ох, замолчи... — Вижу, как изводишь себя. Рискуешь собственным благополучием, шпионя за Джису, а это непросто... Мне знакомо чувство, когда впервые продаёшься. Будто предаёшь половину себя, раскалываясь надвое, и чувствуешь, что больше никогда не станешь цельным. И никакие ништяки — ни деньги, ни подарки, ни привилегии — не мешают стискивать зубами края одеяла перед сном. Так только в первый раз бывает, потом вырабатывается что-то вроде иммунитета, психологической устойчивости, и ты приучаешь себя отрешаться. — Постой, ты на что намекаешь? — Тэён задет, но что куда хуже — он не знает, как ответить, не задев при этом другого ещё больнее. — Я не намекаю, я подвожу. Ты же не ради себя это делаешь. Все твои жертвы — они как бы ради высшей цели. Серьёзно, я не смеюсь. Тебе нужно почаще об этом напоминать, чтоб ты не успевал загонять себя в безнадёгу и самоуничижение. Знаешь, у академических гребцов на лодке есть чувак — рулевой, так вот его основная функция — удерживать курс и подбадривать команду. Потому что если оставить гребцов в тишине и неведении, то очень скоро они потеряют ориентир, потом вёсла и в конце концов просто пойдут ко дну. Я не позволю тебе пойти ко дну, слышишь? Все мерзкие измышления, сомнения и суждения — сгустки зловонных отходов со дна твоей надорванной души — можешь смело вываливать на меня. Говоря о миссии, я не имел в виду, что ты — супергерой. Ты не супергерой, даже не смей так думать. Просто ты должен дойти до конца — и даже не ради Чжона или остальных парней, за каждого из которых болеешь, не задумываясь, насколько это взаимно. А потому что, если бросишь начатое — то потеряешь себя. У тебя нет выбора в общем-то... И я предлагаю тебе себя в качестве рулевого. В лесу никогда не бывает тихо, тем более ночью, и надёжные стены одинокой постройки, на своём веку чего только не повидавшей, едва ли способны оградить двух прогульщиков от звуков ночной чащи. Но то, что сейчас между ними, всё же в пору назвать тишиной. Потому что Тэн, подтянув к себе коленки, разглядывает их, голые и почти невидимые в подсветке экрана мобильного — ждёт ответа, хоть какого-нибудь, но делает вид, что не ждёт ничего. А Тэён губы закусывает, чтоб не выдать впопыхах (долгожданного) нежданного — делает вид, что отвечать не собирается. — Послушай... Тэн. Тебе не надоело? — Надоело. — Таец резко дёргается, будто током ударенный, и нечаянно прописывает коленом себе в подбородок. — Ай, бля, язык прикусил. Это всё из-за тебя. — Трёт губы, хотя прикусил он вроде как язык, но его же просто так не потрёшь. — Очень надоело. Но больше мне в этом сраном лагере заняться всё равно нечем, так что продолжу заниматься тобой. — Ну, спасибо. — Тэён снова закусывает губу. — Я даже не удивлён. Знаешь, иногда я чувствую себя мишенью... Я уже от каждого шороха дёргаюсь — так себя накрутил. И пожалуй только твоё внимание меня не пугает, а... раздражает временами — да. Но и успокаивает тоже. — Успокаивает? Вот это признание! Эволюционируешь... Можно я тебя поцелую? Для закрепления седативного эффекта, так сказать. — Обычно ты целуешь, не спрашивая. Эй! Если я сказал, что твоё внимание меня не пугает, это не значит, что оно уже перестало казаться мне странным, непривычным, несвоевременным или... Тэн, иногда мне кажется, что ты ошибаешься на мой счёт. — Правда? — Тэн склоняет голову набок и пытливо вглядывается в сотканное из светотеней лицо напротив. — Не смей так думать. Я вот запретил себе так думать. Ещё с тех самых пор, когда впервые представил тебя голым со шваброй наперевес... Я понял, что не ошибся в тебе. И хочу, чтоб ты помнил об этом. — А что если... Я так никого и не спасу? Ни Чэнлэ, ни других детей, ни даже Ёнджи... — Постой — Ёнджи? А с ней-то что не так? Тэён ловит на кончик языка солоноватую капельку. Всё-таки прокусил губу. Лучше б вообще рот не открывал. Теперь таец с него не слезет — будет пытать, пока не выпытает всё, что ему нужно. — Боже, как мне всё это надоело. Надоело взвешивать каждое слово... — Не взвешивай. Просто скажи как есть. Снова затащив ноги на диван, Тэн подбирает их под себя. Вся его фигурка — маленькая и уютно сложенная — источает решительность. Уж чего-чего, а решительностью этот парень с лихвой наделён. — Ёнджи встречается с Джехёном, а Джису её шантажирует. — Тэён выпаливает залпом, и сразу дышать становится легче. — Постой — что? Посудомойка и... Ты шутишь? Нет, ты не шутишь. Ты... И Джису в курсе? Ох, и попали они... — Тэн, можно тебя спросить? — Надышавшись вдоволь освобождённой от дрянного груза грудью, Тэён решается поделиться своими самыми сокровенными сомнениями: — Ты правда думаешь, что всё, что здесь происходит — это серьёзно? — Конечно. — Тэн жмёт плечами — мол, а что — может быть иначе? — И всё, что мы делаем — не зря? — Не зря. А то бы я в этом не участвовал. Не люблю дёргаться по пустякам. — И... ты думаешь, у нас есть шансы на успех? — Честно? Я не уверен. — Он снова жмёт плечами. — Вот, а говорил, что будешь подбадривать... — Подбадривать и обманывать — разные глаголы. Если бы рулевой давал гребцам ложные установки, как далеко бы они уплыли? — Тогда... — Время Тэёну пожимать плечами. Выходит как-то остро, дёргано, словно в судороге. — Стоит ли вообще пытаться? — А ты сам себе ответь: ты простишь себе, если бросишь? Если сбежишь? Я-то знаю ответ — нужно, чтоб его знал и ты. — Я думал об этом и для себя всё решил. Я даже пытаться не буду бежать. Раньше надо было, а сейчас уже поздно. И если у меня ничего не получится — так тому и быть. Я приму поражение. — Эй. — Тёплая ладонь ложится на дёрганое плечо, легонько сжимает через двойной слой синтетики, успокаивающе поглаживает. — Спасибо. — За что? — Под чужими пальцами Тэён чувствует себя — взведённого до звона, напряжённого до спазма. — За доверие. Я не предам. И если поражение неизбежно, мы встретим его вместе. Но сперва ты всё-таки поборись, как ты это умеешь. Большая жёлтая луна зависает над соснами, а двое заблудших прячутся от неё под крышей одинокого ничейного дома. Наверное, всё дело в принадлежности — они ведь оба тоже по сути ничьи... А в этом доме они есть друг у друга. Тэн тычет пальцами в заляпанный экран телефона — всё те же незнакомые буквы, которые от случайного взгляда со стороны он даже не прячет. Бледно-голубой свет от экрана падает на его загорелое лицо. Тэён невольно заглядывается на острый профиль. Вздёрнутый нос придаёт лицу детского очарования, большие глаза — театральной драматичности, а волевой подбородок — уверенной притягательности. В его образе всё гармонично, но не едино. Тэн — живая эклектика. Снова лезет с ногами на диван, тянет колени к подбородку — похоже, комкать себя в три погибели у него в привычке. Короткие шорты собираются гармошкой, оголяя упругие бёдра — неестественно гладкие, без единого волоска. И только маленькое пятнышко на внутренней стороне правого бедра порочит безупречность кожи. Мелкая вмятина, как клеймо или ожог — в скудном освещении и не разобрать, похоже на след от детской прививки, только вот в такое место прививки не делают. — Тэн, что это у тебя? Тэн тут же перехватывает направление взгляда, спешно одёргивает задравшиеся шорты и вскакивает с дивана. — Ничего. Пойдём уже — полночь на дворе. Тэён не спорит. Из домика он выходит словно хорошенько постиранный — с облегчённым дыханием и проветренной головой. До дороги они добираются в расслабленном молчании. — Тэн? — Да? — А что вчера произошло? Ты внезапно пришёл и ещё более внезапно ушёл, так ничего и не сказав. У меня сложилось впечатление, что... — Маме всё хуже, и отец требует, чтобы я вернулся. Что на это ответишь? От него не ждут ни советов, ни комментариев. Он сам напросился на роль скучающего слушателя. — Тогда почему вчера не сказал? — Вчера я ещё не был уверен, что могу доверить тебе самое личное. А сегодня уже уверен. Время неловко замирает. Оно вновь возобновляет своей бег, лишь когда из чащи доносятся приглушённые голоса. Встревоженные вожатые тут же прислушиваются и насчитывают не менее трёх. Один из них кажется слишком знакомым. — Старина Ян. — Тэён уверен, что угадал правильно. Старик вцепился в его сознание мёртвой хваткой, и перепутать его с кем-то другим он просто не мог. — Точно, это он. Интересно, что это он в лесу делает среди ночи... — Что и с кем. Другие голоса незнакомые. — Ну, за это я не ручаюсь. Чужаки здесь — возле лагеря? Сомнительно. Но с другой стороны — сомнительно и чтобы кто-то из техперсонала в лесу в такое время ошивался. Да и зачем... — Пойдём. Лучше бы нам с ними здесь не пересекаться. Тэён пока не может ничего объяснить, потому что сам ничего толком не знает. Но что-то ему подсказывает, что Ян неспроста устраивает свои ночные рандеву, да ещё и в самой чаще — чтобы гарантированно под собственные камеры не попасть. На записях даже не будет видно, как он территорию лагеря покидал: теперь уже окончательно ясно, что по своим делам он ходит через самую настоящую "слепую зону" — дыру в заборе, а оттуда уже — в лес, под надёжную защиту от чужих глаз.

***

За день до возобновления турнира Тэён встревожен. Завтрашний стартовый матч "Волки" будут играть с одной из команд Хендери. И вроде бы волноваться не о чем — ребята в отличной форме, и даже Юта кажется уже оклемался, продемонстрировав на утренней тренировке лучшую версию себя. Он скорее не за ребят, а за себя самого тревожится. Месяц назад к играм он пришёл с одной мыслью — мыслью о спортивной победе. Сейчас же кубок июля — всего лишь номер в списке волнующих тем. И номер далеко не первый — первого вообще как такового нет, ибо проблем порой столько, что присудить однозначное первенство невозможно. Отсюда и тревога: он вожатый, наставник, помощник тренера, он сам учил ребят разделять личное и рабочее, оставлять лишнее за пределами площадки и не впускать в игру ничего, кроме игры. Сам учил, и что? Сапожник без сапог. Тревожно — вдруг ребята заметят? Боязно оплошать в их глазах. Тэён делает то, чего не делал прежде. Откровенную глупость. Кому: Тэн "Я боюсь, что не буду хорошим наставником на этом турнире" Отправить/Стереть/Отправить/Стереть Отправить От кого: Тэн "Не бойся. Проиграть Хендери невозможно, а проиграть мне — не стыдно" Опять он за старое. Тэёну легче. Рулевой-самозванец держит слово, и его слово работает. Ещё как! Свисток вибрирует между губ до щекотки в уголках рта. — Отлично потренировались сегодня. Вечерком отработаем штрафные и ещё раз закрепим работу на подборе. Я считаю, к турниру вы готовы. И помните: вы должны выложиться на сто десять. Каждый из вас. И я тоже выложусь. Обещаю.

***

После обеда Тэён заскакивает к Джису — сам, без просьб и напоминаний. Та как раз задумала в своих хоромах что-то вроде небольшой уборки. — Тэён-ши? Не ожидала... — Я на минутку. Джису, не найдётся ли у Вас перекиси водорода? — Ляпнул первое, что на ум пришло. — Серёжки хочу почистить. — А... — Джису плотоядно осматривает два гвоздика в левом ухе, одно кольцо в хрящике и два в обеих мочках. — Да, конечно. Подождите здесь, сейчас принесу. Пока она прогуливается до своего волшебного комода, Тэён вновь заглядывается на фотографии под стеклом стола в процедурной. — Джису, извините, что спрашиваю о личном... Но почему здесь нет ни одного семейного фото? — Семейного? Ну... Папы у меня как бы нет. А мама... Она непростой человек и не любит фотографироваться. — Понятно. — Тэён принимает пузырёк и задорно салютует. — Спасибо за перекись. Встретимся за ужином! Из медпункта он спешит сразу в столовую, надеясь застать там Ёнджи (без повара) (и Марии) (и Джехёна) одну. Везёт: он застаёт её с ведром отходов — она тащит его к компостной яме. Он бы помог, да не успевает — привычным движением она опрокидывает содержимое ведра и торопится обратно. — Тэён-ши? — Ёнджи, извините, что снова Вас отвлекаю. Мне нужно кое-что у Вас спросить. Помните, Вы рассказывали о внезапно появившейся матери Джису? Так вот — Вы не помните её имени? — Кого — матери? Ну Вы спросили... Это ж давно было. Помню только, что фамилия с Джису у них общая, а ещё на ранних порах, когда сеть лагерей только отстраивалась, а я только начинала здесь работать, Джису мне как-то проболталась, что её маман — хорошая знакомая самого Ли Кванхо. Только вот кто ж ей поверит... Она может и блатная, но не до такой же степени! Ой, что-то я много сегодня болтаю... — Ёнджи, а Вы могли бы её узнать? Не спрашивайте зачем — доверьтесь мне. Это очень важно. Прошу... Ёнджи заметно краснеет — то ли от внезапно нахлынувшего и ранее неведанного чувства собственной значимости, то ли просто от усталости. — Ну, я видела её, когда она ещё в приют приезжала. Пару раз было. Сколько лет... Тэён тут же тянется за мобильным, заходит в свой заброшенный почтовый ящик, словно в хранилище файлов из другой жизни. Даже не верится, что это всё — его прошлое. Даже не верится, что во всём этом был он сам. Вот — то что нужно. — Ёнджи, посмотрите, пожалуйста. — Показывает девушке череду фото с банкетов в министерстве, куда он обычно сопровождал господина Кима в качестве личного ассистента. — Тэён-ши, а это Вы что ли... А почему у Вас волосы чёрные и стрижка другая? И серёжки такие аккуратные, не то что это. — Она одаривает Тэёновы уши презрительным взглядом и возвращается к картинкам на экране. — А костюм на Вас — вот это шик! Да вы просто как... Как... А какие люди вокруг! Дамы в платьях и жемчугах — да у них причёски наверное дороже стоят, чем вся моя жизнь! А мужчины, какие мужчины... Это как же Вас из таких кругов в наши-то занесло... — Ёнджи. — Вожатый с трудом подавляет всколыхнувшееся в груди чувство обиды. — Скажите, Вы на этих фото никого не узнаёте? Кроме меня... — Ну что Вы. Светскую хронику я конечно люблю, но здесь люди посерьёзнее всяких телезвёзд — это сразу видно. А серьёзные люди не любят лицами на публику светить — это все знают. Хотя... Вот это она и есть, та самая, о которой Вы спрашивали. Мамаша нашей Джису. Опухший от тяжёлой работы палец опускается на экран телефона — аккурат на лицо "той самой". Мадам Ко-Ко. — Понятно. — Тэён гасит экран и к вящему недовольству заинтригованной яркими картинками чужой жизни девушки прячет телефон в карман. — Ёнджи. А теперь очень-очень серьёзно. Об этом разговоре никто не должен знать. Договорились? — Разумеется. С Вами каждый разговор такой... Секретный. — Потеряв всякий интерес к происходящему, она страдальчески выдыхает. — Тэён-ши... Ну — я пошла? — Да, конечно, ступайте. Мне тоже пора. Ёнджи, спасибо Вам за всё! За отрядным домиком тихо и тенисто — здесь курится легко и с удовольствием, а думается свободно, безгранично. Тэён сжимает в ладони пустую пачку, превращает её в комок ненависти и прицельным броском отправляет через забор. Джису может и похожа на куклу, но если здесь кем-то по-настоящему играют, так это им.