Lee Summer

Обязанности радиоведущего — рутина, от которой нельзя откосить. Закончив утренний эфир, Тэён запирает рубку, прячет ключ за косяком и, стараясь не оборачиваться к медпункту, готовится к марш-броску через весь лагерь. Лиан объявила сбор в аниматорской — до линейки почти полчаса, и за это время она планирует поведать всем непосвящённым о том, где пропадала минувшие дни. Как ни старается Тэён не смотреть в сторону белого кирпичного домика, глаза сами находят его, скользят по прихлопнутой двери, значку красного креста над ней и незанавешенному окну приёмной. И только столкнувшись взглядами с девушкой, что дежурит у окна, как бессменный постовой, находит силы отвернуться и рвануть прочь. Вновь он бежит от чего-то... Словно судьба у него такая. — Ну наконец-то! — Завидев его на пороге аниматорской, Лили всплёскивает руками, сама прикрывает за ним дверь, не забыв напоследок бегло осмотреть округу на предмет притаившихся шпионов. Тэён пытается не дышать слишком громко — он запыхался, но ему бы не хотелось свистеть и хрипеть перед коллегами, демонстрируя последствия своих частых перекуров. Вожатый осматривает помещение и не находит никого, кроме близняшек и Тэна. Что ж, логично — если они с Тэном вполне могут назначить старших и быть уверенными, что их отряды доберутся до линейки без приключений, то с мелкими фокусы с самоуправлением не пройдут, а значит и Джонни, и Джено Лиан уже всё рассказала. — А говорила, "чтоб сто раз не повторять", — Тэён бурчит себе под нос, дивясь непонятно откуда зародившейся в груди детской обидке. — Ну ладно, не дуйся. Вчера я ещё не знала, что встречаться всем вместе уже не безопасно. Согласись — осторожность не помешает, ну? — Ладно вам, помиловались и хватит. Переходи к делу — линейка на носу. Очень надеюсь, твой рассказ стоил того, чтобы я не поспал лишних двадцать минут. — Тэн в своём репертуаре. — Выспишься ещё, ленивая задница. Дождись осени — безработные могут хоть сутки напролёт спать, главное местечко найти — под мостом, например... — Парирует вместо сестры Лили. Тэн открывает уже рот, чтобы огрызнуться — уголки губ едва заметно подёргиваются, в глазах искрится недобрый азарт, но Тэён останавливает его жестом и молча переводит взгляд на Лиан. — Перехожу к делу. Итак... — Она, как всегда, рада вещать на публику, даже если публика эта состоит из двух злых с недосыпа коллег. — Вчера мне пришлось задержаться в городе, потому что я ходила... Я ходила... Ну? Есть догадки? — Только игр в угадайку не хватало. Я, пожалуй, пойду. — Тэн наигранно зевает и поднимается с пластикового стула, который до этого усердно расшатывал своей вертлявой задницей. — В лабораторию Ли Спортс Фарма! В главную из них! В Кванджу! — Лиан победоносно скалится, и Тэн тут же грузит задницу обратно. Не ждал он, что эта девушка чем-то ещё способна удивить, но она, похоже, из тех, кто заранее козырями не светит. — Куда? Что... Как ты туда попала? — Тэён подпирает плечом шкаф с инвентарём. Слова рождаются с трудом, да и ноги едва не подкашиваются, от таких-то новостей! — Если вкратце, то... — Лиан набирает в грудь побольше воздуха, готовясь к длинному монологу, и Тэёну вдруг становится ясно, почему вместо того, чтобы поведать свою историю всем сразу, она решила аудиторию раздробить. Потому что чувствовать себя звездой слишком желанно для неё, и если можно этот опыт продублировать, то почему бы и нет? — Позавчера я встретилась с тёткой, чтобы отдать ей образцы таблеток из LY-18, а вечером мы встретились вновь, она отдала мне результаты — к слову, Ли, ты был прав: малышку Минхи пичкают тем же трипептидом, что и Чжона в своё время, да и остальные образцы показали совпадения с теми, что мы отдавали на анализ раньше. Но! — Она предупредительно грозит пальчиком. — Не это самое главное! Значит, встречаемся мы вечером с тёткой, она скидывает мне эти результаты и говорит такая, мол, прикинь, завтра иду в лабораторию Ли Спортс — там у них что-то вроде дня открытых дверей: корпорация проводит экскурсию по своим угодьям, делится опытом, хвастается новейшими разработками. Приглашены журналисты и работники ведомственных лабораторий. — Грамотный ход, — присвистывает Тэён. — Типа смотрите, нам скрывать нечего... — Как тут не вспомнить приближающийся набег телевизионщиков на лагерь? Видно, пиар-технологи корпорации вплотную озаботились закреплением благоприятного имиджа за компанией и её руководством. — Ближе к делу, агент Солт. — А вот Тэна так дёшево не купишь. — В общем, я уговорила тётку взять меня с собой. Она оформила меня как младшего сотрудника — из их лаборатории больше никто не пошёл, они же там в основном судмедэкспертизой занимаются — какое им дело то фарма-дельцов, вот и получилось проскочить по подложному удостоверению. Представь! — Воодушевлению рассказчицы нет предела, словно она в первый раз свою историю вещает, хотя, конечно же, не в первый. — Ну и как там? Пофоткала? — У Тэёна глаза горят не притворно. — Ага, как же... На входе всех обыскали, телефоны заставили сдать, каждого по списку проверили — я чуть было не спалилась. Ух! — Она передёргивает плечами, словно ознобом прошибленная. — Пришлось идти так, с голыми руками. Но само здание, я скажу... Снаружи ещё ладно — оно неприметное, хоть и огромное, но внутри оно ещё огромнее! Там четыре этажа под землёй, и это только те, куда идут лифты для посетителей. А ведь есть ещё и служебные, я видела — ими только персонал со спецключом пользуется... Короче, пока нас водили по центральным коридорам, в производственный цех там, в отдел упаковки — я всё по сторонам смотрела. Понятное дело, всё самое интересное "туристам" не покажут. Лабораторию, например, показали всего одну. Кстати! — Внезапно вспомнив что-то, она в нетерпении хватает Тэёна за рукав — Тэн провожает этот жест недовольным взглядом из-под сведённых бровей. — В той лаборатории на стенках таблички висят — мол, мы не проводим тестов на животных, и значок с перечёркнутым кроликом. Ли Спортс за сохранение планеты и гуманное отношение к братьям нашим меньшим, бла-бла. Мужик, который экскурсию вёл, даже специально заострил на этом внимание — они и на упаковки свои этот значок теперь помещают. Говорят, на Западе такое ценится... — Значит, кроликов им жалко, а детишек и стариков — нет... — Провозглашает очевидное Тэён. — Ты — как маленький. А когда было иначе? Если честно, я и насчёт кроликов сомневаюсь — кто знает, может у них там на подземных уровнях целые фермы с подопытным зверьём? Ты не забывай, что показуха редко отображает реальность, особенно у нас в стране. — Но если ты ничего толком не увидела, даже фоток не сделала — какой прок от твоей вылазки? — Тэн не намерен поддаваться воодушевлению, захватившему его коллегу с головой — он зрит в корень, а ещё — на циферблат: минутная стрелка неумолимо подползает к получасовой отметке — линейка на носу. — После экскурсии был фуршет. Напитки, закуски и светская трескотня в приёмном зале, — проигнорировав его подкол, продолжает Лиан. — Я там тихарилась, как могла — не дай бог кто пристал бы с расспросами на профессиональную тему — я ж ни в зуб ногой! В итоге, пристал всё-таки один... Симпатичный... — Она загадочно ведёт бровями. — Вы не думайте, я Джоннику своему изменять не собираюсь, но ради дела готова пофлиртовать. Этот тип оказался бухгалтером тамошним. Не главным, конечно, он вообще сказал, у них в бухгалтерском отделе человек двадцать работают, но вот конкретно он занимается переводом бюджетных средств с расчётных счетов организации на специализированные... Ну, выпили мы с ним, да и вечером, после экскурсии, продолжили в кабаке — я почему так и задержалась-то... В общем, из его рассказов я поняла, что по отчётности средства идут на целевое расходование: одна сумма — на третью стадию испытаний такого-то препарата, другая — на вторую такого-то, и так далее по списку. А по факту, они идут на оффшорные счета, и он даже бенефициаров не знает. Спросил у начальства, а ему и ответили — не бери в голову, просто делай, что тебе говорят... Многие служащие внутри самой структуры догадываются, что творится там неладное, да только вы же наших людей знаете... Будешь соваться, куда не просят — лишишься работы, а сунешься слишком глубоко — и головы лишишься. Так все и рассуждают, а в тайне ждут, когда кто-то другой за них выступит. — Отличная работа, Лиан, но всё ещё не понимаю какой толк от неё? — Тэн сегодня явно не в духе — прессует девушку нещадно. — По крайней мере, теперь мы знаем, что внутри корпорации тоже есть недовольные, в основном конечно — мелкие сошки, которым из большой кормушки ничего не перепадает. То есть, такие же, как мы с вами... — Ой, а я думал, ты у нас идейная, а оказывается, всё дело в близости к кормушке? — Читтапон, ты можешь бухтеть, сколько угодно, да только кроме близости к кормушке бывает ещё такая мотивация как прикрыть кормушку — не приходило тебе в голову? Как думаешь, если мы расскажем девчонкам из LY-18 про таблетки, как они отреагируют? А если они потом ещё кому-то из своих расскажут, и молва поползёт по сетке? Найти концы, которые привели бы к нам, в суматохе будет непросто, игнорировать массовые слухи руководство уже не сможет, а если слухи обретут публичный отклик — это может положить конец экспериментальной политике Ли Спортс... — Это всё хорошо, да только даже если информация просочится в сеть, её прижмут на корню — ты сама знаешь, какие у Ли Спортс ресурсы в медиа-пространстве. Обвинят кого-нибудь в попытке саботажа, возможно пришьют козни конкурентов — и всё. Доказательств железных у нас нет, но что самое главное — нет площадки для публичного обвинения. — Тэн нетерпелив, но разумен. — А вот здесь ты ошибаешься, Читтапон... — Слово вновь берёт Лили. — Доказательства у нас есть — анализы пилюль и карта Чэнлэ. Плюс показания работников. Плюс паника, которую поднимут родители — только представь, что начнётся... Этого будет достаточно для инициирования независимого расследования, а там уже нам останется только надеяться на неподкупность следствия... Да, не тебе одному смешно — мне тоже смешно. Только вот если движуха возымеет общенациональный размах, то даже на самом высоком уровне замять скандал станет уже невозможно. А перспективы такие у нас есть... — Есть? Лили, что у тебя есть? Хорошие знакомства в крупных изданиях или, может быть, выкупленные эфиры на ТВ? — Куда лучше. У нас есть юная звезда — Ким Чону. На него уже подписано несколько десятков тысяч человек, и теперь твоя задача, Ли Тэён, — Лили назидательно обращается к обалдевшему от накала страстей вожатому, — всячески поддерживать начинания твоих парней. Пусть записывают песенки, или что они там делают... Когда наступит момент, мы попросим их поделиться площадкой. Думаю, если они узнают, в чём дело, то не откажут. На том и порешили. Сказано было слишком много, теперь бы всё это осмыслить — каждому по-своему. А за стенами аниматорской гвалт такой, словно стая чаек атаковала танкер с рыбой — уши закладывает. Собравшиеся в амфитеатре дети ждут, когда на сцену поднимутся аниматорши, а из колонок, сквозь хрипотцу выкрученных на максимум динамиков, зазвучат вступительные аккорды гимна. Похватав из шкафа микрофоны с объёмными мотками проводов, Ли-Твайс выбегают навстречу новому дню. Вожатые выходят следом, оглушённые гвалтом, ослеплённые солнцем и сражённые далеко идущими планами сестёр вкупе с брезжащей на горизонте перспективой их реализации.

***

— Редкий случай, когда можно застать тебя одного средь бела дня. Тэён не ожидал, что в разгар тихого часа и летного цветения здесь, на мутном бережку, кто-то решит составить ему компанию. Он рад видеть тайца через облачко ядовитого дыма, рад видеть водные блики, отражающиеся в его зрачках, и наблюдать за игрой ветра во взъерошенных волосах. Он не звал его, но всё-же, тот его нашёл. Ступал по следу или по наитию? Какая разница. Сейчас, в послеобеденной полудрёме тихого места, его присутствие рядом как никогда закономерно. — Да, решил сделать перерыв в тренировках. — Это правильно — отдыхать тоже иногда надо. Что скажешь о близняшечьем плане? — Насущная потребность обсудить утренний разговор с кем-то надёжным и близким прорывается наружу. — Мне кажется, они либо дуры, либо героини. Впрочем, одно не исключает другого. Только вот я не дурак и не герой. Нырять с головой в разоблачения — это всё равно что засунуть голову акуле в пасть, одним словом — я не спешу этого делать. Надеюсь, и ты не спешишь, красавчик — ты нужен мне живым. Тэён и не ожидал ничего другого — таец никогда не позиционировал себя как идейного. Он честен — с собой, с окружающими, и этого вполне достаточно. Подумать только, а ведь едва познакомившись с ним, Тэён готов был поклясться, что не встречал более отменного притворщика... — Знаешь, я не могу отступить. — Он не будет оправдываться, прикрываясь чужими именами — никому не обязательно знать, что бедные женщины из столовой возложили на него свои надежды. Он не спрячется за идеалами, которых у него нет. Он не станет притворяться авантюристом, которым не является. Но и обманывать Тэна не будет — не может и не хочет. — Если они так принципиально настроены, я с ними. И будь что будет. Просто я не хочу когда-нибудь потом, через годы, вспоминая детей, которых использовали вместо подопытных кроликов, и глядя на беспрецедентно разросшееся влияние Ли Спортс и роскошь, окружающую её учредителей, задаваться вопросом: почему я не сделал того, что мог, когда ещё мог что-то сделать? И я также знаю, Тэн, что ты таким вопросом задаваться не будешь, потому что не задаёшься им и сейчас. Мы разные, и это неплохо. Тэён швыряет окурок в ряску и щурится на солнечную дорожку, тянущуюся от грязного берега к перечёркнутому штрихами-камышами горизонту. Тэн седлает гладкое бревно, лениво тянется. Они молчат, от этого молчания не хочется бежать. Молчать вдвоём, не чувствуя неудобства — это вариант близости. — Но ты же прикидывал в уме — выгорит или нет? — Тэн не оставляет попыток отговорить друга от опасной затеи. Он не камуфлирует эгоистичный страх за искренней заботой — он просто боится его потерять. — Я просто боюсь тебя потерять. — И не боится сказать ему об этом. — Знаешь, я позвонил Суджин сегодня. — Тэён опускается на бревно, с наслаждением вытягивая ноги. — Рассказал ей про таблетки. Рисковал — знаю, положился на случай. Она перезвонила мне уже из кабинета медработника. Они обе — Суджин и Сомин — в шоке от происходящего и решили больше не давать детям таблетки. До конца смены проверка в их лагерь вряд ли уже нагрянет, а на изменения показаний анализов они будут лишь жать плечами... Так себе тактика — тоже знаю. Они надеятся, мы здесь что-нибудь предпримем, дадим делу ход — а они у себя готовы подхватить. — Никто не хочет быть первым. — Ли-Твайс хотят. И я с ними. И я не стану осуждать тебя, Тэн, если предпочтёшь остаться в стороне. — Ты понимаешь, что ставишь меня перед неудобным выбором? — Тэн улыбается, но он не шутит — голос и улыбка сосуществуют в нём независимо друг от друга. — Либо я со стороны наблюдаю за тем, как корпорация лишит тебя последних благ этой жизни, либо лишаюсь их на пару с тобой. — Ты ничего мне не должен. — Выдаёт Тэён. А на языке так и вертится: "Ты мне никто", и он сплёвывает этот яд себе под ноги. — Прогуляемся? Выйдя на дорогу, они не спешат нырять в дыру, а молча бредут вдоль берега, пока дорога не отводит их в сторону от закруглившейся влево ограды и не доставляет прямо к опушке. — А правда, что домик в лесу раньше был охотничьей ночлежкой? — Тэён первым нарушает уютное молчание. Поравнявшись с тропинкой, ведущей к карцеру, они идут мимо, продолжая путь по пустынной грунтовке. — Так говорят. Не он сам, конечно, а деревянная изба на его месте — кирпичный дом позднее построили. Я же рассказывал тебе — здесь раньше охотникам раздолье было, со всех уголков сюда ехали за дичью, но эти места опустели после случая со сбежавшим психом. Те охотники, которых он порешил, были приезжие, и с тех пор кроме местных в этом лесу никто не охотился. А когда землю выкупили Ли Спорт... Дальше ты сам всё знаешь. — Значит, того психа так и не поймали? — Нет, говорят, он ранен был и сгинул в лесу. А легенду про нечисть уже местные раздули — мол, убиенные охотники так и не упокоились и жаждут мести... — Не верю я в это! — выдыхает Тэён. — Да неужели. Если б ты верил во всякую ерунду, я б в тебя никогда не влюбился — зачем мне дурачок суеверный... — Тэн... Подумай сам — охотников было несколько, а Призрак — один. Какое отношение они имеют друг к другу? — Какое отношение это всё имеет к нам, скажи мне? Тэён замолкает. Тэна можно понять — он всё ещё ждёт его решения, а получает лишь россказни о лесной нечисти. Должно быть, он чувствует себя обманутым, разочарованным. — Тэн... — Ой, только не начинай. Я же сказал — я тебя не тороплю. И не терзайся по этому поводу. И вообще — не пора ли нам обратно? Тебе скоро подъём объявлять. Он конечно преувеличивает — до окончания тихого часа ещё минут пятьдесят, но Тэён рад оказаться в вожатской, сокрытой от нестерпимо яркого солнца и августовской жары за уже не очень чистым оконным стеклом и надёжными кирпичными стенами. Завалившись на кровать и побултыхавшись вдоволь на продавленном матрасе, он берётся за планшет — оно давно напрашивалось, любопытство... Какой же из него вожатый LY-17, если он толком ничего не знает о главной местной достопримечательности, даже если видел её (точнее — его) собственными глазами? В отличие от соцсетей, поисковик на территории лагеря не заблокирован, и недолго думая, Тэён печатает в строке запроса: "Сбежавший маньяк, Кванджу, убийство" и оказывается погребённым в море информации, где среди нахрапистых волн инфомусора встречаются обломки, крупинки и просто намёки на ценные сведения. Оказывается, история, передающаяся из поколения в поколение, из уст в уста, действительно случилась в этих местах много лет назад — аж в девяносто шестом году. Интернета тогда не было, и сводки о происшествиях сохранились лишь в виде оцифрованных копий печатных изданий. Местная пресса писала о четырёх охотниках, убитых в избушке во время ночлега. Расправа выдалась кровавой, а так как охотники были приезжими из столицы, разговоры ходили громкие. Происшествие по времени совпало с другим событием — осуждённый за убийство с особой жестокостью Гу Хотэ, которого из тюрьмы Кванджу перевозили в Сеул, сумел сбежать: автомобиль сорвался в овраг — водитель не справился с управлением из-за грозы, и конвоируемый исчез в ближайших лесах ещё до прибытия подкрепления. С тех пор никто его не видел. В красках представив себе картину четвертьвековой давности — ночь, гроза, перевёрнутая машина и бегущий прочь головорез — Тэён встряхивается от навоображаемой жути и уже тянется было к красному крестику в правом верхнем углу электронной странички, как вдруг его внимание на вкладке поисковика привлекает заметка, датированная аж две тысячи тринадцатым годом. Имя Гу Хотэ снова мелькнуло в сводке местных новостей — на этот раз, в связи с возобновлением закрытого дела. Молодой прокурор, ссылаясь на новые данные и неистёкший ещё срок исковой давности, заново открыл дело об убийстве, которое в своё время привело Гу к тюремному заключению. Ранее сообщалось, что женщина была зарублена топором, её тело — расчленено, а Гу был пойман с поличным за попытками избавиться от трупа в речке... Уже почти не красные, выцветшие до безобразия волосы на голове Тэёна неумолимо тянутся вверх — и дело даже не кровавых подробностях драмы давно ушедших лет. На странице с новостной заметкой, в самом углу, есть фото. Смазанная картинка является сканом со старой фотографии — затемнённой и едва читаемой, но всё же узнаваемой. Мужчина на фотографии выглядит, как настоящий маньяк — кажется, он даже взглядом, холодным и острым, способен убить. А ещё... Он выглядит знакомо. Тэён полирует взором заляпанный экран, пока изображение перед глазами не начинает косо плыть. Он видел, видел его — прямо как сейчас, глаза в глаза, только не таким, а другим, но это всё равно был он... Ошарашенный внезапной догадкой, Тэён отбрасывает планшет на кровать, а сам вскакивает, чуть не запутавшись ногами в покрывале и не загремев головой о пол, и тянется к тумбочке — там, в верхнем ящике, под залежами всякого барахла, хранится он — конфискат, про который все давно забыли. Выудив наконец альбомный лист, подписанный в уголке тремя китайскими иероглифами — фирменным автографом Хуан Ренджуна, он глаза-в-глаза сталкивается с тем же маньяком, что смотрел на него минутой ранее с экрана планшета. Только маньяк из статьи был живой, даже слишком — злоба и молодость на равных читались в его безумных глазах, а Лесной Призрак, списанный со слов очарованного им Тэбома талантливой рукой Ренджуна — он как человек, только мёртвый. А в целом, они одинаковые.

***

Над лагерем ночь, и Тэёну бы выспаться — редкий вечер его никуда не зовут и ничего от него не требуют, вроде бы — ложись и отдыхай, однако почти двенадцать, а он до сих пор не в постели, более того — не в вожатской. Прихватив набор туалетных принадлежностей, от которого осталось одно название да пара полупустых тюбиков, он направился в душ, чтобы закрыться там, огородиться от воспитанников условным заслоном и честно взглянуть себе в глаза. Глаза у него усталые, будто выцветшие, а кожа — бронзовая, и даже веснушки на носу высыпали. Волосы вместо некогда ярко-алого стали грязно-натуральными с примесью красноты — и даже аккуратная стрижка не в силах сгладить неряшливого впечатления. Тэён любуется собой в зеркале, а на уме крутится лишь одно слово — "дёшево". Он выглядит дёшево — с этой линялой шевелюрой да тёмной кожей, как у деревенского работяжки, с заострившимися ключицами и выпирающими венками на рельефных руках. А ведь это лицо, эти волосы, это тело знавали времена получше — они ещё помнят прикосновения мастеров из дорогих салонов и флюидное касание люксовой косметики. Прошлое всегда будет следовать за ним фантомами памяти. Беззвучно выругавшись, Тэён лезет в котомку за краской — надо бы хоть цвет обновить... Тюбик выжат почти досуха — пластиковая туба свёрнута в жгут, и лишь у крышечки ещё осталось немного красной пасты. Недолго думая, Тэён выдавливает её на расчёску и равномерно, от корней, наносит на чёлку. Хватает только на правую сторону. Что ж — ходить ему теперь, как герою аниме. Зато никто не спросит, почему он не красится — красится же, а то что клоками — так это так задумано. Ну, не смешно ли — можно подумать, в этом лагере до его лохм хоть кому-то дело есть. Кроме Тэна. Тэён возвращается в комнату через полчаса — волосы ещё мокрые, пахнут химией, и результата пока не видать. Спать в неведении он конечно же не ляжет — а чтобы волосы быстрее высохли, хватает новую пачку (На Мария через племянничка подогнала намедни гостинец, храни господь эту добрую женщину) — и чешет за дом. Дверь на ночь он ещё не запирал, и свято верит, что пацаны, все до одного, спят, как сурки, в своих комнатах, но если бы он не поленился сделать вечерний обход, то знал, что в первой спальне спит, как сурок, лишь На Джемин, а его зазноба... Марка Тэён слышит ещё с порога — тот хоть и лепечет вполголоса, но голосок у него примечательный, и в тишине ночной разлетается, оседлав ветерок, на многие метры вокруг. Теряясь в незнании, как поступить — изловить ночного прогульщика и отчитать или просто сопроводить до койки, а может быть, пожаловать ему желанное уединение и спокойно дождаться, когда он сам вернётся в спальню — вожатый закуривает прямо на пороге. Он старается не вслушиваться в слова, доносящиеся из-за кустов с торца дома, но не слышать их совсем не получается. — Мама, не говори, что я не хочу с тобой жить, но и не заставляй меня делать выбор — это нечестно. Я знаю, что ты ничем не можешь помочь, но... Да, он тоже всё знает. Он думает, после наших выпускных мы уже не увидимся. Мне кажется, он даже смирился с этим. Я не понимаю этого — ведь я-то не смирился? Мам, придумай что-нибудь... Я очень хочу отсюда уехать, потому что меня всё достало. Хочу пожить с тобой, хотя бы немного... Но Нана... Я не смогу без него. Если я уеду, то получится, предам его. Знаю, не мне решать — отец всё равно меня отошлёт, и лучше уж к тебе, чем куда-нибудь ещё... Мам, что мне делать? Не говори так! Мы с Нана уже три года вместе, с какой стати мы должны расстаться через год? Ничего не изменится, мама, ты наверное думаешь, я ещё совсем ребёнок, но за то время, что ты меня не видела, поверь, я очень вырос. И я не хочу быть просто взрослым — я хочу быть ответственным, понимаешь? Если я брошу Нана, с ним случится беда, я чувствую. Это безответственно. А ещё... Не важно. Угу. Ладно, я понял — не буду больше отвлекать, иди работай. Да, у нас уже за полночь. Да, скоро вставать. Хорошо. Пока, мам, целую. Тэён тушит окурок и сметает его носком тапка под порожек, а Марк выходит из-за угла, на ходу засовывая телефон в карман домашних шорт. На его лице блуждает улыбка — грустная, сонная и какая-то лунная. Но вот она покидает его губы, заставив те опасно округлиться вслед за округлившимися уже глазами: — Ли-сонсенним, а Вы... — Ты почему не в комнате, Марк? А если бы я не проверил тебя и дверь закрыл — ночевал бы на улице? — А... Я не подумал, вожатый. Простите. Просто мама позвонила — у нас разница во времени почти полдня... — Не объясняй, я всё понимаю. — Очень неуютно чувствовать себя невольным свидетелем чужой драмы. И в то же время, подросток выглядит слишком потерянно — будто его прервали на полуслове, а несказанное всё ещё рвёт его изнутри. Отсылать его на боковую в таком состоянии будет неверно. — Марк, а почему ты не живёшь с мамой? — Тэёну и самому всегда это было интересно — официальные источники насчёт родительницы наследника империи Ли Спортс упорно молчат, будто он рождён был из пробирки в одной из лабораторий Ли Спортс Фарма, а среди детей, да и коллег, разговоров об этом никаких не ходит. — Прости, если не хочешь говорить... — Они развелись, когда мне было одиннадцать. — Марк тяжело выдыхает, настроившись на исповедь. На самом деле, он давно ждал случая, а случай ждал его. Он доверяет своему сонсенниму, как никому из взрослых. Он рад верить и боится верить одновременно. Но всё же он рисковый парень. — Она уехала. У отца полная опека — это было не сложно, он поставил её перед выбором: добровольный отказ от родительских прав или... — Марк запинается и тянется пальцами к носу — чешет его слишком усердно, затирая остаток фразы. — Моего мнения никто не спрашивал, но если бы и спросили, тогда бы я всё равно выбрал остаться с отцом. Она ему изменяла, и это сейчас я понимаю, что скорее всего у неё были мотивы так поступать — насколько я помню из детства, отец никогда не был к ней внимателен, но тогда я считал её настоящей предательницей. Отцу удалось оформить всё тихо и избежать лишней шумихи, и мама исчезла из нашей жизни... Но я быстро взрослел, и чем старше я становился, чем отчётливее понимал, что если она была плохой женой, это не значит, что она была плохой матерью. Требования отца с годами становились всё более жёсткими, и я всё сильнее скучал по матери — ведь она никогда ничего от меня не требовала, она меня принимала таким, какой я есть. И тогда уже я поставил ультиматум отцу. Я сказал, что не разочарую его ни в чём, если он позволит мне общаться с мамой, хотя бы по телефону, а если не позволит — я сделаю всё, чтобы опозорить его имя. Со скрипом он согласился — сперва мы созванивались с ней только с его телефона и в его присутствии, это было так неудобно... Но потом всё наладилось. — Марк на секундочку замолкает, будто прикидывая, что ещё добавить к своей исповеди. Тэён взгляда с него не сводит — вот он, такой простой и обычный, наследник миллиардного состояния. Избранник судьбы, призванный своей жизнью искупить её, судьбы, нелепую ошибку. — Когда я познакомился с Джемином, мы стали дружить, я рассказал ей об этом первой — отцу я не сразу решился о нём рассказать, ведь Нана не из нашего круга. Мне кажется, мама уже тогда всё поняла — быстрее меня самого, и быстрее, чем сам Джемин. Почему-то узнав о его существовании в моей жизни, она стала часто спрашивать про "нас", будто мы были парой — как у нас дела, куда мы ходили, чем занимались, хорошо ли покушали... Меня поначалу это смущало. Потом я понял, что она просто видела всё наперёд. И сейчас отец хочет отправить меня в Канаду — он даже не против, если я поживу у мамы. Для него она больше не угроза — я вырос и принадлежу ему всецело. Теперь ему куда важнее на время сбагрить меня отсюда, чтобы я избавился от "лишних" привязанностей и вернулся уже другим человеком — с новыми привычками, нужными связями и заграничным дипломом. Слышать их никто не может — окна всех спален выходят на другую сторону, а если бы кто-то вышел в коридор, они бы сразу заметили. Тем не менее, Марк почти шепчет — просто он нечасто говорит о чём-то таком... личном, сокровенном. О том, о чём нельзя кричать на весь мир. Его шелестящий голос, обычно срывающийся и дребезжащий, сейчас мягок и как будто липок — обволакивает, словно в кокон закутывает, каждое слово — невесомо, а все вместе они — неподъёмны. Замолчав, подросток весь сжимается, сутулит раздавшиеся за лето плечи — он всё ещё неуверен, что правильно поступил, открывшись вожатому. — Марк, ты же знаешь — я не стану тебя утешать. — Тэён осторожно улыбается. — Так что расслабься. И Марк действительно расслабляется — как любому подростку, ему нужны не утешения, а признание его проблемы, не принижение её до чего-то малозначительного, сродни младенческому капризу, который так легко исцелить монотонным баюканьем, а утверждение как чего-то полноценного и весомого. — Знаю, вожатый Ли, за это я Вас и уважаю — что Вы не врёте, даже во благо. Потому что не бывает лжи во благо... Бывает, ещё как бывает — и он сам дорастёт до этого понимания очень скоро, но сейчас вожатый конечно об этом ему не скажет — есть вещи, которые каждый должен познать на своей шкуре, и крах юношеских идеалов — одна из них. — У вас целый год впереди. Просто не загадывай наперёд — никогда не знаешь, что ждёт тебя за поворотом. Не спорь! — А вот это своё утверждение Тэён вполне готов отстаивать. — Я знаю, о чём говорю. — Ладно, вожатый Ли... Можно Вас кое-о чём спросить? — Конечно. — Тэён лишь в интонациях твёрд, внутри он ожидает очередного подвоха — а чего ещё можно ожидать от растревоженного подростка? — Как думаете, мы с Джемином — это серьёзно или нет? Я спрашиваю, потому что все — вообще все — твердят, что мы скоро "переболеем" и сами разбежимся. Мол, в нашем возрасте ничего не бывает навсегда. Похоже, даже сам Нана так думает. Иногда мне кажется, я единственный, кто верит в один раз и на всю жизнь. Вообще единственный. Если я ошибаюсь — лучше Вы мне скажите. Вы же не соврёте? И пусть мне сейчас будет больно, а не потом... — Марк... — В свете уличного фонаря лицо младшего Ли такое необыкновенное: мелкая россыпь угрей на щеках, отросшая чёлка липнет к ровному лбу, над верхней губой темнеет намечающаяся поросль, а в глазах столько доверия, что хочется закрыть свои, чтобы больше их не видеть. Тэён мог бы сказать, что все условные "они" ошибаются, и только сердцу своему он может доверять, что всё у них с Джемином получится, и любовь всегда побеждает — но это будет ложь. Он мог бы сказать, что вслед за гормональными бурями придёт штиль разочарования, попытки резать вены — поперёк, несерьёзно, лишь для фоточки с грустным статусом, бесконечные плейлисты с песнями о разлуке и обещание себе больше так не ошибаться... до следующего раза — но и это будет ложь. У этого ребёнка своя дорога, и если есть кто-то, готовый взять на себя ответственность за выбор попутчиков для Марка Ли, то Тэён точно не из таких. — Ступай спать. Время всё расставит на свои места. Марк кивает, неуклюже пряча сразившее его разочарование под опущенными ресницами, и ступает в дом. Вожатый заходит следом и поворачивает ключ в замке с внутренней стороны. Ну вот, опять — подъём не за горами, а у него сна ни в одном глазу. Он ныряет под одеяло, и события минувшего дня захватывают его разум в свой мистический хоровод — здесь и Лиан бегает по зелёной лужайке с лабораторными кроликами наперегонки, и Лесной Призрак машет ему чьей-то откромсанной конечностью, и Марк Ли с потухшей надеждой в глазах садится в большой красный самолёт... Тэён засыпает так же уверенно, как ещё минуту назад не собирался этого делать — засыпает, так и не заглянув в зеркало, чтобы оценить результат своих экспериментов с асимметрией.

***

Седьмого августа солнце покидает LY-17. Первые признаки грядущей непогоды проявили себя ещё утром — дутые облака сновали на небосводе, как взбесившиеся дирижабли, то и дело врезались друг в друга, обращаясь в комковатое месиво, и уже к утренней тренировке небо над лагерем было сплошь завалено мягкими обломками. К обеду затянулись последние зазоры, и лазурь перестала проглядывать сквозь молочную пелену — лагерь накрыло перламутровой тенью, обратив полдень в ранние сумерки. Распахнув форточки и подставив окрепшему, но ещё тёплому и такому вкусному ветру свои обители, дети засели по спальням в ожидании дождя. Но дождь не нагрянул и к полднику, и вечерняя тренировка прошла в штатном режиме, даже с повышенной долей комфорта — косые вечерние лучи в кои-то веки не резали глаза, а остаточная дневная жара не била по макушкам. Природа подползала к коллапсу медленно, степенно, будто стараясь отсрочить своё безумие, дав людям время подготовиться, спрятаться, достать условные зонты (настоящие в лагере, понятное дело, мало кто держал), и всё же, когда на выходе из столовой, в половину восьмого вечера людей начало прибивать тяжёлыми каплями — словно кто-то бросался с небес гроздями очищенных от кожуры мелких ягод — люди оказались не готовы. Тэён приканчивает запеканку молча. Сёстры сидят по обе его руки и приканчивают свои — так же, молча. Сгустившаяся непогода делает молчание уютным, а мысли — острыми. Внезапная дробная картечь по окнам всех троих заставляет вздрогнуть, а разрозненные визги с улицы — повскакивать с мест. — Что здесь творится? Почему вы визжите? Дети толкутся у двери — дождь настиг их выходящими из столовой и загнал обратно. — Это Джисон визжал! Он испугался, когда ему на нос капнуло! — Завидев вожатого, Чэнлэ спешит с отчётом. — Я не испугался, дурак! Просто мокнуть не хочу! — Оправдывается Джисон, но вожатый почти уверен, что всё-таки испугался: макне боится всего громкого, резкого и непривычного — смешной двухметровый ребёнок. — Ну и что вы столпились? Дом открыт. Если планируете переждать дождь здесь — то готовьтесь ночевать. — Растолкав разномастных детей, некоторые из которых едва ли достают ему по грудь, другие — чуть ли не дышат в затылок, Тэён ступает на порог и, стараясь не высовываться из-под козырька, осматривает небо — темно до горизонта. — Судя по всему, зарядит надолго, так что руки в ноги и погнали. Дома все двери закрыть, все окна закрыть, и на улицу не выходить. Я вернусь и проверю каждую спальню, — напутствует Тэён, и посчитав, что проявил ещё не достаточно серьёзности, добавляет: — Чэнлэ, ты за старшего. Персиковолосый, чьи лохмы, недавно заново выкрашенные, такие тонкие и ломкие, упрямо забиваются в глаза, в рот, аж опешил: в кои-то веки его оставили за старшего! Не дожидаясь, пока вожатый передумает, он хватает другана за край майки и, растолкав мелкотню, вытаскивает прямо под дождь. Тэён готов направиться следом, уже прикидывая, насколько сильно пострадают последние целые кроссовки от пробежки по мокрой траве, но что-то упрямо не даёт ему ступить за порог. Обернувшись, он замечает Лили, тянущую его обратно за прихваченную на спине ткань ветровки. — Джису объявила сбор всего педсостава у себя. Прямо сейчас. Наверное, будет Лиан публично муштровать. Вот овца, могла бы один на один с ней поговорить, но нет — она хочет шоу... Пойдём? Все уже там. Тэёну остаётся лишь кивнуть. Аниматорша выталкивает его с порожков, сама спрыгивает следом — из разрозненных бронебойных капель дождь уже мутировал в стену из тоненьких струек — как занавеска из бисерных нитей, она отделяет людей от мира и друг от друга. Волосы мокнут в миг, и Тэён в глубине души рад — кроме детей после подъёма, Тэна на линейке да сестёр за завтраком изменений в его образе никто вслух не отметил, но целый день ему казалось, что люди вокруг с некой подозрительностью косились на алый клок, выбивающийся из аккуратно остриженной острыми пёрышками серо-бордовой чёлки. Дождь сделал его волосы одинаково мокрыми. Вожатый ёжится, застёгивая ветровку до самого горла, и косится на спутницу — та в открытом топе на тонюсеньких лямках, вода затекает в лиф, в пупок, в ложбинку на пояснице — должно быть это жутко неприятно. Он бы предложил ей свою олимпийку, но от неё толку ноль — синтетическая куртка уже насквозь. Вот и медпункт маячит впереди — грязной белизной светит меж бисерных зазоров падающей воды. Не сговариваясь, они прибавляют шагу и вскоре, едва не поскользнувшись на деревянном крыльце, заваливают в приёмную. Здесь светло, тепло и многолюдно. Рыхлый диван оккупирован, по традиции, Тэном. По бокам его теснят Джонни и Джено. Лиан подпирает противоположную стенку — она взвинчена, это видно хотя бы по тому, как носок балетки отстукивает нервный бит по линолеуму. Сама хозяйка собрания восседает на стуле в глуби помещения. Вожатый Хендери прильнул к подоконнику — впервые в рамках общего сбора он вынужден открыто противопоставить себя коллективу, и судя по тому, как обособленно он держится, делать этого ему не очень-то и хотелось. — Наконец-то. Все в сборе — можем приступать? — Джису поднимается со стула, уверенно держась на тонких шпильках — и как она только из столовой в них доковыляла, хотя... Тэён точно помнит, что за ужином она была без каблуков — значит, нацепила их специально к сборищу. Позёрка. Она осматривает собрание и, убедившись, что взоры всех несчастных сейчас прикованы к её тонкой, затянутой в белое фигуре, продолжает. — Коллеги, на носу закрытие смены, сдача отчётов, празднование успехов, сожаление о неудачах и прощание: с кем-то — до следующего года, а с некоторыми — навсегда... И что же, позвольте спросить, мы делаем? В какой момент наша трудовая дисциплина свернула не туда? С каких пор педагогический долг уже не считается обязательным к исполнению? Как доверенное лицо высшего руководства и в какой-то мере независимый наблюдатель, я долго присматривалась к вашей работе, и смело могу заявить — мы делаем что-то не то. Функционирование лагеря в привычном режиме поставлено под угрозу. Успехи, достигнутые многими годами упорного труда, ныне обесцениваются. Если представить, что вожатые — это машинисты, LY-17 — поезд, а положения устава — рельсы, то вы, дорогие мои, своими руками пускаете наш поезд под откос. — Что ты несёшь, Джису? Признавайся, кто писал тебе речёвку? Эффектно, ничего не скажешь. Только мне твой стэнд-ап на хрен не сдался — у меня дети одни в доме, а за окном ливень, так что давай-ка переходи поскорее к делу. — Раньше я думала, тебе нужно время, чтобы научиться манерам, Читтапон. Думала, что попав в окружение приличных людей, рано или поздно ты начнёшь перенимать и их привычки. Кажется, я ошибалась — ты неисправим. Можно вывезти мальчика из тайской деревни... Если до сего момента Тэён наблюдал за происходящем вполглаза и слушал вполуха, то последняя реплика буквально прошибла его насквозь — мокрого, напитанного дождём, его словно опутали оголёнными проводами и дёрнули за рубильник. Спотыкаясь о мысли, теряя дыхание, он машинально переводит взгляд на Тэна, чьё лицо остаётся нечитаемым... Как он может держаться так спокойно, когда его оскорбляют? Нужно заступиться за него, нужно высказаться в его защиту, но как назло, Тэён забыл вдруг все слова. — Можно вывезти сиротку из приюта, но нельзя привить ей человечность — потому что человечность впитывается только с молоком матери. — Это Лиан. Медпункт, словно батискаф, погружается в толщу плотной, осязаемой тишины, увязая в вакууме. Джису глотает ртом воздух, а Лиан... Она даже не сбирается останавливаться! — По крайней мере, Читтапон никогда не был двуличной гнидой. У него есть принципы — и хотя мне они в большинстве своём не понятны, но я знаю точно — ходить по головам вне его принципов. У тебя же принципов нет, Ко. — Что ты знаешь о принципах, Ли... — Джису, опомнившись от шока, выбирает лучшую тактику контрзащиты — контрнападение. Игнорируя выпад в свой адрес, она обрушивается на противницу с двойной порцией встречных обвинений: — Ты находишь приемлемым сутками не показываться на рабочем месте, игнорировать свои служебные обязанности и перекладывать их на других, использовать служебный транспорт для личных нужд и даже не ставить руководство в известность о своих отлучках — и после этого ты имеешь наглость говорить о принципах? — Можешь вычесть из итоговой зарплаты все мои прогулы, Джису. Больше тебе предъявить мне нечего, так что довольствуйся мелкой косточкой — сожрать меня с потрохами у тебя не получится. — Разве? — Джису вздёргивает бровь — есть у неё ещё козыри в рукаве. Она не блефует. — Как насчёт того, что ты со своей бледной копией мутишь обстановку в лагере и за её пределами, настраивая персонал против руководства? Этому тебя научили твои кураторы? Мутить воду, топчась по илистому дну, пока вся речка не обратится в грязь? — Что ты несёшь, стерва... — Умело брошенные слова про бледную копию заставляют Лили чуть ли не дымиться от негодования. — Не надо, милая. Не лезь. — Джено поднимается с дивана и покровительственно приобнимает её за плечи. — Сейчас не время. — Сейчас не время, Ли? А когда будет время? Не знаешь? Твоя подружка и её зарвавшаяся сестрица не посветили тебя во все детали своей спецоперации? — Хватит, Джису, ты переходишь все границы. Теперь и Джонни покидает многострадальный диван, оставив Тэна там одного — тот, словно приклеенный, продолжает вжиматься в прожорливый дермантин, взгляда не отрывая от носков собственных кроссовок. Тэён с тревогой осматривает скрюченную фигурку — Тэн обмяк, будто что-то сломалось в нём. — Что насчёт тебя Со, какая роль тебе отведена в их плане? — Джису не унимается — напротив, войдя в раж, поймав волну, оседлав вдохновение, она теряет берега. Её не остановить. — Роль пятого колеса? Все знают, что Лиан встречается с тобой, только чтоб в случае чего спрятаться за твою мощную спину. Бойфренд на летнюю смену — это твой удел. Вот увидишь — едва вы окажетесь за периметром, и ты о ней больше не услышишь. — Заткнись! — Лиан бросается на противницу с очевидным желанием расцарапать ей лицо или хотя бы патлы повырывать, но Джонни ловит её на полпути — перехватывает попрёк талии, оставив беспомощно трепыхаться в своих стальных объятьях. — Джонни, не слушай её! — А я и не слушаю. Что она может знать... — О, ты недооцениваешь меня, Со, — Джису одаривает здоровяка глумливой ухмылочкой. — Впрочем, как и они. — Она не глядя тычет пальцем сперва на Лиан, после — на её сестру. — Глупышки, вы всерьёз думали, что я не в курсе, как вы сюда попали и зачем? Думаете, никто никогда не узнал бы о том, что Чжетэ Груп и МЛ БиоФарм предлагали Вам деньги за шпионаж? И пока сёстры пытаются справиться с шоком от предъявленных (не)справедливых обвинений, Тэён, улучив момент, подсаживается к Тэну и незаметно пихает его под бок. Тэн распрямляет спину, словно по мановению волшебной палочки нарастив расквашенный хребет — как быстро, однако, это у него работает. А может, всё дело в правильном посыле? "Я в порядке", — слышится Тэёну. Переспрашивать не нужно — он услышал, что хотел. — Так это правда? Вы — шпионки? — Никто не ожидал, что голос подаст именно Хендери — отлипнув от подоконника, он выходит в центр комнаты, нацеливаясь чёрными очами на прижатых к стенке (фигурально — обвинениями медработницы, буквально — своими парнями) сестёр. — Откуда вообще ты можешь это знать? — собрав в кулак остатки воли, Лиан не собирается отступать. — Где доказательства, Джису? — Думаешь, только вам предлагали? Мне каждый год предлагают... — Как ни в чём ни бывало отзывается та. — И про вас я всё знаю. — Ни хрена ты не знаешь. Мы никогда на них не работали — мы сразу отказались... — Ох, не знаю, не знаю, как после всего вам верить. Лиан, твои бесконечные отлучки в город наводят на некоторые мысли, не правда ли? А если вспомнить, сколько денег вам предлагали за инсайдерскую информацию о Марке Ли... И как это удобно — подружиться с вожатым старшего отряда, чтобы быть в курсе всех событий в жизни Марка... — Что? Вы и за ребёнком шпионите? — Хендери, окончательно потеряв себя, мечется по комнате, пока все остальные присутствующие вмёрзли в пол и не думают шевелится. Он огибает их, заносясь на поворотах, словно они — соляные столбы, а в его задницу встроен заводной механизм. — Ну ты и кретин, Хуан, как ты можешь вестись на все её разводки? Неужели сам ещё не допёр, что эти твои опросники — часть незаконных экспериментов? Ты думал, ты просто так наблюдаешь за детишками? Так вот знай: ты наблюдаешь за ними, чтобы кое-кто смог выстроить клиническую картину воздействия своей экспериментальной отравы на детские организмы... — О чём ты вообще... — Хендери уже не знает куда себя деть, на кого смотреть, к кому взывать за ответами. В этот непогожий вечер буря бушует не только за окном. — Это ты у неё должен спрашивать, а не у меня. Ты так легко ведёшься на её ложь! И вообще, сам подумай — мы легко могли бы продать любую инфу о Марке Ли, но до сих пор не сделали этого, потому что мы никогда бы не навредили ребёнку. В отличие от этой лживой суки! — Лиан снова порывается в атаку и снова путается в объятьях бойфренда, как птичка в тисках. — Почему не расскажешь своему прихвостню, как наняла головорезов, чтобы выкрасть Марка Ли из карцера? Куда они должны были его вывезти? И что с ним сделать? — О чём она говорит, Джису? — Хендери наконец тормозит — завод механизма закончился, и перегревшийся, он беспомощно хватает себя за волосы. — Это правда? Ты хотела навредить Марку? Зачем тебе это? Неужели... Выкуп? Джису, ответь — всё дело в деньгах? — Хенди, ты же у меня не дурачок, правда? — Джису тотчас оказывается рядом и опускает ладонь на его щёку — жест фальшивого покровительства. — Не верь ни единому их слову. Они любую чушь готовы придумать, лишь бы выгородить себя и скрыть, что работают против Ли Спортс. — Не пришла ли пора раскрыть карты, Джису? — Сам от себя не ожидая, Тэён вдруг подскакивает с дивана, и даже запоздалое желание Тэна схватить его за рукав, утянуть обратно и не дать возможности сделать то, о чём придётся пожалеть, не смогло его остановить. — Мне надоело отмалчиваться. Почему не расскажешь всем, кто твои родители? — Родители? Ха! — Джису, напрягшись резко и сжав кулаки до скрипа в костяшках, продолжает держать мину. Вот это выдержка, вот это непробиваемость! — Разве вы все не слышали, что сказала Лиан? Думали, я обижусь на "сиротку из приюта"? Отнюдь. Я горжусь тем, что не имея родителей, добилась многого — и это в мои-то годы. Пока вы, бездельники, довольствуетесь крохами, оправдывая свою лень и слабохарактерность какими-то там "принципами", я строю свою жизнь в соответствии с самыми высокими стандартами. Я выросла без родителей, и всё, что у меня есть — лишь моя заслуга. — Полуправда хуже лжи, Джису. Ведь тот факт, что выросла ты без родителей, вовсе не отменяет того факта, что родители у тебя всё-таки есть, да непростые... — Тэён, не надо, — слышится снизу. Тэн всё ещё не находит сил оторвать задницу от дермантина, но и молча наблюдать, как его друг шагает в бездну, тоже не может. — Не лезь... — Какая разница, кто её родители? — Хендери снова не знает, куда смотреть, кому верить: в этой перепалке ему не повезло попасть под перекрёстый огонь. — Никакой, только если не знать, что её мать — чиновница из министерства, отмывающая бюджетные деньги через Ли Спортс, а отец — сам Ли Кван... — Что ты несёшь! — Сперва в Тэёна летит выкрик Хендери, следом — его кулак. Промазал — попал в плечо. — Вот видишь. — Джису снова оказывается рядом и ласково осаживает его. — В своей лжи они неуёмны, жалкие завистники и предатели... — А зачем, по-твоему, ей было похищать Марка? Он — законный наследник, стоит между ней и её отцом, учредителем всей корпорации. Марк — её главная помеха на пути к успеху, о котором она небось тебе уже все уши прожужжала. Хуан, очнись ты наконец и раскрой глаза! Она использует тебя! — Лили ещё долго вещала бы на максимуме громкости, если бы Джено не закрыл ей рот, уткнув перепачканной слезами негодования мордашкой в своё плечо. — Джису... Но как господин Ли может оказаться твоим отцом? — Хендери, окончательно сбитый с толку, сторонится покровительственного жеста своей госпожи. — Да не бери ты в голову весь этот бред, Хенди! Кого ты слушаешь? Посмотри на них! Две шпионки с их верными подкаблучниками, необразованный мигрант и... Ли Тэён — как ты вообще можешь верить хоть одному его слову? Он же больной на всю голову! Маньяк! — Что ты сказала? — Тэён выдавливает из себя вместе с тяжёлым выдохом, чувствуя, как тело его, вслед за языком, сковывает параличом. — Чтоб вы все знали... — Джису делает драматичную паузу, будто сыщик в старомодных детективах перед тем, как назвать имя преступника в кругу собравшихся. — Этот сумасшедший преследовал мою мать! — Насладившись ещё одной паузой, на этот раз заполненной охами и вздохами растревоженной неожиданным заявлением публики, она скорбно хмурится, словно готовясь к тому, что каждое сказанное далее слово причинит ей нечеловеческую боль. — Доказательств сколько угодно в сети — все посты сохранены, с его букетами и открытками... Да, я выросла без матери, но уже повзрослев, наладила с ней отношения... Она ничего мне не рассказывала, конечно — какая нормальная женщина признается, что её преследует какой-то прохвост, да ещё и намного младше её. Он грязно её домогался — жаль, что я узнала об этом так поздно... — По щеке медсестры катится слеза — настоящая горячая слеза, растапливающая извилистой дорожкой восковую плёнку водостойкого грима. — Не добившись взаимности от неё, он не нашёл ничего лучшего, чем прударить за мной — её дочерью! Думаете, он случайно оказался здесь, в LY-17? Да он ради этого уволился из департамента и специально напросился на работу именно в этот лагерь, зная, что здесь работаю я. С самого первого дня он ухаживал за мной — да вы же и сами все это видели. — И вот, слезы уже две. — Проходу не давал, а я и повелась, наивная дурочка... Доверилась ему, думала, он приличный человек... И только случайно узнав, что ещё совсем недавно он точно так же преследовал мою мать, разорвала отношения. Я чувствую себя поруганной и использованной. Я — жертва! А этот... Как и все психопаты, он отменный притворщик и лжец. И если бы ему нужны были только деньги моей матери, но нет... Я не собиралась никому об этом рассказывать — ведь это так стыдно, когда тебя используют, но он вынудил меня... Ненормальный! Я теперь боюсь оставаться одна! И Хенди — единственный, на кого я могу положиться. — Хендери уже рядом, утешает наставницу несмелым поглаживанием по дрожащему плечу. — Если бы не ты... — Джису поднимает на него зарёванные глаза, в уголках которых чёрными кляксами собралась тушь, переводит на обомлевшего Тэёна и тут же прячет взгляд в своих ладонях. — Как знать — возможно, Ли Тэён продолжил бы меня преследовать. Ведь даже после нашего расставания он неоднократно пытался подкараулить меня одну с намерениями... вы сами понимаете. У таких, как он, нет понятий чести и совести... Горячие всхлипы растворяются в шуме дождя за окном — тишина в медпункте давящая, мокрая. — Пиздец. — Прозвучало как-то незаметно. Как и сам Кун — его никто не замечал с самого начала сборища — притаившись на кушетке за полузадёрнутой занавеской, он молча наблюдал за шоу, делая лишь одному ему известные выводы, но финальная речёвка Джису всё же заставила его нарушить молчание и выдать своё присутствие. — За последнюю неделю я привык считать себя извращенцем, но теперь вижу, что по сравнению с тобой, Ли... Хотя, если тебя отшили две бабы, неудивительно, что ты переключился на мужиков. — Кто это там голос подал? — Тэн воскрес. Покинув липкие объятия рыхлого дивана, он тут же оказывается в центре общей тусовки. Подходит к кушетке и склоняется над развалившимся на ней Куном. А тому — хоть бы хны, ни одна мышца не дрогнула. — Любитель подросткового духа? Давно ли ты такой смелый, китаец? — Лучше отвали, Читтапон, без тебя тошно. Не впутывайте меня в свои разборки — вы все, клоуны. — Кун лениво сторонит Тэна, поднимается с кушетки, опускает ноги на пол. — Сам ты клоун! — Рядом с Тэном вдруг оказывается Лиан — ей всё-таки удалось вырваться из объятий безопасности. — Нет никого хуже тихушников! — Интересно, а тебе не стрёмно с нашим преследователем за одним столом кушать? — Снова Хендери — сомнения покинули его так же внезапно, как и настигли: ещё никогда картина окружающей действительности не казалась ему настолько ясной. — Тэён! — А Лили летит через всё помещение, чтобы вцепиться вожатому в грудки́. — О чём она говорит? Какое отношение ты имеешь к её матери? И... И правда — как вообще ты оказался в Lee Youth? Объясни, не молчи! Докажи всем, что эта чумазая всё врёт — так же как она врёт и про нас, и про витаминки. Пусть все знают! Тэён не может ничего сказать, доказать или объяснить — он просто онемел. В его голове — белый шум, а язык будто к нёбу приклеился, и с каждой просроченной секундой ответа его шансы на понимание тают... Время идёт, он молчит — время истекло, а он всё ещё молчит. Спасает стук в дверь — сперва несмелый, почти неслышный, он повторяется уже настойчивее. Стоя ближе всех к двери, Тэён поворачивает ручку. На пороге — пацан из мелких. В одних трусах и хлипкой майке, мокрый насквозь и кажется, будто зарёванный, хотя, возможно, это дождь его умыл до столь жалкого состояния. — Ходжин? — Бесцеремонно потеснив Тэёна, Джонни выходит на порог. — Что ты здесь делаешь. Раздетый? — Вожатый, возвращайтесь скорее! Там мальчики дерутся, а Юнсок упал в душевой и плачет... Джонни подхватывает мелкого на руки и скрывается с ним в перечёркнутой дождём ночи. Распахнутая дверь жалобно поскуливает от ветра, железная ручка отбивает неровный ритм о кирпичную стену — как молоточек судьи перед вынесением приговора. И все как будто уже забыли, зачем здесь собрались. — Видите, к чему приводят эти разборки? Своими склоками мы портим детям лето! Неужели нельзя просто дать людям спокойно доработать смену? А, Джису? Ты настолько ненавидишь детей? — Это Джено. — Пошли отсюда. — Обращается к Лили, ожидая, что та возьмёт его за руку, и они вместе уйдут в ночь вслед за Джонни. Но та не шевелится, лишь исподволь косится на сестру, которая тоже не спешит покидать паучью банку, в которую этой ночью превратился медпункт. — Как хочешь. А я пойду к детям. Пара секунд — и нет его. Спина, затянутая в фирменную красную олимпийку с белыми полосами, исчезает в промозглой тьме — растворяется, как кубик тростникового сахара в чашке чёрного кофе. — Самое разумное решение. — Кун шаркает из глубин приёмной расшнурованными кроссовками и красноречиво поднимает глаза на настенные часы. — Я и так слишком много времени потерял из-за этого цирка: преследования, шпионы, неопределившиеся педики. Идите все к чёрту! И больше не зовите меня на свои разборки — дайте спокойно доработать смену, после чего я надеюсь никого из вас больше никогда не видеть. Уходит и он. Дверь так и остаётся распахнутой, запуская внутрь мокрый воздух. Тот гуляет в приёмной, как у себя дома, теребит занавески у кушеток и волосы на головах. — Как мило — мусор сам себя вынес. — Джису нарушает напряжённую тишину, собирая на себе взгляды всех оставшихся. На её лице чёрными подтёками сохнут следы недавней истерики. Её глаза, хоть ещё красные, но уже сухие. Как и её голос — в нём ни тенью хрипотцы, ни ноткой дрожи не слыхать недавнего отчаянья. — Вы! — Она обращается к сёстрам, которые, оставшись без мужской поддержки, теперь держатся друг друга, сцепившись ладонями. — Засужу обеих. У меня связи. И раз уж вы сами об этом разнюхали — оно и к лучшему: значит, вы в курсе, что я не блефую. Сразу со смены отправитесь сперва на беседу в службу внутренней безопасности — а уж там найдут, как вас приструнить. Вы контракт подписывали... Ваши выходки — подсудны. Вам — пиздец. Единственный способ спасти свои задницы — это свалить отсюда до окончания смены и не попадаться мне на глаза больше ни-ког-да. Слышали? — Пошла ты... — Шипит Лиан, но медсестру её выпад лишь раззадоривает: — Всё ещё храбришься? Думала, можно нападать на меня, не объявляя войны? Так вот — не на ту напала. А ты, отщепенец... — Она переводит взгляд на Тэна: не отходя от двойняшек слишком далеко, тот всё же держит дистанцию. В его глазах ни вызова, ни страха — только злость, прочесть которую сможет лишь тот, кто думает с ним на одном языке. — Не на ту команду поставил. Надо было принимать моё предложение, когда оно было ещё актуально. А теперь можешь сам удостовериться, что бывает с теми, кто отказывается от моих предложений. — Невзначай она подмигивает Хендери, который, оседлав стул у входа в кабинет, изо всех сил делает вид, что происходящее в приёмной его больше не касается. — Если узнаю, что ты как-то связан с делишками этих девок — билет в один конец и пожизненный блэклист тебе обеспечены. Вернёшься в свою помойку — по твоей заднице там уже ой как соскучились... А ведь я давала тебе шанс, но ты наверное из тех собак, что мнят себя волками и вечно в лес смотрят. Мерзкий. Что же до тебя, Тэён-ши... Она водит взглядом по комнате в поисках последнего претендента на раздачу обещаний, потом вертит уже головой, едва шею не сворачивает — Тэёна нигде нет. Лишь распахнутая дверь продолжает мерно стучаться металлической ручкой о кирпичную стену медпункта.

***

Тэён ушёл вслед за Куном — его даже никто не заметил: ни сам Кун, ни те, кто остался в медпункте. Дождь затёр его фигуру короткими штришками, смыл шаги, заглушил их отзвуки. В дожде вожатый прячется, кутается в него, как в плащ-невидимку. Мыслей нет, как и слов — вместо них всё ещё белый шум. Ноги сами приводят его к дыре в заборе — мокрые стебли полыни хлёстко мажут по волглым щекам, раздают запоздалые пощёчины, приводя в себя. Очутившись по ту сторону, вожатый следует знакомым путём — здесь гуляли они с Тэном ещё вчера и казались друг другу близкими, а теперь Тэн неизвестно что о нём думает. Надо было сразу рассказать ему о Джису и мадам Ко-Ко, потому что как бы он ни оправдывался сейчас — уже поздно. Всё будет мимо. Как глупо... А сам Тэн? Каково ему? Обычно он за словом в карман не лезет, но сегодня его будто подменили — он проглотил все злобные выпады, даже не пытаясь возразить. Почему — не считал нужным? На него это так непохоже. А что если он просто... сломался? Даже самая гибкая веточка под гнётом жестоких ветров рано или поздно ломается. А дети — они-то никуда не денутся? Джено прав — во что бы то ни стало нужно просто доработать эту смену, не испортив детям лета. А потом — пропади оно всё пропадом и гори синим пламенем. Но как прожить эти три с лишним недели и не утонуть, если вокруг сплошное болото? Те, кого он ещё днём считал если не друзями, то хотя бы товарищами, теперь наверняка и знать его не захотят, а тот, кто всегда был для него поддержкой, рулевым, вечным подстрекателем жажды жизни, теперь сам нуждается в его поддержке. И что же делает Тэён — для себя, для детей, для Тэна? Он бежит. Что и следовало доказать — можно вывезти труса из Сеула, но нельзя вытравить труса из себя. Тэён машинально хлопает по карманам. Достаёт пачку — мокрая насквозь: обёрточная плёнка скомкалась гармошкой, двойной картон упаковки размок и расслоился, а сигареты превратились в труху. В сердцах он бросает пачку на дорогу и прибавляет шаг. Бежать пусть и хочется, но не получается — слишком вязко, но всё же ему удаётся сгинуть подальше от красных глазков камер и жёлтых путеводных фонарей. И дождь как будто больше не льёт — лишь мелко покапывает. И топкая жижа размытой грунтовки словно бы сменилась мокрым шелестом размякшей хвои... Так он же в лесу! Сам не заметил, как, вписавшись в опушку и не разбирая пути, просочился в самую чащу. В кроссовках звучно хлюпает, отяжелевшая от воды ветровка липнет к коже противной плёнкой. Тэён снова хлопает себя по карманам — ну хоть телефон на месте: тоже водой залит, но пока ещё работает, даже сигнал есть на два деления. Только кому ему звонить? Он остановился. Дышать тяжело — влажный воздух оседает на волосках в ноздрях вязкой сеточкой. Вокруг — деревья. Над головой — чёрные макушки, за которыми не видно чёрного неба. Он остановился, но шаги не стихли, и решившись продолжить путь, он различает уже две звуковые дорожки. Остановился вновь. — Тэн, это ты? — Конечно, это он: если кому-то и пришло бы в голову идти за ним по пятам в грозу и без внятной цели, то только тайцу. Что он ему скажет? Найдёт ли слова, чтобы оправдать свою никчёмность? — Тэн? Не услышав отклика, Тэён включает фонарик на телефоне. С непривычки яркий белый луч слепит, и стоит глазам обвыкнуться, вожатый принимается водить им вокруг, выцепливая из тьмы прячущиеся за корявыми стволами причудливые тени. Снова звук шагов — на этот раз где-то совсем близко. Тэён оборачивается на звук и целится фонариком в пустоту. Ну где же он и почему не отзывается? Телефон падает из рук. Конечно, он мокрый — от дождя. И руки дрожат — от волнения. Но выпал он не поэтому: то, что вожатый выцепил фонариком из колючей мглы, просто не могло не ударить по его рукам. И по ногам — Тэён их больше не чувствует, будто сам стал деревом, растущим из земли. И по голове — слова пробиваются к сознанию сквозь белый шум. Жуткие слова. — Заблудился? Это эхо с ним говорит человеческим голосом и добивает его: скрючившись, как подстреленный, Тэён падает коленями в мокрую хвою. Нащупав телефон, он вновь направляетего луч туда, откуда с ним разговаривали. Не показалось — это действительно он: как человек, только мёртвый.