Lee Summer

— Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никто не должен знать? — Затащив Тэёна в свою коморку, Ян с опаской оглядывается, словно в его отсутствие на КПП мог похозяйничать кто-то чужой. — Вот чёрт! Всё время забываю его из сети выдернуть! — Ян хватается за длинный чёрный провод, путаными петлями обваленный в клубках пыли, и дёргает за него со всей дури. Тэён невольно жмурится — не ровен час, вместе с вилкой вылетит и сама розетка, а там и до короткого замыкания недалеко. Так себе соблюдение мер противопожарной безопасности. — Переключатель у него ещё в том сезоне похерился, а к розетке каждый раз лазить как-то не с руки. Выдернутая вилка со стуком падает на пол, и сразу же в тесной комнатке становится тише, теплее и как будто бы даже уютнее. Вентилятор, что целое лето без продыху гонял холодный воздух по пыльным углам, наконец перестал вертеть решётчатой головой и застыл, отвернувшись к стене. — Но о бегстве Чэнлэ уже знают… — Кто? Эти? — Ян кивает на окно, за которым в припаркованном багги дрыхнут смотритель со слесарем. — Да они как проспятся, и не вспомнят ничего. И вообще — не из болтливых они. Я знаю, как работников выбирать. А ты, Ли… — Мои ребята в курсе, что Чэнлэ пропал. — Не в курсе. Скажешь им, что нашёл парня где-то на территории. И его самого научишь говорить так же. О том, что он удрал в лес, они знать не должны — дурной пример, знаешь ли… Не хватало нам ещё массовых побегов. Ну, времена! — Так что же… — Ты мне слово вообще дашь сегодня вставить или нет? — Не глядя, на ощупь, Ян хватает с рабочего стола початую бутылку рома и жадно к ней присасывается. — Обещал же себе — до конца смены ни-ни, но разве ж с вами… Будешь? — Протягивает бутылку Тэёну и, не дождавшись реакции, возвращает к своим устам. — В лес иди и без малого не возвращайся. Чтоб к обеду… — Я… Один? В лес? — А что не так? Можно подумать, тебе впервой. Ты же там, как родной совсем уже. Да и не один ты там будешь… — Старина снова присасывается к бутылке. Рожа его расползается в неясном выражении, словно размазанная по стеклу, приплюснутая, с полуоткрытым ртом и помятыми веками — и не поймёшь, это он подмигивает, или показалось. — Рацию возьми на всякий случай. Да будь внимательнее: за оградой полно гостей, чтоб их… Не попадись кому на глаза. Короче, Ли, я бы сказал, что надеюсь на тебя, но… Ты же и сам догадываешься, что с тобой сделают, если в твоём отряде пропадёт ребёнок? — По судам затаскают, напоминать не нужно. Тэёну уже давно объяснили, как в подобных случаях работает система. — Не доводи до греха. А за парнями твоими присмотрят, не волнуйся… Ну, что стоишь? Вперёд! Тэён будто только этой команды и ждал. На самом деле, ещё тогда, на тропинке, напоровшись на гружёный багги и чуть не пожертвовав его колёсам свои ноги, он был готов бежать к дыре в заборе, а там — куда глаза глядят. Но сейчас, с рацией на ремне и чёткими указаниями, оно как-то легче. Дыру уже охраняют — один из бойцов Яна перегораживает её своим мощным туловом, затянутым в чёрную униформу, но завидев вожатого, торопливо сторонится — видимо, указания руководства дошли до него раньше самого вожатого. Пара шагов, и вот — между Тэёном и лагерем теперь забор. Технически вожатый уже не на территории LY-17, отныне он сам по себе — так чувствуется ему, хотя прежде, когда, например, ходил к берегу курить, такой разительной отчуждённости от своего казённого дома он не ощущал. А сейчас… Будто попал в иное измерение. Издали доносится эхо нескладного гвалта — у ворот лагеря толпятся профессиональные искатели сенсаций, испереживавшиеся за своих кровиночек родители, неравнодушные граждане и просто любопытствующие, и, дабы не попасться им на глаза, Тэён спускается к берегу и, вмиг преодолев вытоптанную его часть, ныряет в нетронутые заросли. Глушилки, что давят мобильную связь, до сюда не достают — да что толку, значок антенны на сотовом всё равно показывает ноль делений. Тэён следует тем же путём, которым бродил здесь в поисках пропавших журналисток, пока не оказывается достаточно далеко от лагеря и достаточно близко к лесу. Едва ступая, чтобы не поскользнуться на приминаемых стеблях, и не выпрямляясь в полный рост, чтобы ненароком не попасться на глаза чужакам, он выкарабкивается с дикого берега и, рывком перебежав дорогу, теряется за синеватой опушкой. Утренний лес встречает его теплом и свежестью, хрустом шишек под подошвами кедов и неуёмным щебетом растревоженных птиц. Куда дальше? Лес здесь повсюду, и во все стороны он одинаковый. Читать следы вожатый не умеет, а читать мысли — и подавно. Чэнлэ — обычный городской ребёнок, который про лес слышал лишь то, что в нём обитает привидение, и куда решит он направиться, оказавшись в плену у мохнатых гигантов, не угадаешь. Тэён беспомощен, но далёкое, почти запретное чувство не позволяет отчаяться. В глубине души — в тех её тёмных уголках, куда он сам даже с фонариком старается не лазить — теплится надежда на помощь. Он ждёт, он верит, он почти уверен — ему помогут, как помогали уже не раз — в этом лесу, неприветливом и заколдованном… Но вот на часах уже почти одиннадцать. Под мышками вязко хлюпает, в кеды забились иголки, а вытряхивать их лень — и Тэён шагает как есть, будто босиком по хвое: ни резиновые подошвы, ни взмокшие носки уже не спасают. А Чэнлэ и следа нет. Наконец вожатый решается не передышку: уж если он за всё это время его не нашёл, то пять минут отдыха не отдалят его от успеха, не так ли? Опускается на пенёк, предварительно смахнув с замшелой деревяхи горстку муравьёв. И плевать, что штаны потом не отстираешь… Возможно, они ему вообще больше не понадобятся, эти красные форменные штаны. Похлопывает себя по карманам — скорее по привычке, нежели действительно на что-то надеясь. Когда они так нужны, сигарет обычно под рукой не оказывается. Получается, курит он в основном не по особой нужде, а просто потому, что может? А что если он вообще не будет курить? Да, наверное так и поступит: до смены ведь он толком не курил — лишь баловался, так пусть привычка по полпачки за день обращать в пепел останется здесь, в лагере. Точно, решено — если суждено ему покинуть эти места в целости и сохранности, то сигарет с собой он не возьмёт — ни в прямом, ни в переносном смысле. Да и Тэну, наверное, приятно будет: как бы он ни отрицал, что ему до чужой привычки хоть какое-то дело есть, факт останется фактом — некурящему ни к чему лишний дым в лёгких. На губах… — Иди прямо, до самой поляны, где выгоревшие деревья. Он там сидит. Ждёт тебя. От ужаса Тэён давится воздухом. Поднимает глаза — вот же он, прямо перед ним. В обычных своих лохмотьях, сегодня напоминающих болоневые треники и клетчатую рубаху… или это плед? Не поймёшь — лохмотья и есть. На голове всё та же мотня из нечёсаных (и наверняка немытых) патл — Тэён встряхивает своими, отбрасывая неприятные мысли. И с гнутым ножом за поясом. А в руке у него — мешок. Такой, в которых цемент продают или картошку возят — литров на сотню, а то и полторы. Мешок набит под завязку чем-то округлым, издали не разберёшь. Это могут быть качаны (откуда в лесу капуста?) или головы (откуда в лесу столько голов?). А может, там вообще… Ерунда. Сено какое-то пучками. Ведь призрак свой мешок держит пальцами — даже не через плечо, а на вытянутой руке держит, и тот, не касаясь земли, к ней даже не тяготеет, будто совсем ничего не весит, хотя видно же, что он тяжё… Тогда как Призрак может держать его одними пальцами? — Ну? Так и будешь пялиться? Вставай и иди, не сворачивая — скоро увидишь горелые стволы… И разгоните уже эту шушеру с опушки — понавезли сюда не пойми кого, шум стоит. Бесит. — Призрак разворачивается к Тэёну спиной и шагает прочь. Чем дальше шаги, тем дальше их отзвук — летят секунды, и за ними прилетает ещё одно: — Бесит! — уже совсем призрачно. Голос существа растворяется в пропитанном лесными звуками воздухе, а следом растворяется и само существо. Тэён готов руку отдать на отсечение, да что там — даже голову: Призрак снова исчез. Как случалось это и прежде. Можно было бы подумать, что он просто так далеко ушёл, скрылся за ветвями, что его не видно, но нет: Тэён не настолько безумен, чтобы перепутать метафору с физическим явлением. Призрак исчез. Испарился. Он… Он и вправду призрак. Отклеив задницу от пня, вожатый несётся напролом в указанном направлении. Тропинок в этой части леса нет — видно, так глубоко никто не заходит, даже местные. Поэтому большой разницы, в какую сторону двигаться, тоже нет, и ничто не мешает ему двинуться именно в направлении, подсказанном здешним хозяином. Здесь ведь куда ни плюнь, сосны да подлесок — если морду не расцарапаешь и глаза не повыкалываешь, то репьёв насобираешь как минимум. Целёхоньким из леса в любом случае не выйти, но живым — вполне. Живым и не одному. Он идёт вперёд, следуя указке — компаса с собой у него нет, и он ориентируется по солнцу, которое для него сейчас — путеводная звезда, как та, что привела волхвов ко хлеву с новорожденным Иисусом, только светит несравнимо ярче. Корявые лучи, ломанные и переломанные о мохнатые ветки, бьют по глазам, обращая всё увиденное в рой мошкары. Тэён прикрывается ладонью — бейсболку он не захватил, но солнца уже так много, что из путеводной звезды оно становится звездой смерти. Тэён слепнет и жмурится, напрягая веки, чтобы изгнать с сетчатки бензиновые пятна, но идти не перестаёт. Однако остановиться всё же приходится — нога, что должна была подняться над землёй для очередного шага, вдруг отказывается подниматься, и, ведомый инерцией, Тэён падает на землю — прямо на брюхо, успев лишь раскрыть глаза (что совсем лишнее) и выставить вперёд ладони. Всё-таки, не зря он тренировался с Чоном. Натруженные руки удерживают его от погружения лицом в землю, и вместо поцарапанных век он отделывается поцарапанными ладонями. Встаёт, отряхивается, оглядывается — за что же он так зацепился, что чуть было не покалечился? Корень? Упругий стебель вьюна? Ощупав землю вокруг себя, Тэён натыкается на то, чего никак не ожидал найти здесь, в диком лесу — на тяжёлую металлическую ручку, торчащую прямо из-под земли. Об неё-то он и зацепился… Не задумываясь, Тэён хватается за металл и дёргает на себя — так и есть: ручка не сама по себе здесь валяется. На крепких скобах она держится за толстенную крышку. Но крышка эта так тяжела, что Тэён, даже ухватившись за ручку обеими руками, а ногами вгрызжишь в землю, не может оторвать её от земли… Присыпанная хвоей, поросшая мхом, со стороны она совсем не видна. Её можно только нащупать и… только случайно. Так вот оно что — Лесной Призрак, оказывается, вовсе не растворился в воздухе. Он провалился сквозь землю — туда, где у него, жилище. Значит, он живёт под землёй, и потому-то его до сих пор не нашли. Теперь Тэён знает, где прячется Гу Хотэ. Присыпав крышку надёрганными рядом лопухами, он тут же даёт себе наказ: немедленно забыть о находке. Он продолжает путь, не оглядываясь и не поднимая головы — теперь он смотрит только под ноги, твёрдо выверяя каждый шаг. И уже через сотню шагов ноги выносят его к условному пепелищу. Удар молнии в лесу — дело обычное: иногда, попав в одно дерево, огонь распространяться на соседние, и так выгорают целые поляны. Сейчас Тэён как раз вышел к одной из таких. Десятка два скрюченных мёртвых сосен устремляют к ясному небу свои обугленные макушки — как чёрные иглы, они колючие даже на вид и пахнут дымом, или показалось? Тэён принюхивается: конечно, показалось. Запах давно выветрился, и угольные стволы уже давно ничем, кроме лишайника, не пахнут. — Ли-сонсенним? А вот это уже не показалось. Чэнлэ обнаружился там, где и обещал Призрак — среди выгоревших сосен нашёл одну поваленную и оседлал её в ожидании незнамо чего. — Наконец-то! Чжон! — Пожалуйста, не наказывайте меня… Если родители узнают… — Постой, Чжон, о чём ты? Тэён почти сразу замечает — Чэнлэ какой-то странный: не подходит ближе, но и не убегает. Он будто бы совсем потерянный — и в лесу, и в жизни… — Я думал… Я хотел… — Слышно: парень хныканья еле сдерживает. Он не на шутку взволнован: это заметно по дрожащему голосу и скукожившейся фигурке. Осторожно, боясь спугнуть, Тэён подходит ближе и усаживается рядом. Теперь, когда он может слышать беглеца, не напрягаясь, может чувствовать его тепло и видеть нездоровый румянец на пухлых щеках, у него самого с плеч будто гора свалилась. Чэнлэ, живой… — А как вылез за ограду, понял, что вокруг столько народу… Пришлось бежать в лес. А там… Мне кажется, это были кабаны. — Кабаны? — Тэён не удивлён, но напуган до чёртиков уже сам. — Ну да, про которых мелкие рассказывали. Я просто шёл, пока не заблудился, а потом услышал топот… Их много было — я не смог их рассмотреть, когда они обступили — глаза болели... Но их точно было много. Было так страшно… — Запнувшись, подросток утирает нос рукавом олимпийки, тщетно надеясь, что старший этого малодушного жеста не заметит. — Как же ты спасся? Убежал от них? Забрался на дерево? — Тэён живо воображает себе пережитый персиковолосым ужас и невольно содрогается. — Рядом не было подходящего дерева. А они просто носились по кругу, всё ближе и ближе… Круг сужался. Я не мог убежать. — Чэнлэ выдавливает фразы, несвойственные его родной манере речи. Так мог бы говорить герой фильма — словами, вложенными в его уста бездарным сценаристом. Тэён одёргивает себя: пусть Чэнлэ говорит сухо и бессвязно — он нашёлся, и это главное. К тому же, он иностранец. — Что было потом? — Тэён не хочет торопить парня с рассказом. Ведь закончив с кабанами, им придётся обсудить нечто не менее ужасное — публикацию и то, как Чжон будет жить после неё. — Кто-то пришёл. Кто-то разогнал их. — Чэнлэ, до того уныло сверливший взором колючки чертополоха, пробивающиеся из-под бревна, на котором сидит, вдруг поднимает очи на вожатого и цепляется пальцами за его рукав: — Можете не верить, вожатый Ли, но я уверен: это был он. Призрак! — Призрак… — отзеркаливает Тэён знакомое слово. — Да. И он не злой. Тэбом из пятого не врал. Он не хочет нас убить. Иначе зачем он разогнал кабанов, а мне сказал идти сюда? — Сюда? Это куда… Как? — Так и сказал — идти по солнцу до выгоревших деревьев, где меня найдут. — Правда? — Ага. И видите? Не соврал! — Чэнлэ… — Ли-сонсенним. Куда мне деться? Я не хочу обратно в лагерь. И домой не хочу. Ли-сонсенним… — Чэнлэ, с тобой поступили нечестно. Но это не повод… — Вожатый, скажите — это правда? Про таблетки — это всё правда, да? Это отец Марка меня пичкал отравой, и теперь я больной? Пацанские пальцы всё крепче впиваются в ткань рукава, а пацанские слова — в душу. — Чэнлэ, этого никто не знает. — Что тут сказать, когда что ни скажи — всё будет ложью? Ведь полной правды на самом деле никто не знает. — Мы не уверены, кто именно замешан в афере с биодобавками. Мы не знаем, в курсе ли этих опытов сам отец Марка или нет. И твоё здоровье… Тебе ведь сейчас намного лучше, так? Думаю, ничего серьёзного с тобой не успело произойти. Но к врачу сходить всё же не помешает. — Правда? — На искусанных губах пацана расцветает улыбка — такая странная и неуместная… — Значит, ничего серьёзного? — Чэнлэ, я не специалист и не могу… — Тогда тем более нельзя, чтобы кто-то в это поверил. Если родителей убедят, что написанное в посте — правда, меня никогда не пустят учиться в Корею. Меня заберут из спорта и будут считать больным. Бракованным. Меня запрут дома… Ли-сонсенним, я знаю своих родителей! Я знаю, как они поступят, поэтому… Мы просто не должны этого допустить. Мы не должны, понимаете? Наконец он отпускает рукав вожатской олимпийки — ровно для того, чтобы найти своим пальцам новое занятие. Теперь он теребит ими волосы, взбивая у себя на макушке воздушный одуванчик. Ничего Тэён не понимает. Но не может не радоваться — Чэнлэ в порядке, он жив и готов вернуться. Наверное… — Чэнлэ, пойдём обратно. Обещаю, никто не узнает о твоём побеге. Друзьям скажешь, что просто не хотел идти на линейку. Скажешь, что прятался за прачечной, где я тебя и нашёл, ладно? Пацан несмело кивает и поднимается с бревна. Вожатый следует его примеру. Затем снимает рацию с пояса и включает приём. — Чжон со мной. Мы возвращаемся. Предупредите охрану у дырки. — Слава те… — Тэён не ожидал услышать ответ столь стремительный — от неожиданности он чуть не роняет рацию. Видимо, Ян слишком напряжённо ждал новостей, что свою даже из рук не выпускал. — Постарайтесь не попасться — у ворот уже полно народу. Идите берегом. Своих я предупрежу. Они торопятся, чтобы успеть к обеду — голодные и нетерпеливые, оба думают о чём-то своём. — Нельзя, чтоб в это поверили. — Повторяет Чэнлэ, когда они уже почти подобрались к опушке. — Нельзя… Тэён не отвечает. Не может же он сказать, что стремление Чжона запоздало, и запущенный сёстрами инфоповод скорее всего уже обрёл свою армию уверовавших в заговор? Такие вещи даже в самые тёмные века пользовались популярностью в народе, что уж говорить о цифровой эре? Это технологии меняются, а люди — они во все времена одинаковые. — Всё будет хорошо, — отвечает он штампованной фразой, от которой его самого чуть не выворачивает. А Чжон всё улыбается — похоже, ему расхожая фразочка с нулевым смысловым значением пришлась по душе.

***

Возвращение Чэнлэ в отряд прошло гладко — по берегу до дыры в заборе удалось пробраться незамеченными, а по ту сторону ограды путников ждал сам старина Ян, от которого разило уже не лучше, чем от его отсыпающихся после тяжёлой ночки дружков. Друзья заплутавшего принимают тепло, даже с энтузиазмом — заняв место за своим столиком, Тэён исподтишка наблюдает за отрядным, где с появлением обиженки воцарилась возбуждённая суета. Сходив на раздачу и приняв из рук Ёнджи суп с водорослями, он возвращается за стол и еле сдерживается, чтобы не наброситься на еду, пренебрегая любыми нормами этикета — утренняя прогулочка неслабо вымотала его и физически, и морально, а общая обстановка в лагере и без того заставляет желудок сходить с ума — то сжиматься в ком, то подпрыгивать к самому горлу. По-хорошему, они все здесь сейчас узники. И раньше ими были — добровольными узниками крепости с белыми стенами, с одной лишь разницей — раньше эти стены не осаждали вражеские войска. Тэён не уверен, что все понаехавшие под стены лагеря — непременно враги, но уж точно не все они друзья. За размышлениями вожатый не замечает, что за столиком он уже не один. И поначалу даже не обращает на это особого внимания — здоровается с сёстрами и желает им приятного аппетита… И только потом, прочувствовав странность момента, задаётся вопросом: — А что это вы здесь делаете? — Нам, по-твоему, уж и пожрать теперь нельзя? Мы вообще-то не преступницы какие-то, чтоб скрываться… И ведь не поспоришь. — Вы хоть понимаете, что натворили? — Пусть Тэён в меньшинстве, но молчать он не будет. И раз уж они не постеснялись заявиться к общему столу, то пусть несут ответ. — Вся эта шумиха вокруг лагеря… Вы бы видели, что там творится, за периметром! А что внутри? Мой Чэнлэ… — Мы бы видели, — перебивает его Лили, — если бы оставались на связи. Но так как любые способы связи с внешним миром нам отрезали, то мы понятия не имеем, что там происходит, и, соответственно, не можем никак к этому относиться. — Поверьте мне на слово… — Ну ты и юморист! — на этот раз его перебивает уже Лиан. — На слово, говоришь? Мы конфиденциальные документы в открытый доступ выложили, и… Обернись вокруг. Много нам веры? Тэён послушно оборачивается. Столик, который до недавнего времени делили Джису и Хендери, ныне пустует: вожатый четвёртого отряда вернулся за общий стол, а медсестры в столовой не видать. И в целом, ничего больше необычного — каждый на своём месте: дети и сотрудники — за столами, Мария и Чанги — на кухне, Ёнджи — на раздаче, суп в тарелках, рис и рыба тоже. Хлебными крошками усыпан пол. Как будто бы ничего не изменилось… И только нестихаемый гул со стороны ворот доносится до открытых окон столовой тревожным напоминанием: изменилось всё. Доедают они в тишине: видно, сёстры торопятся, стараются поскорее покончить с едой и убраться подальше от неровных взглядов — любопытных, безразличных или даже полных ненависти. На них смотрят все, хотя официально авторство аккаунта Lee Youth UnOfficial всё ещё считается неустановленным. Сам Тэён никуда не спешит — по обычаю, планирует задержаться и перекурить где-нибудь втихаря. Уж что-что, а на двойную дозу никотина сегодняшним утренним забегом он себе заработал. Планы рушатся одномоментно, разбиваются в щепки звуковой волной — все девайсы в помещении вдруг принимаются неистово пищать. Народ бросает столовые приборы, хватаясь за разрывающиеся мобильники. Хаос воцарятся немыслимый, и быстро смекнув, что в такой обстановке ни поговорить спокойно, ни почитать ни у кого не получится, дети, не сговариваясь и напрочь позабыв о недоеденном обеде, вскакивают со своих мест и бегут из столовой прочь, рассыпаясь по лагерю, как горсть крошек по полу. Вожатые подрываются следом — нужно успеть отловить их и загнать в дома на тихий час, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. Только Тэён никуда не торопится — наблюдает за носящимися по территории коллегами из укрытия, что за прачечной, и невольно задумывается: а почему он сам сейчас не бегает вместе со всеми, отлавливая подопечных по одному? Пришедший на ум ответ заставляет его довольно улыбнуться — просто его подопечные уже взрослые. А у других — ещё нет. Хотя… Вожатого Тэна он тоже среди обезумевших коллег не замечает, как и его воспитанников. Наверное, у Тэна они тоже взрослые. Как забавно, ведь сами-то они — и Тэён, и Тэн — сущие дети. Ни договориться не могут, ни просто поговорить. Сплёвывая непрошеную горечь, Тэён закуривает вторую сигарету и параллельно заглядывает в телефон. Как он и ожидал, в журнале вызовов числятся несколько пропущенных от господина Кима, ещё парочка с незнакомых номеров, и больше — ничего. Родители о скандале вокруг его лагеря наверное ещё и не слышали… Или слышали. В любом случае, они не позвонили. Ни вчера, ни сегодня, и, наверное, уже не позвонят. Тэён спешно сворачивает список пропущенных звонков и заходит в браузер. Заголовки последних минут оповещают: в оскандалившемся лагере сетки Lee Youth наконец включили связь — по многочисленным требованиям родных детей, что пребывают сейчас в этом детском спортивно-воспитательном учреждении закрытого типа, руководство пошло на уступки, правда, и уступками это назвать нельзя — ведь на стороне детей и их родителей стоит сам закон! Теперь можно и промониторить резонанс, произведённый публикацией в Lee Youth UnOfficial. Беглого взгляда на ленту обновлений хватает, чтобы понять: как бы Джису ни храбрилась, замять дело на старте не удастся. Уже не удалось. На ушах все родственники, их знакомые и друзья, а также просто неравнодушные и, конечно, же "стервятники" — охотники за "жареным" уж точно не упустят возможности поживиться на громком деле. Взбудоражились и конкуренты — если они и раньше не дремали, то сейчас, поймав момент, бугуртят вовсю. Пресс-секретари и менеджеры фармакологических компаний один за другим выступают с заявлениями в духе: "Ну кто бы мог подумать, что Ли Спортс... Нет, это конечно ещё доказать надо, пустыми обвинениями никто бросаться не собирается. Но дыму без огня не бывает. А мы-то, мы… Вот с нами такого просто случится не может!". Отмалчиваются лишь сами Ли Спортс — даже их пресс-секретарь, атакуемый со всех сторон желающими получить официальный комментарий, пару часов назад взял официальный отпуск и улетел за границу — с санкции высокого руководства, естественно. Толпу перекричать невозможно, и потому Ли Спортс избрали наиболее подходящую тактику — молчать. И пусть молчать долго у них не получится, но кое-какое время на оценку ситуации и разработку стратегического плана действий они себе выгадают. Тэён носком ботинка закапывает в землю второй окурок. Пачка стремительно тощает, но в вожатской у него ещё полблока — тётушка На про него не забывает и исправно отправляет ему передачки через племянника, святая женщина. Внезапно объявившийся в лагере ветер разгоняет унылый послеполуденный штиль. Тэён поднимает глаза к небу — провод у ближайшего фонарного столба дрожит, как надорванный, а само небо стремительно сереет, облака бегают, копошатся, как муравьи, и кажется, будто небосклон — это одна живая масса, пока что бело-серая, но вскоре грозящаяся обернуться чернильно-сизой. Вслед за фигуральными тучами над лагерем сгущаются и буквальные, самые настоящие. Быть грозе. Уже у дома он замечает Чона, тот нынче дежурный и выполняет свои обязанности на ура — уборка многим людям помогает справиться с печалью. Полы он уже вымыл, и теперь ждёт, пока они не просохнут под сквозняками. Тряпки простирнул, дело за малым. Джехён обходит комнату за комнатой — в отрытые для проветривания коридорные окна его перемещения отлично просматриваются с улицы — и вытаскивает мусорные пакеты. По одному маленькому из каждой спальни и два огромных — из туалета. Тащит за порог, где по уставу их требуется связать вместе, чтобы при ближайшем обходе территории их подобрал смотритель и увёз на свалку. За этим прозаичным занятием Чон отчего-то задерживается. Прежде чем связать узлом края последнего пакета, он долго на них смотрит, а потом тянет руку в карман и выуживает из него змейку блестящих квадратиков. Запихнув кондомы в мусорку, он ещё некоторое время смотрит им вслед — контрацептивы так-то денег стоят, а связанные с ними планы, надежды и воспоминания и вовсе бесценны. Но Чон решителен: завязывает наконец пакет и, напоследок пихнув его ногой, уходит в дом. Вот, значит, как — презики в мусор, очень символично. С глаз долой, из сердца вон. Тэёну мелкого жалко. И в то же время, он им гордится. Не каждый способен наступить на горло собственной песне, если того требует его партнёр… Но всё же, презики в лагере — штука дефицитная. И что если Чон с Ёнджи ещё помирятся? Тихонько подобравшись к мусорной связке, вожатый развязывает тот самый пакет и извлекает из мусорного нутра пачку серебристых квадратиков. Прячет её в свой карман, а пакет завязывает обратно и тут же уходит. Ну, не в его это понятиях — добро выкидывать: эти штуки он лучше при случае отдаст Ёнджи. Чтобы если вдруг их с Чоном история получит внезапное продолжение, оно было безопасным. Ночью Тэён не может уснуть. Галдящие за оградой зеваки, изрядно подуставшие караулить лагерных обитателей, стали заметно тише. Многие разъехались по домам, остались лишь самые упорные и те, для которых "дело Ли Спортс" — своё, а не чужое, например — родственники детей. Обрывая виртуальные провода, всё выспрашивают у своих кровинушек, что там да как. Беспрестанно ссорятся с Яном, который уже вторую ночь не спит — и как умудряется? Блюдёт свой пост, и ни одной живой души через его шлагбаум с начала осады не прошмыгнуло и не вышмыгнуло. Ветер уютно завывает, забиваясь меж оконными рамами — наводит там порядок, гоняя из угла в угол сушёные трупики мух. Тэёну тревожно, а он всё понять не может, отчего. Все парни, вроде, на месте — перед отбоем он лично обошёл каждую спальню. Дверь на замке, ключ на шнурке. Колючее одеяло натянуто до носу. От него фонит тленом — ничего нового, но именно сегодня этот запах раздражает невыносимо, щекочет ноздри, забиваясь в самый мозг. Тело бросает из жара в холод — одеяло бросается следом, то накрывая собою с головой, то свисая до пола. Тэён закрывает глаза и вслушивается в ночь. Ждёт, что стрекотание сверчков и игрища ветра в траве убаюкают его, успокоят. Но не спится сегодня не только ему — за дверью суетно: дети на цыпочках бегают то в туалет, то из комнаты в комнату. Всё никак не уймутся, будто задумали что-то… Только вот что они могут задумать? Тэён нетерпеливо переворачивается на бок и прячет голову под подушку. Загоняется… Утро настигает вожатого очередной сенсацией. И напоминанием: иногда голос интуиции — не простой загон. Ночью, а точнее даже ближе к утру — то есть тогда, когда этого гарантированно никто не ждал, на страничке Чону появилась новая запись. Только на этот раз не очередной кавер под минусовку с лэптопа, не влог из жизни лагеря и даже не милашное селфи, призванное единым выстрелом в сердце убить всех его поклонниц сразу, а непоклонниц задеть по касательной. На страничке Чону вышла исповедь Чэнлэ. Да не какая-то там, а в видео-формате: в затемнённом заднем фоне Тэён безошибочно узнаёт обстановку второй спальни. Значит, вот куда и по какой нужде они ночью бегали… "Привет, это Чжон Чэнлэ. В данный момент я нахожусь в лагере LY-17, здесь я нахожусь с начала лета и приезжаю сюда уже в четвёртый раз. Эта смена для меня — выпускная. Я одноотрядник Чону. Я никогда не хотел публичности, но то, что со мной произошло, не должно повториться с другими — поэтому я использую его страничку, чтобы сделать официальное заявление: всё, что сказали обо мне в посте Lee Youth UnOfficial — ложь. Я не знаю, откуда у тех, кто ведёт аккаунт, копии справок, на которых моё имя, но я уверен — это подделки. Я никогда не жаловался на самочувствие. Моё состояние здоровья отличное. Я специально ничего не говорю о компании Ли Спортс, чтобы вы не подумали, что меня вынудили выступить в их защиту. Со мной никто не связывался, меня никто ни о чём не просил. Я просто хочу, чтобы все знали: я жив и здоров и понятия не имею, кто стоит за распространением неправдивой информации обо мне. Кто бы это ни был, и какие бы цели они ни преследовали — они солгали относительно меня. Знайте это. Пока". Видео затемнено до неприличия — включать свет в ночи горе-операторы постеснялись, а локальной подсветки мобильника для полноценного освещения явно не хватило. Тем не менее, Чэнлэ — и его мордаха, и его голосок с непередаваемым акцентом — узнаются в кадре безошибочно. Как и то, что запись была сделана в расслабленной обстановке, без стороннего давления и дополнительной подготовки. Тэён в шоке. И надо же было такому случиться, что на выходе из вожатской он нос к носу сталкивается с тем самым Чэнлэ. Следуя из душа, тот ведёт себя, словно ничего не случилось. И это так дико. Если учесть, что он соврал на весь мир, и глазом не моргнув. — Чжон, — Тэён заталкивает его во вторую спальню. Повезло — там никого. Сосед китайца засел в туалете, и по крайней мере несколько минут их никто не потревожит. — Зачем ты это сделал? Это же ложь… Ты сам помнишь, как падал в обмороки. Как я носил тебе еду в комнату, потому что ты не мог дойти до столовой. Как ты половину турнира отсиживался на скамейке запасных. Скажи, зачем… Зачем ты это сделал? — А разве Вы сами не понимаете, вожатый Ли? — В голосе мелкого сквозит вызов, а в глазах блестят непрошенные слёзы. Этот ребёнок не просто лжец. Он — вынужденный лжец, отчего ещё более тошно. — Разве я не рассказывал Вам о моей семье? Как думаете, что они сделают со мной, если узнают… Они же первые нарекут меня больным. Запрут дома, о спорте мне придётся забыть. Как и о Корее. Я планирую вернуться сюда через год и учиться вместе с Джисоном. Мы всё продумали — уже и университет выбрали, и программу студобмена. Меня не пустят сюда, если я признаю, что всё это — про таблетки, про обмороки — правда. А я не хочу оставаться дома. Я хочу уехать. Учёба — мой единственный шанс. И никто не отнимет его у меня — я буду бороться за своё будущее. Даже если для этого я должен соврать. Тэёну ничего не остаётся кроме как молча покачать головой. Что тут скажешь? Кажется, этим летом мальчишки быстрее взрослеют. Кажется, стоит ожидать нового наплыва стервятников под оградой лагеря. Кажется… Замысел Ли-Твайс, который они так лелеяли и к исполнению которого так долго шли, поставив на кон и свою репутацию, и своё будущее… Кажется, их замысел провалился?

***

Как провалился и турнир. За завтраком детям и вожатым объявляют, что игры переносятся на неопределённый срок — "до стабилизации обстановки", если точнее. До китайской пасхи. Тренировки тоже отменяются, ведь сегодня в лагере день открытых дверей — правда, открытых не для всех, но всё же… Железный занавес пал — натиск обезумивших от неизвестности родителей сдерживать уже не получается. Руководство Ли Спортс, что в иные времена не постеснялось бы пригнать сюда и полк вышколенных секьюрити, взращенных на собственных полигонах, ныне наказало Яну держать оборону своими силами. Нарываться на очередные проблемы с общественным мнением, тревожа его "силовыми методами", им сейчас не в масть. Что до самого Яна — мнившийся неисчерпаемым запас его энергии вдруг оказался на исходе. Как и запасы рома в подсобке. — И мы решили, что сегодня разрешим всем желающим из числа родственников навестить своих детей. Поэтому... — Джису раздражённо поджимает губы: её саму такие перспективы вообще не радуют. — Сразу после завтрака вы все разойдётесь по домам, куда мы и отправим прибывших родителей. Приехали, конечно, не все, и слава богу… У вас будет пара часов на общение. До обеда чужаки обязаны покинуть территорию лагеря, чтобы не нарушать наш внутренний распорядок. Всем ясно? — Ей никто не отвечают, однако её все слушают. И слышат. На детских лицах читается нетерпение — кто-то знает, что уже совсем скоро увидит родителей, другие знают, что не увидят их до конца смены — из-за границы никто не прилетел. Есть и те, кто до последнего не уверен в решении своих предков — им волнительней остальных. — Дети могут идти. А педсостав я прошу задержаться. Она терпеливо, насколько это возможно, выжидает, пока все шесть отрядов не выкувырнутся из помещения столовой и не разбредутся по округе. Едва за последним ребёнком хлопает дверь, она, не скрываясь, нетерпеливо выдыхает и передёргивает плечами. — Что тебе надо, Су? — Выступив очередным источником раздражения, вожатый Джонни не позволяет ей вдоволь насладиться свободой от детей. — Если в очередной раз решила нас постращать, то пошла ты… — Какой ты смелый стал, Джонни Со, а зря… Зря. Ведь ваша подстава не сработала, не так ли? — Сестёр Ли за завтраком не было, но всем ясно, что это насмешливое "ваше" относится именно к ним. А Джонни — что Джонни, он ведь лишь мальчик на побегушках при главной интриганке. — Малыш, как его… Чан, Чон… Чжон! А он молодец, не растерялся! Выложил как на духу всю правду, а там — не ровен час, и иск о клевете от его родителей… А, как вам такое? Задумали тягаться с корпорацией? Получите и распишитесь. Неудачники. — Я, пожалуй, пойду. — На этот раз её перебивает Тэн. — Мне здесь твои пэмээсные лекции слушать не с руки — у меня дети без присмотра… — Не завидуй, Тэн. Все знают, главная течная сучка здесь — ты, да вот беда: ни одного кобеля на твою костлявую задницу так и не нашлось. А что до детей… Об этом я и хотела поговорить. Сейчас мы запустим в лагерь родителей. А они тут же начнут причитать, завывать и скандалить. Я лично займусь наиболее активными. А вы, неудачники, обязаны успокоить остальных. Сделайте всё, что в ваших силах, и ещё в сто раз больше: родители должны выйти отсюда в полной уверенности, что с их детьми всё в порядке, а жалкий пост в интернете был не более чем заказным поклёпом. И эту уверенность они должны понести в массы. Потому что если в массы они понесут что-то другое… Компания с вас всех по три шкуры спустит. Со всех и с каждого. Наживую и без анестезии. Я лично это устрою. И лично возьму на себя руководство процессом. Вожатые расходятся, оставляя ораторшу одну. От Тэёна не утаилось, что своей речью она осталась недовольна. Её почти не перебивали. С ней не спорили. Её даже не оскорбляли. Её просто выслушали (или же сделали вид?) и свалили по своим делам. Неужели её слова уже ничего не стоят? Неужели её больше не боятся? Не ставят ни во что? Неужели её авторитет — это авторитет картонного генерала? Она не глупа, отнюдь. Она понимает это. Даже если сами вожатые ещё не до конца это понимают, то она — уже да. Дрожащими пальцами нащупав в кармане халата алую помаду, она мазюкает губы — без зеркальца, наощупь, почти ровно. Она готова к встрече с родителями. Она вновь на коне. Она… Она себя обманывает. Не успевает Тэён добраться до дома, не успевает и шагу сделать через порог, как его сносит с ног. В фигуральном смысле — истеричным визгом и застывшим в воздухе шлейфом едких ирисовых духов, и буквальном — чьей-то объёмной и очень тяжёлой задницей. С мамашей Пак в дверях они не разошлись… Посторонив вожатого со своего пути и не заметив даже, как тот заскользил серыми подошвами некогда белых кедов по затёртым ступенькам, она вносится в дом, чуть не разбив дверь хлопком о кирпичную стену и не оставив обитателям жилища шанса проигнорировать своё появление. — Джисон, сынок, ты где? Собирайся, мы срочно уезжаем! А на вас... — Тэён сомневался, что она вообще его заметила — как выяснилось, зря: обращается она именно к нему, тыча пальцем в вожатого, что после проездочки по порожкам еле успел себя по частям собрать. — А на вас я управу найду! — Госпожа, прошу, успокойтесь. Это была ошибка. Крупная, непоправимая ошибка — пытаться призвать истеричку к спокойствию. — Что ты сказал? Успокоиться? Ты мне рот не затыкай, щенок, не дорос ещё! Уж я за вас возьмусь! Уж я с вас не слезу — камня на камне от этой богадельни не оставлю. Устроили тут концлагерь для невинных детей. Джисон, сыночек, ну где же ты! — Мама… — Джисон несмело выглядывает из своей спальни — так несмело, что из-за дверного косяка видно лишь кончик его выдающегося носа. — Ах, вот ты где! До чего ребёнка довели, до чего застращали, что уж и к матери родной выйти боится. А ну, малыш, иди-ка сюда — мамочка о тебе позаботится. Джисон, как видно, выходить к ней и не собирался, и не дождавшись сына в свои объятья, она сама упрямой хваткой вытаскивает его себе навстречу, полюбовно схватив за шиворот. В это время ребята уже полным составом вывалили в коридор — никому не хочется пропустить такое замечательное шоу, как воссоединение семьи Пак. И пока бойкая тётушка, не замечая никого и ничего вокруг, бросив на пол миниатюрную сумочку от Шанель, душит в объятиях сына, остальные, выстроившись по стеночке, пытаются предугадать, к чему эта сцена приведёт. Мамаша Пак своего сынулю раза в два ниже и настолько же шире, однако материнской любви в ней столько, что ею она длинное поджарое тулово сына окутывает плотно и липко, словно паучиха — в кокон. — Мама… — Мой бедный сыночек! Где твоя сумка? Сейчас же мы уедем отсюда. Я уже с адвокатом договорилась. Они нам за всё заплатят, уж поверь — мама слов на ветер не бросает. — Госпожа, позвольте. — Тэён подходит ближе, несмело, боясь оказаться или ужаленным, или током ударенным. — Госпожа, думаю, нам стоит поговорить… — Это кому это "нам", а? Помню я пигалицу эту — халат белый нацепила и корчит из себя невесть что. Помню все её заверения, что здесь, мол образцовый порядок, и все дети в безопасности. Вот и результат! Больше я уболтать себя не позволю! Нужно было ещё тогда Джисончика отсюда увозить. И в суд идти! Эх, доверилась проходимцам… — Мама… — Джисон делает (какую уже по счёту) попытку достучаться до родительницы. На этот раз — удачно. — Да, сыночек? Ты же мне всё расскажешь? Как тебя здесь мучили, как измывались над тобой, жизни не давали. Ты уж от мамы-то не скрывай… — Мама… Извинись, пожалуйста, перед вожатым. И будто не было никаких криков-визгов, ни причитаний, ни хихиканья по углам. Домик номер шесть погружается в кромешную тишину — и кажется, даже звуки дня стихли за окнами. Настал час истины. — Сынок… Что ты сказал? Ты, верно, пошутил? — Мамаша соскребает себя с пола, поднимает сумку под хруст коленных суставов. Отходит на полшага, чтобы видеть сына всего — в полный рост. Чтобы взглянуть наконец в его глаза. И убедиться, что он и не думал шутить. — Извинись, пожалуйста, перед вожатым. Он ни перед тобой, ни передо мной — вообще ни перед кем не виноват. А потом… Просто уезжай. Я не вернусь домой раньше, чем смена закончится. И позорить себя перед друзьями больше не позволю. Этим летом мальчишки быстрее взрослеют… — Пак Джисон… Да как ты смеешь… На родную мать… Он не смеет — уже посмел. А мамаше остаётся лишь беспомощно озираться по сторонам в поисках поддержки, которой ждать неоткуда. — Джисон слишком резок — из-за последних событий мы все на взводе, сами понимаете, это такое давление… — Тэён примирительно протягивает руку. Не для рукопожатия (боже упаси), а чтобы пригласить мамашу в вожатскую. И та покорно следует — совершенно неприученная к помыкающим жестам, она не умеет им сопротивляться. — Ну вот, — Тэён придвигает ей стул, а сумку кладёт на тумбочку. — Не желаете ли чаю? Дверь в свою комнату он закрыть — нет, не забыл. Специально открыл настежь, чтобы не оставаться с фурией наедине. Чтобы иметь в запасе дюжину свидетелей этого разговора — так, на всякий случай. — А Вы… А как… — Мамаша заикается, пока Тэён заваривает чай, на который она не соглашалась, но от которого и не отказывалась. Маленький электрический чайник так долго стоял без дела — в расписании вожатого времени на одинокое распитие горячих напитков просто не остаётся, и Тэён намеревался вернуть его обратно, на кухню, но теперь рад, что не вернул. С чаем любые переговоры идут глаже. — Я бы хотел поговорить с Вами о Вашем сыне. О Пак Джисоне. И о его будущем. — Протягивая даме кружку с дымящимся содержимым, он сам усаживается на кровать, стараясь не разрывать с гостьей зрительного контакта. — Да, конечно. Давайте поговорим. — Наконец немного расслабившись (ох уж эти волшебные свойства чая в пакетиках), дама проявляет готовность к диалогу. — Что он натворил? Тэён подумал, что ослышался. Ведь самым страшным проступком Пака за всю смену было несогласие по судейству во время матча, в котором он даже не играл. Наверное, мать подумала, что раз уж её отпрыск дорос до того, что перечить ей посмел, то он теперь со всеми такой смелый. — Он ничего не натворил. В плохом смысле слова. А в хорошем… За это лето он заметно вырос, как физически, так и профессионально, — не стесняясь жмущихся за порогом раскрытой двери пацанов, Тэён говорит как есть. — Вы и сами можете заметить: он стал выше, шире в плечах, крепче, в конце концов… А по показателям выбился у нас в лидеры по забиваемости. И если раньше его игра ограничивалось амплуа центрового, то сейчас я спокойно ставлю его в нападение… — Господин… э… — Ли, — подсказывает Пак из-за двери, а мамаша делает вид, что подсказку не услышала — сама вспомнила: — Господин Ли. Я, если честно, во всех этих делах не особо разбираюсь. Нет, мы с отцом Джисона конечно имели некоторые планы на его спортивное будущее, но, сами понимаете. Спорт — дело непостоянное. — Я бы далеко не каждым родителям решился советовать подобное, но вам советую прямо: позвольте Джисону продолжить играть, и не пожалеете. Я уверен — у него большое будущее. — Вот как. — Мамаша отхлёбывает ещё чаю, пряча за клубами пара довольную улыбку и зардевшиеся от гордости за сына щёки. — А что же насчёт опытов? Я ведь пост читала… Его все читали! Как быть с таблетками, которыми детей пичкают? Если этот ваш спорт и вправду требует таких жертв, то я, знаете ли, предпочла бы держать своего сына подальше от всего этого! И пока Тэён думает-гадает, как бы ему ответить, не соврав и не поступившись совестью, на выручку приходит тот, кто со своей совестью уже договорился: — Да это же всё ложь! — Чэнлэ, не выдержав, залетает в вожатскую и скомканно кланяется. — То, что они про меня написали — всё ложь! Вот, сами посмотрите — разве я похож на больного? А Джисон? Вожатый всё верно говорит: он только вымахал за смену. Не верьте всяким сплетням. — И правда… — Мамаша разбираться не очень-то хочет. Но если выбирать между скандалами и судами и блестящей карьерой сына, она готова поступиться сиюминутной выгодой ради долгосрочной. А таблетки эти… Есть они, нет их — кому какая разница. Тем более, вот — пацан знакомый говорит, что это всё ложь. А ему верить можно — ему-то виднее. — В таком случае… Спасибо за беседу, вожатый Ли. Надеюсь встретить сына после смены живым и здоровым, с сертификатом и блестящими рекомендациями. Она ставит опустевшую чашку на край тумбочки, хватает сумку и поднимается со скрипучего стула, ознаменовывая окончание встречи. — Разумеется. И сертификат, и рекомендации в университет я гарантирую. А Вы, в свою очередь, должны гарантировать Джисону условия для дальнейших тренировок и, что самое важное, спокойную обстановку дома. — Хм, — хмыкнув, она разворачивается на каблуках и чешет к выходу. Толпа пацанов послушно расступается. Она не извинилась. Да что там — она даже не попрощалась с вожатым. Да что там — даже с сыном. И всё же, сын выходит за нею следом и, как и подобает хорошему мальчику, провожает до самого КПП. Давненько Тэён не чувствовал себя таким… изнасилованным. — Вот видите! — Он ожидал, что парни, дождавшись завершения шоу, уж давно разбрелись, а оказывается, в комнате он до сих пор не один. — Не так уж это и сложно — сказать немного неправды, чтобы всем было хорошо. Кстати, там нас ждут. На КПП. Тэён думал, что ослышался, но нет — у дома их действительно ждёт смотритель на своём багги (ишь ты — проспался, и сразу за руль). По наказу старины Яна ему велено доставить в офис начальника охраны всем известного Чжона Чэнлэ в сопровождении вожатого. — Слушай, Ли, тут такое дело… — С порога Ян обращается к Тэёну. Вожатый почти уверен: сейчас последует запоздалый разнос за вчерашний побег мелкого. А сам Чэнлэ уверен в этом наверняка — в ожидании предстоящей выволочки он кукожится, теснясь в углу коморки, в которой ранее ему бывать не доводилось. Но начальник охраны сходу и вдребезги разбивает все предположения: — Большинство из этих, — он кивает через окно на ворота, — уже разъехались. Поняли, твари, что ловить им здесь нечего. Но есть одни, которые уезжать ну совсем никак не собираются. Всю душу из меня вытрясли — очень уж хотят поговорить с твоим Чжоном. Заслышав о подобном, и подросток, и вожатый разве что не подпрыгивают. — И что им надо? — Тэён понять не может, куда клонит Ян. — Да кто бы разобрал… Они же это, — отчего-то он тянется пальцем к внешнему уголку глаза, но тут же одёргивается, — китайцы. Вот визитка. Он протягивает вожатому кусочек картона с надписью на незнакомом языке, а тот, мельком глянув, передаёт его пацану. Пацан долго вчитывается в иероглифы и наконец выдаёт свой вердикт: — Я согласен. Я дам комментарий для китайского издания. Так вот в чём дело! Стервятники прилетели по его, Чжонову, душеньку, да ещё и требуют эксклюзива. Тэён как ответственный за несовершеннолетнего на подобное своего согласия давать не собирается. Но Ян не столь категоричен: — А что — если он с ними по китайскому поговорит, это нас вообще никак не коснётся. Зато парень лишний раз объяснит, что всё, что на него наговорили — клевета чистой воды. И компании польза, и нам с тобой никакого вреда. И ему, начальнику охраны, от настойчивых журналюг неплохая копеечка в кармашек. — Но здесь я его законный представитель, и я против. — Тэён стоит на своём. Кажется ему, все эти игры в информационную войнушку зашли слишком далеко. И уж совсем не хочется, чтоб Чэнлэ заигрался и потерял берега. Потерялся во лжи и интригах — он знает, как это бывает. Он знает, где начало конца. — Вожатый, не переживайте за меня. — Чжон заглядывает ему в глаза так преданно, так искренне. Либо за последние пару суток он слишком поднаторел во лжи, либо он не лжёт. — Это мой шанс обратиться к родителям. Они верят СМИ. Если они увидят видео со мной на сайте китайского издания, то уж точно поверят, что со мной всё хорошо. И тогда я смогу вернуться в Корею через год… Тэён всё ещё несогласен. Но наживать себе врага в лице подростка, которого жизнь и так не щадит, он не готов. Молча дав отмашку Яну, он наблюдает, как тот приглашает внутрь человека, увешанного цифровой техникой. Как человека того усаживают на видавший виды диван, а Чжона — на стул напротив. Как Чжону протягивают бумагу с согласием на интервью на подпись, но Тэён не передаёт её пацану, пока сам, кое-как, через онлайн-переводчик не убеждается, что бумага эта — сплошная формальность, и нет в ней никакого подвоха. На Чэнлэ цепляют петличный микрофон, окна занавешивают, свет устраивают так, чтобы акцент падал на руки, а лицо слегка затемняют. Вся беседа длится не более десяти минут. Тэён всё ещё не уверен, что поступил верно, но и в обратном он не уверен. Ах, сколько же в его жизни неопределённости… С Чэнлэ они покидают КПП сразу после ухода журналиста. К своему домику идут не спеша — им снова есть о чём подумать. — Спасибо, вожатый, — мямлит пацан, не отрывая уставшего взгляда от носков собственных кроссовок. Ветер усилился, и трава под подошвами стелится, жмётся к земле. Скоро полдник, то есть ещё даже не вечер, а в воздухе отчего-то уже поселилась тьма — сумеречными ошмётками она кутает землю в тягучую дымку, как бывает всегда накануне большого дождя. — За что? — Просто так. Улыбка на искусанных губах мелкого появляется одновременно с каплей на кончике его носа. Секунда-другая, и капель этих уже столько, что на кончике они не задерживаются — омывая кожу, скользят за шиворот, заставляя обоих путников прибавить шагу. — Эх, чую, ночка будет неспокойная, — бормочет Тэён, на бегу натягивая на голову олимпийку. — А мне кажется, гроза — это хороший знак, — отзывается Чжон. Стихия отзывается им обоим далёким громовым раскатом.

***

С темнотой в лагерь приходит и тишина. Родители, получившие возможность повидать своих детей, остались довольны заверениями вожатых в том, что ситуация под контролем, и разъехались уже к ужину. Журналисты, так и не дождавшиеся возможности подловить хоть кого-то из обитателей лагеря для интервью, были вынуждены довольствоваться комментариями этих самых родителей и, хоть и неудовлетворённые, но в большей мере усталые, расселись по машинкам и потянулись в город — туда, где нормальная еда и стены, за которые не задувает разбушевавшийся ветер. Самых упрямых разогнали уже силами местной охраны — да те и не особо сопротивлялись: если уж при свете солнца из лагеря так ни один лазутчик и не вышмыгнул, то на ночь глядя да в условиях надвигающейся грозы ловить и вовсе нечего. Набежчиков, терзавших лагерь плотной осадой почти двое суток, к ночи двадцать первого августа сдуло ветром, а следы их уже к утру смоет дождём. Спровадив последний фургончик без опознавательных знаков (запихнувшаяся в него команда каких-то студентов представилась инфлуэнсерами из Тэгу), Ян сменил постовых, а сам отправился в дом для персонала, предварительно попросив Марию подогреть ему ужин и постелить свежую постель. В планах начальника — ненастная ночь полноценного отдыха, который он заслужил, как и все в этом лагере. Тэён честен с собой: всё, что смогло произойти, уже произошло. И если мирная ночь, дышащая ветром — это его шанс выспаться, он воспользуется им по полной. Обойдя спальни, он убедился, что усталость свалила не только персонал — дети, раздавленные прессингом, расползлись по спальням, не дожидаясь отбоя, и к десяти вечера тёмный коридор полнился лишь разрозненным храпом да шелестом травы из-за окон. Натянув чистые носки (чтобы ноги не мёрзли), шорты и майку, Тэён забирается в кровать и натягивает одеяло по грудь. Дальше не рискует — отчего-то исконная и привычная уже вонь ветхой тряпки в последнее время раздражает его непомерно. Однако свежесть, задуваемая в щель приоткрытой форточки (а не приоткрыть её нельзя — к утру задохнёшься), ползёт, карабкается по телу, сперва по ногам — как стебли плюща, овивая их липкими змейками, потом под майкой, по впалому животу и вогнутому межреберью, вдоль шеи, спотыкнувшись о кадык. Заползает в рот, в горло, мешает дышать. Зубы почти уже отбивают чечётку — до того холодно, а ещё говорят — держи ноги в тепле, и горло скажет тебе "спасибо". Ерунда это всё. Тэён рывком натягивает одеяло до самой макушки и тут же сбрасывает, удушливо закашлявшись. Возможно, ему просто мерещится этот запах — приторный смрад тлена, как у сырой собачьей подстилки? Или не мерещится, и за время, что минуло с прошлой стирки, одеяло и впрямь порядком провоняло? В любом случае — согреться им без угрозы захлебнуться во сне собственной блевотиной вряд ли получится. Проматерившись, Тэён сползает с кровати, суёт ноги в чистых носках в резиновые шлёпки, вынимает одеяло из пододеяльника и кидает себе на плечо. Оборачивается кругом — будто забыл что-то. Нет, не грязные штаны с футболкой — не до них сейчас, и не телефон — его он даже брать не будет, зачем? Ах, вот оно — белые кеды, выглядывающие из-под кровати побитыми резиновыми носами. Прихватив любимую обувку свободной рукой, вожатый проверяет ключ на шнурке — на месте, родимый, с кожей уже почти сросся — и покидает спящий дом. Ветер водит хороводы в кустах, а вокруг — ни души. Оно и понятно — люди отдыхают, через сон предаваясь осмыслению произошедшего. Не спят лишь охранники вдоль забора, только вот отсюда, со стороны жилых домиков, их и не видать. Вдохнув тишины, Тэён чешет к прачечной. На полпути он всё же встречает людей — издали заприметив два тонких силуэта, один другого хрупче, приблизившись на пару шагов, он распознаёт в случайных полуночниках вожатого Тэна на пару с его самым проблемным воспитанником. Судя по тому, что Тэн тащит Тэбома откуда-то со стороны полынных зарослей, тот был пойман за попыткой сбежать к берегу. Ну тянет его к Призраку — неймётся малому. Бедняга Читтапон — небось, вызвонили его прямо из кровати с требованием забрать своего нарушителя и принять меры. Встретившись взглядом с Тэёном, Читтапон едва заметно кивает, а Тэбом, узнав в ночном незнакомце другого вожатого, съёживается, пытаясь спрятать свою непомерно большую голову в вороте потрёпанной олимпийки — стыдно ему. Но не за попытку к бегству, конечно, а за то, что попался. Тэён даже сбавляет шаг — на кончике языка так и вертится: "Тэн, помощь нужна?", но Тэн проходит мимо, шагу не сбавляя — молчаливо отвечает на незаданный вопрос. И Тэён продолжает свой путь, задрав нос, чтобы лишний раз не вдыхать от смердящего одеяла. Издали прачечная искрилась праздничной иллюминацией — Тэён принял её за отблески далёкой грозы, что вот-вот доберётся и до лагеря, но подойдя ближе, понимает — дело не в зареве из-за горизонта. Прямо за прачечной — между задней её стеной и голой стенкой изгороди — там, где он временами прячется с сигареткой, искрит провод. Столб, соединяющий две местечковые линии электропередач, верхушкой своей возвышается над плоской крышей постройки и мечет искры из-под фонаря — кажется, провод надорвался, того и гляди оборвётся. Нужно будет сказать завтра об этом старику Чхвэ, а то как бы весь лагерь без света не остался. Тэён пялится на фонарь, как зачарованный — на фоне остроносых верхушек, выглядывающих из-за забора плотной тёмно-синей стеной, тот кажется гигантским бенгальским огоньком. Смесь праздника и мрака в этом пейзаже завораживает. Опомниться заставляют лишь хрустнувшие позвонки — ещё немного простоит он так, задрав подбородок, и останется в таком положении навсегда. Со скрипом опустив отяжелевшую голову, он еле сдерживается, чтоб от неожиданности не заорать во весь голос. Прикусив язык, вожатый отпрыгивает на два шага и с трудом не приземляется на задницу: прямо из-под его ног вышмыгнуло что-то извилистое, юркое и глазу почти неуловимое. Переползло тропинку — так стремительно, словно земли и не касалось — и растворилось в траве под столбом. Говорят, холоднокровные чуют грозу и стараются заранее найти укрытие. Вот и Тэён, решив не глазеть больше ни в небеса, ни под ноги, в несколько прыжков доскакивает до порога и, толкнув незапертую дверь плечом, оказывается в просторной тёмной норе. Что ж, по крайней мере, здесь тихо и тепло. Щёлкает выключатель — с приходом света в прачечной становится почти уютно. Засыпав порошка сразу в две машинки, он закидывает в первую кеды, ставя на режим деликатной стирки — пусть придётся подождать, ведь "деликатно" прежде всего значит "долго", но разве можно с ними по-другому? Одеяло грузит во вторую и ставит на режим быстрой: с этой тряпкой деликатничать — себя не уважать. На порошок он не поскупился — надеется, аромат лаванды, заявленный на упаковке и своей химозностью напоминающий любой другой аромат стирального порошка, заглушит навязчивую вонь, и остаток смены Тэён проспит пусть почихивая и почёсываясь от невыполосканного из волокон порошка, но, по крайней мере, не задыхаясь от тошноты перед почти осязаемым тленом. Полчаса до сигнала об окончании быстрой стирки тянутся нестерпимо долго — Тэён успел почти уснуть, обойти комнату по периметру раз двадцать и приблизительно столько же раз себя проклясть за то, что не захватил мобильник — было бы чем развлечься. Наконец заветный сигнал кладёт конец вялому ожиданию, и пусть кеды продолжают ещё крутиться в своём барабане (как отрубленная голова из какого-то там ужастика, про который Тэн рассказывал, а потом выяснилось, что он это всё придумал), но сейчас ему есть чем заняться. Вытащив одеяло, Тэён без стеснения (кого стесняться?) заныривает в него носом. Ноздри тут же начинает щекотать лавандой или чем бы то ни было, но факт есть факт — одеяло больше не воняет гнилью. На радостях Тэён выскакивает на улицу — за прачечной есть перекладины для сушки белья, и хотя дождь уже совсем близко — даже не приглядываясь видно, что небо сегодня чернее обычного — пока кеды стираются, возможно он успеет просушить его на ветру хотя бы наполовину… Выйдя за дом, он находит подходящую перекладину и, закинув на неё свою поклажу, трепетно её расправляет. Уличный фонарь светит прямо в макушку, провод искрится по-прежнему, и становится как-то неуютно — шатаемый ветром, тот уже не кажется праздничным бенгальским огоньком… Он кажется опасным. Закончив с одеялом, Тэён расправляет плечи и протягивает ладони ветру, чтоб обсохли. Гром, прокатившийся над лесом, заставляет его скрючиться от неожиданности. Это знак — пора под крышу. А одеяло… Хрен с ним, потом заберёт. Обернувшись к дому, Тэён замирает, не решаясь сделать больше ни шагу. Между ним и прачечной — огонь. Не обычный жёлтый огонь, как при пожаре, а белёсый, метающий искры и мечущийся из стороны в сторону. Это провод — таки оторвавшись одним концом, упал на землю, другим оставшись подсоединённым к линии. Под напряжением провод прыгает, как плеть в руках невидимого гигантского дрессировщика, и разбрасывает свои искры по траве вокруг. Между непослушным концом провода и тэёновыми резиновыми тапками — метра два. Можно обойти, перепрыгнуть, оставив его позади и оказаться в безопасности… Возле каждого столба есть жёлтая коробка электротрансформатора — про них Тэён читал в уставе, в разделе "Правила технической безопасности". Стоит открыть дверцу и опустить ручку рубильника — и все провода, питающиеся от данного узла, в момент окажутся обесточены. Тэён шлёпает себя по бёдрам — нужно звонить смотрителю, срочно, ведь может случиться пожар. Но в его шортах не то что телефона — даже карманов нет. Ведь это шорты для сна… Тэён пятится, пялясь на прыгающий у своих ног провод взглядом зачарованного удавом кролика, пока спиной не встречает что-то мокрое и холодное. Оно обнимает его, и от ужаса Тэён пищит… Пока не узнаёт носом приевшийся уже запах лаванды. Так, вжавшись в перекладину с раскинувшимся на ней одеялом, он шарит глазами по сторонам, ища пути к отступлению, которых вроде бы и полно, а вроде бы и нет совсем. Потому что провод продолжает прыгать, как живой, и в его венах не кровь, а электричество — необузданная стихия, пришедшая к нам с небес вместе с молнией и прирученная человеком каких-то жалких сто с лишним лет назад. Словно в насмешку, над головой раздаётся ещё один раскат, и тут же по глазам бьёт желтоватой вспышкой. Лицо омывает холодом. Электричество дикое пришло на помощь своему прожорливому и своенравному порождению, сбежавшему на волю из-под контроля человеческого. — Перестань метаться из стороны в сторону — так оно тебя быстрее укусит. Заслышав знакомый голос, Тэён делает нечто, прямо противоречащее тому, о чём этот голос его просит — пошатнувшись, прыгает в сторону. Провод, словно уловив движение цели, напрявляет свою искрящуюся голову прямо на него. С трудом взяв в себя в руки, Тэён замирает на месте, как в детской игре, изображая восковую фигуру, вылепленную по собственным меркам. Капли с неба своей тяжестью напитали уже и волосы его, и носки — только что сухие и чистые, те теперь ни то, ни другое. — Тэн? Что ты здесь делаешь… — К тебе пришёл, дурачок. Хотел поговорить. Как жопой чуял, что без меня ты долго не протянешь. Стой, говорю, куда ринулся! Трава скользкая и мокрая — того и гляди навернёшься. А эта штука, если вы с ней в одной луже окажетесь… Мне продолжать? Тэён Тэна едва ли видит: всё, что он может сейчас видеть через налипшую на глаза чёлку — огнедышащего змея, извивающегося у его ног и изрыгающего из невидимой пасти горсти слепящих искр. — Тэн… Там щиток. В ящике у столба. Там рычаг. — Да в курсе я, глупый — я устав получше твоего знаю. Да и подольше, чего уж… Не ссы, сейчас мы тебя вызв… Тэн исчезает — теперь даже голоса его не слыхать. Собрав мокрую чёлку непослушными пальцами и закинув её назад, Тэён озирается — Тэна не видно и не слышно. Голос, оборвавшийся на полуслове, продолжает звучать в голове глумливым эхом. Неужели… Показалось? Неужели Тэна здесь не было? Он что — от страха сошёл с ума? — Тэн? — Бля. Повернувшись на голос, Тэён всё же различает Тэна — вжавшись в стену прачечной, он с ней слился, став почти невидимым. Его руки широко расставлены, он опирается на растопыренные пальцы, словно боясь упасть, хотя с чего бы ему падать на ровном месте? Словно впереди — пропасть, и сделав шаг, он сгинет навсегда. Лица Тэна не видно, но часто-часто вздымающаяся грудь, обтянутая белой майкой и потому чуть более заметная в ночи, говорит громче любых слов. — Тэн? — Там… Они. Под трансформатором. Прямо под ним. — Сказав это, Тэн скатывается по стеночке, оставив на влажной поверхности изогнутые дорожки со следами от пальцев. Тэёну объяснять не надо — змея, на которую он чуть не наступил по пути в прачечную, так и не найдя себе убежища поудобней, наверное вынуждена была скрываться от разбушевавшейся непогоды под ближайшим тесным навесом, коим оказался жёлтый ящик, прячущий в себе электрощиток. А судя по тому, что Тэн сказал "они", несчастная под ящиком не одна. — Тэн, у тебя телефон с собой? — Спрашивает Тэён тихонько. Пальцы на руке сами по себе скрещиваются в суеверном молельном жесте. — Не-а. Пальцы сжимаются в кулаки. — Тогда беги в дом для персонала, зови смотрителя или кого там ещё… — Н-нет. Он снова думает, что ослышался. — Что — нет? Тэн, этот провод… — Ты совсем не понимаешь, да? Или специально так говоришь? — Тэн, я совсем не понимаю, да! — Хочешь, чтобы обо мне всем стало известно? Хочешь, чтобы на вопрос: "Почему ты не вырубил электричество, как написано в уставе?", я ответил: "Мне было страшно"? — В голосе тайца ни обиды, ни издёвки. Он просто выдыхает слова, потихоньку соскребая себя с земли. Его фигура расправляется, растёт, словно надувная, подключённая к гелиевому насосу. — Нет, Тэн. Конечно нет! Я ничего такого не имел в виду. Необязательно всем говорить. Просто… Мы теряем время! Сказать последнюю фразу его заставляет очередной выпад провода — притаившись на пару минут на газоне и почти уже сойдя за мёртвого, электрозмей вдруг подпрыгивает на месте, изгибаясь резиновым хребтом, и вновь опадает. Тем временем лужа вокруг вожатого всё полнится, грозясь своими краями доползти до огнедышащего чудовища. На миг Тэён представляет себя заживо зажаренным: его волосы застыли чёрными иглами, в глазницах гуляет дым, а обугленная кожа под порывами ветра облетает с румяного мяса рваными струпьями… А Тэн уже вновь на ногах. Поднявшись, он делает шаг, зачем-то заслоняя глаза согнутой в локте рукой — так, если бы в песчаную бурю он шёл против ветра. Чтобы не видеть, догадывается Тэён. — Тэн, не делай этого! Не надо! — Надо. Слышишь ты, надо! Тэён замолкает. Он понял уже: что бы он ни сказал, тайца это лишь разозлит. Раззадорит. Он не остановит его ни словом, ни делом. Тэн идёт навстречу своему страху, а Тэён не может даже шагу ступить — его страх уже повсюду. И он считает шаги, не свои конечно — чужие, по мокрой траве их отзвук расползается волнами — не ошибёшься. Четыре, пять. Одиннадцать, двенадцать. Тринадцатого не следует — вместо очередного счёта мир вокруг погружается во мрак. Провод в траве издаёт последнее предсмертное шипение и умирает. Гаснет фонарь над головой, искры тонут в дожде. Дорожки падающих с небес капель, как карандашные штрихи, перечёркивают мир от края до края — открывают путь на волю. — Тэн… Тэн? Тэн! Не разбирая дороги, Тэён бежит к столбу, под которым жёлтый ящик с открытой крышкой. Заглянув под ящик, он едва распознаёт в темноте лоснящийся клубок — а ведь если специально не приглядываться, и не заметишь. Тэн специально приглядывается. Всегда. Это его привычка — способ выжить. Наравне с чутким сном при включенном свете. Тэён только сейчас это понял. Он вдруг понял, что его рулевой вовсе не бесстрашный — просто он научился жить со своими страхами. Тэён плотно прикрывает крышку трансформаторного ящика и снова окликивает: — Тэн? Тэна здесь нет. Тэён бежит к прачечной, оббегает её по стеночке и находит тайца у противоположной стены. Заныкавшись между строением и растущим подле деревом, он тихо хнычет, держась за мокрый ствол. — Тэн… — Уб-бери одеяло своё… Внутрь. Промокло же всё. З-зря стирал что ли… Тэён протягивает ладонь и укладывает её на чужое плечо. Под распахнутой рубашкой, уже насквозь сырой, и под лямкой белой майки тот мелко трясётся. Тэён сжимает его крепче — силой пальцев дрожь не унять, это же не лист, на ветру дрожащий. Тэн — он живой, и дрожь его — она внутри него. — Зачем ты это сделал? — А ты хотел, чтобы славу твоего спасителя присвоил себе кто-то другой? Алкаш Чхвэ или твой дружище Ян, например, а? — Тэн слабо улыбается. — Ну… Что ты такое говоришь? Зачем? Ты же знаешь — мне жертвы не нужны, ни твои, ни чужие. А тебе — и подавно… Как бы ни громыхало над головой, как бы ни поливало, ни рвало листья с ветвей — вся мощь стихии тихнет на фоне человеческого дыхания. Воздух заполнен вздохами. Тэновыми — неровными, хрипловатыми, насильно сдерживаемыми, словно тот старается задохнуться. И Тэёновыми — глубокими и частыми, как у запыхавшегося атлета, жаждущего надышаться впрок. И во всём мире не осталось ничего, кроме дыхания — оглушительного дыхания... — Мне нужен ты. Проглотив возникший в сознании вакуум, Тэён заглядывает в глаза напротив. В них пляшут огоньки сродни тем, что ещё недавно чуть не сожрали его с потрохами. Опасные и красивые, они чаруют, заставляя замереть на месте и любоваться собой. В этих глазах так много огня. И совсем нет лжи. Осмелев, Тэён жмёт его к себе. Пусть дрожи чужой ему не унять, но возможно, он может отщипнуть её себе немного, хотя бы кусочек, чтобы Тэну осталось чуть меньше… Чуть меньше страха. — Не веришь? — шепчет Тэн уже с вызовом, при этом шепчет в самую грудь — его дыхание щекочет кожу над рёбрами. — Верю. — Тэён вдруг понимает, что даже если захотел бы соврать, то не смог бы. Он не врёт. Он верит Тэну. В Тэна. И в себя рядом с ним — чуть больше, чем когда-либо прежде. — Серьёзно? — В тихом голосе столько недоверия — сразу слышно: наиграно оно. — Серьёзно. — Отвечает он так, чтобы мысль о наигранности его ответа у Тэна даже не возникла. — Ладно… Прости. Я пошутил. Я не должен был давить и ставить условий. У меня нет права на тебя… — Есть. Пройдясь губами вдоль острой линии челюсти, по упрямому подбородку вверх, собрав все капли с кожи и всю дрожь с приоткрытых губ, он нащупывает своей ладонью чужую и, сжав её понадёжней, отрывает безвольного тайца от липкого дерева. Тащит его за собой, вдоль стены до поворота, и потом прямо в дверь. Щёлкает выключатель, но ничего не происходит. Даже кеды больше не бьются о стенки барабана — ведь электричества нет на всём пятаке. Как хорошо, что защёлка не питается электричеством, а ночной дождь по окнам надёжней любых жалюзи… — Ты уверен? — Откинувшись на запертую изнутри дверь, Тэн пялится в темноту. Темнота вокруг почти полная, но глаза его всё так же искрятся небывалой смесью огня и талого льда. — Да. То есть… Я всё ещё не уверен, что заслуживаю тебя. Но отказываться от тебя я больше не собираюсь.