Lee Summer

Раньше он думал, что прикоснуться к нему не сможет никогда. Чуть позже понял, что сможет, и не без удовольствия. О чём он не думал (не смел) — так это о том, что не сможет от него оторваться. Красная лампочка в мозгу вспыхнула и перегорела — погасла вслед за всеми остальными лампочками этой ночи. Остался лишь запах горелой проводки — эхо затухающей тревоги, игнорировать которое пока не получается. Остановись, тебе не следует! Это запретная территория! Ты не вернёшься — погибнешь. Сгоришь, и ничего от тебя не останется. Ты не должен пробовать его, даже если он не против. Даже если он за. Даже если стоя на коленях будет умолять тебя — ты не должен! Потому что оставшись с ним сегодня ночью, потеряешь себя, а его обретёшь. Он побежит по твоим венам, как электричество по проводам. Он — огонь. А ты — из плоти и крови. Сгоришь изнутри, сгоришь заживо и поймёшь это, когда от тебя уже ничего не останется. Тэён больше не борется — он слишком долго боролся. Он устал. Этой ночью он согласен на всё. Даже сгореть. — Не заморачивайся, ладно? Я много думал... Я не прав был... Я не против. Даже если на один раз — не против... Только... не останавливайся. Тэн изворачивается, сбегает от чужих губ, отвоёвывая себе глотки кислорода, и выдыхает слова, опустошая лёгкие перед очередным приступом сладкого удушья. — Тэн, не говори так... Я тоже много думал. Чушь это всё — он об этом вообще не думал. Не до того было. Последние деньки в лагере вышли слишком уж суетливыми, и мыслям о том, как оно будет на самом деле, в них места не нашлось. Как и сомнениям, что оно самое рано или поздно всё же случится. — Правда? — Вопрос, примитивный и односложный — и в нём столько надежды... — Нет. — Но Тэён так и не научился врать. Говорят, с враньём, как с курением — если с малых лет не пристрастишься, то, повзрослев, скорее всего уже и не начнёшь. — Боялся думать... — Значит, ты не... — Удивительно, как опустошающее звучит разочарование, приправленное немой мольбой: "Ну скажи, что я ослышался. Скажи, что мне показалось, и на самом деле ты думал, ты действительно думал... Обо мне. О нас". — Прости меня. Лучше будет, если мы... Думаю, я должен... Он должен остановиться — так будет правильно. Он не хочет обещать, а без обещаний он чувствует себя не в праве воровать чужую ночь. Обещание — его билет в одноразовый рай. Но Тэён так и не научился врать. Собрав всю волю в ногах, он делает шаг назад — один из самых сложных шагов, на который он когда-либо решался. Дело не в почти полной темноте, к которой глаза уже привыкли, и не в скользких подошвах резиновых тапок — дело в Тэне. Он, несносный, всё вжимается лопатками в закрытую дверь прачечной, подняв руки в жесте полной капитуляции, и тянет к себе, как магнит. Одного шага оказалось достаточно, чтобы обозначить между ними вымученную пропасть, засеянную пустотой, холодом, мраком — всем тем, чему между ними сейчас не место. — Только не останавливайся. — Устав безответно капитулировать, Тэн опускает руки — мгновенье назад они держались за чужие плечи, а сейчас, осиротев, беспомощно обнимают воздух. Отринув пустоту и стеснение, Тэн обнимает себя. Проходится кончиками пальцев по взмокшей майке, перебрав все пары рёбер под белой материей, и ещё ниже, к худым бёдрам. Он трогает себя, как дух, внезапно обретший плоть и ещё не свыкшийся с новыми ощущениями. — Не останавливайся. Прошу. Одна ночь ничего не изменит. Тэён знает, что это ложь — в отличие от него, Тэн не курит, зато врёт так справно, будто приучен к этому с пелёнок. Одна ночь изменит всё. Да будет так. — Я хочу, чтоб изменила, — шепчет он через пустоту. Он не уверен, что его поймут. Сам-то он себя не понимает. — Тогда — тем более... Не останавливайся. Шаг — и снова нет пустоты между ними. Найдя в себе силы отлипнуть от двери, Тэн наступает на старшего, а тот теряется под его давлением, пятится, пока не врезается ягодицами в гладкое ребро мощного деревянного стола. Чужие губы настигают его напористыми ласками — застают врасплох. Он цепляется пальцами за край стола, а язык отдаёт во власть другого. Это всё так странно... Только что он вжимал Тэна в дверь — рьяно, настойчиво, словно желая раздавить собою, вжимался животом в его живот, врывался языком в его рот, а руками шарил у него под майкой, и пока догорающий разум своими тщетными науськиваниями по инерции продолжал отрицать надвигающееся торжество неминуемого, инстинкты гнали его вперёд. Вряд ли он смог бы описать свои чувства, если бы его об этом попросили. Это слишком по-новому... Желание обладать, отдаваться, подчинять себе и раствориться в другом. С девушкой оно по-другому. С девушкой самое главное — это что она о тебе подумает: угадать её желания, чтобы понравиться. Не важно, чего она ждёт от тебя — грубости или нежности, настойчивости или робости: если угадал — считай, дело в шляпе. Техника второстепенна, главное — попасть в настроение. В её настроение... Странно, но Тэёну даже в голову не пришло попытаться угадать желание Тэна. Что он от него хочет? Понравится ли ему то, что он делает? Отчего-то он заранее уверен: единственное, что имеет значение — это взаимность. Сегодня её хоть отбавляй. А техника... — Тэн, прошу, остановись. На минутку. — Вспомнив о технике, Тэён в замешательстве. Вроде как он снова девственник, в свои-то двадцать пять. — Ты так часто прерываешься... Ну и выдержка. Любишь помучить? — Таец как бы невзначай протискивает своё колено меж чужих ног и трётся им о беззащитный под тонкими пижамными шортами бугорок. — Или любишь, когда мучают тебя? Ответом на пытку становится сдавленный вздох. — Тэн, у меня презики есть... В комнате. Нужно сходить за ними. Ну вот — он сказал, что хотел, и даже не устыдился. Волшебство какое-то. Будь на месте Тэна девчонка, он бы уже с ума сошёл от догадок: не сморозил ли глупость, не сочтут ли за дурака, а может, он не вовремя, а может, она вовсе не это сейчас хотела услышать... Чего он сам не хотел бы сейчас услышать, так это смех. Даже невинный и беззлобный — он сокрушает. Тэн не может без этого. Никак. — Что? Презики? Ты правда думаешь, я буду использовать наследство Джисучки? Не, красавчик, серьёзно... Тэён обиделся бы, если б очередная насмешка не опустилась на его губы передышкой между двумя вязкими поцелуями. Его всё ещё ласкают. Вжимают в край стола — уж скоро задница одеревенеет, так плотно. Его всё ещё желают. И в шортах всё ещё обитает взаимность. А значит — всё в порядке. — Это не её, это Чона. Я хотел отдать их Ёнджи, но не успел... — Ишь ты какой. — Вот Тэн протискивается меж его ног уже весь — он совсем тоненький, это несложно. Поняв, что от него требуется, Тэён запрыгивает на стол, разместив задницу у самого края, и заключает тайца в плен своих ног. И снова — так странно. Он никогда не мыслил себя в таком положении. Обнимать кого-то ногами... Так непривычно. И так естественно. — Лучше скажи-ка, — теперь губы тайца на уровне его груди. Снова щекотно. — И что, по-твоему, мы делать будем с презиками этими? На кого предлагаешь их натянуть в первую очередь? — Вот дело и дошло до техники — до слабого места любого новичка. — Ты же сам говорил, что любишь, когда тобой... — Ну всё, слова закончились. Дело в том, что он — не Тэн. Он не может просто взять и сказать, не таясь: любишь, когда тобою пользуются. А Тэн однажды именно так о себе и сказал. — Всё верно. Я проверял тебя. А ты, оказывается, всё помнишь — а ещё говоришь, не думал обо мне... Думал же. — Довольный собой, Тэн сдувает невидимые пылинки со смуглой тэёновой шеи, скрывая в свёрнутых в трубочку губах вызревшую улыбку. — Люблю, чтобы настойчиво, но без принуждения. И расценивай это, как хочешь. Меня по-разному можно, я на многое способен... Ни одна девчонка со мной не сравнится — сам убедишься. А презики эти... Держу пари, пока ты был с Джису... — Мы не предохранялись. Да что же это за ночь такая — мысли тебя не слушаются, губы не слушаются, тело тебе не принадлежит. Пока Тэён сгорает от нахлынувшего с новой силой чувства стыда — отчего-то признаваться в пренебрежении мерами безопасности ему стыдно — Тэн, отстранившись на полшажочка, разделяет его замешательство. Заглядывает ему в глаза — снизу вверх, как будто заискивающе, на самом деле — испытывающе. — Прости — что? То есть... Я ценю твою честность. — Улыбнувшись уголками губ, он кладёт ладони поверх дрожащих на весу тэёновых коленей. Я здесь и никуда не денусь. Не отпущу тебя, не бойся. — И верю, что она здорова: фригидность и венерические болезни редко сочетаются. Но, чёрт возьми, только не говори мне, что в перспективе ты можешь стать отцом! Сколько там недель прошло у вас с последнего раза? — Тэн, прошу... Мне неудобно. И мерзко. Давай прекратим этот разговор. В подтверждение своих ощущений Тэён жмурится, как дитя перед страшной картиной в музее. — Прости. — Резкой смене тона с игриво-насмешливого на безапелляционно-серьёзный предшествует мягкий укус в шею. — Иногда я забываюсь. Особенно когда волнуюсь. У Тэёна ёкает в груди — он ждал подвоха, а в итоге ощутил подвохом себя. — Постой. Ты... волнуешься? — Конечно. Похлеще твоего. — Тэёну страшно. Страшно неудобно — пока он через силу пытался спрятать собственное волнение за непреклонной страстью, о чужом волнении он даже не подозревал. — Я понимаю твои чувства — тебе всё ново, ты во всём сомневаешься. Ты хочешь секса, этого не отнять, но переживаешь за последствия, и ещё больше — за техническую сторону вопроса, этого тоже не отнять. Знаешь, если бы ты хотя бы гей-порно посмотрел. Хоть софтовое, хоть разок, ради интереса... Но ты не смотрел — я прав? Не отвечай, это и так понятно. Интересно — почему? Тебе казалось это стрёмным? Постыдным? Противным? — Не в этом дело, — Тэён отвечает, не задумываясь. Он почти уверен: его раскусили. А ведь он так искусно притворялся, что сам себя умудрился убедить... Ну конечно — если бы его на самом деле интересовали отношения с парнем, он хотя бы погуглил что-нибудь тематическое. А так, получается, единственное, что в его намерениях серьёзного — это желание избавиться от стояка, воспользовавшись нетривиальными обстоятельствами и чужой доступностью. Так низко... — Если честно, я даже не подумывал никогда о том, чтобы посмотреть гей-порно. Прости. — Это не важно. — Тэн затыкает ему рот очередным поцелуем, а руками зарывается в подсохшие уже волосы. — Важно, что ты думал обо мне. Я снился тебе. Снился ведь? Точно снился — не забывай, я ведь немножечко колдую... И я всё ещё твой рулевой. Пусть в данной сфере наших отношений я предпочёл бы сложить свои полномочия, отдавшись на волю случая и твоих неуёмных стремлений к обладанию моим телом, но для первого раза я конечно же им побуду. Ни о чём не переживай — я всё устрою... Вот увидишь — в этом нет ничего сложного, если не забивать себе голову сомнениями. Просто помни, что я такой же, как и ты, и работает у меня всё точно так же. А вариантов доставить друг другу удовольствие у нас вагон и маленькая тележка. Даже без резинок. Тэн незаметно отстраняется, берёт Тэёна за руки и аккуратно ведёт на себя. Тэён интуитивно понимает: он зовёт его слезть со стола. Соскочив на ноги, он всё ещё чувствует свои пальцы в плену чужих — его тянут в сторону, и он покорно следует, как козлик на верёвочке. Вместе они обходят стол и оказываются с той его стороны, где между ним и рядами замерших в траурной тишине стиральных машинок разместилась длинная скамья. Обычно её используют, чтобы устроить на ней тазы с бельём или же свои задницы, если тазы пусты, а бельё уже в машинках, и всё, что требуется — это просто дождаться звукового сигнала об окончании цикла, собрать свеженькое барахло обратно в таз и попрощаться с прачечной до следующих постирушек. Но так её вряд ли когда-то использовали... Поравняв их обоих со скамьёй, Тэн продолжает Тэёна вести, будто тот — слепой, хотя по факту они оба сейчас наполовину слепые: в свете просачивающихся через воду отблесков далёких фонарей — тех, что питаются от других трансформаторов, и нередких вспышек разбушевавшейся грозы глаза привыкли различать контуры, движения, даже белозубые улыбки на смуглых лицах, но не более... — Садись, — шепчет Тэн мягко и так же мягко толкает за плечи, что мгновенно делает из его "садись" не просьбу, а повеление. Ощутив под коленками твёрдое ребро деревянной скамьи, Тэён послушно опускается, и тут уже туго приходится его спине — врезавшись в стол, она проминается под монолитной древесной твердью. Почти больно. Тэён бы возмутился, если бы обратил внимание. Он не обратил — его внимание сейчас сосредоточено лишь на том, (что) кто перед ним, а вовсе не на том, что за. Убедившись, что он сидит крепко и никуда убегать не собирается, таец приземляется на ту же скамью... поверх чужих бёдер. Согнув ноги в коленях, седлает Тэёна, оставаясь при этом непозволительно далеко. Не жмётся к нему ни животом, ни грудью, не дышит прямо в губы, не делится своим возбуждением через соприкосновение с чужим. Разместив ладони на тэёновых плечах, он откидывается, прогибая позвоночник в опасной дуге, запрокидывает голову, обнажая шею, что вот-вот переломится, и Тэёну вдруг становится так страшно... Боязно не удержать его и уронить. Тэён заключает тонкую талию под вымокшей майкой в надёжную хватку и тянет на себя в инстинктивном стремлении завладеть. "Завладеть" — как антоним к "упустить". И вдруг встречает неожиданное сопротивление — Тэн, гибкий и упругий, вовсе не спешит ему подчиняться. — Тэн? — Да? — Ты упадёшь. Если не будешь держаться. Или если не позволишь мне удержать тебя. — Наконец-то. — Тэн вмиг расслабляется, обмякает, падает в объятья, опуская подбородок на тэёново плечо. — Что ты имеешь в виду? — Тэён с радостью его принимает, и хотя твёрдое ребро стола теперь врезается в спину уже с двойной силой, ему почти уютно. Если бы не это странное "наконец-то". — Я хотел, чтоб ты говорил со мной. — Это важно? — Тэён ни за что бы не подумал. Сколько он помнит себя в отношениях (в других отношениях), постель (матрас на съёмной квартире, диван в приёмной медпункта, лавка в прачечной — какая разница?) никогда не служила ему местом для бесед. Всё, что нужно, определялось на ощупь — слова откладывались на потом, до более подходящего момента. — Не всегда. Когда просто хочется — на разок, без продолжения — слова только мешают. Но с тобой... Не бойся, я не намекаю на продолжение. Но мне хотелось бы знать, что всё, что происходит между нами этой ночью, осознаётся тобой в полной мере. Мне хотелось бы не просто прожить эту ночь вместе, но и проговорить. Вслух. Тоже вместе. Чтобы знать — ты здесь со мной... А не только с моим телом. Прости... — Всё это он вышёптывал, целясь словами в чужое ухо, отчего по шее и вдоль затылка разбежались мурашки. А это "прости" он будто бы проглотил, не выплюнув. И сразу стало как-то липко и холодно. — Я кого угодно доконаю своей болтовнёй. Это всё от волнения. Могу представить, как она тебя бесит. Как ты ещё держишься? Я бы сам себя заткнул, если б мог. Почему, почему ты не скажешь мне заткнуться? Почему просто не разложишь меня на этом чёртовом столе, пока свет не включили, потому что стоит свету появиться — я уверен — всё изменится... Ты передумаешь. Поторопись! — Мне нравится твоя болтовня. Но не нравится риторика. — Не вполне доверяя себе, Тэён скользит ладонями вдоль спины тайца, вверх по шелестящей ткани ветровки — от нижней кромки, присобранной широкой резинкой, до самой шеи, заводит под воротник и ведёт дальше уже по плечам, собирает пальцами ткань рукавов, постепенно оголяя тонкие руки, пока не встречается с чужими ладонями. Ветровка падает на пол, распугав тишину лязгом металлической молнии о натёртый досчатый пол. — Ты умеешь смутить, умеешь завести. Не знаю, делаешь ли ты это нарочно? Думаю да, но не всегда. Иногда ты как бы между делом такое выдаёшь... Отчего я весь горю. Так что я не против твоей болтовни, вовсе нет. Будем волноваться вместе. Но мне неприятно осознавать, что ты всё ещё во мне сомневаешься. — Дело не в этом! — Словно укушенный, таец подскакивает, заставив Тэёна испугаться, что на этот раз он упустил его точно, но Тэн лишь выпрямляет колени, перекидывая ноги через скамью, а задницу с удобством устраивает на порядком уже утомлённых тэёновых бёдрах. — Дело не в том, что я в тебе сомневаюсь — иначе бы меня здесь не было. Дело в том... Что я боюсь доверять. Довериться. Он снова прячет лицо в изгибе чужого плеча, и Тэён обращается в слух... В него его обращает тишина. Он с большей внимательностью вслушивается — дождь всё так же бьётся об окна, ветер разносит его по округе, разбрасывая воду подобно механизму поливальной машины, а гром сумбурными раскатами лупит по голове, как обухом, и каждый раз, будто первый — видимо, страх грозы заложен в генетическом коде любого живого существа наравне со способностью грозой восхищаться... А Тэна не слышно — ни вздоха, ни как будто бы даже удара сердца. Тэн окаменел, замер. Он... боится дышать? Положив ладони на выпирающие под сырой тканью майки лопатки, Тэён гладит их — мягко, но требовательно, чтобы было ощутимо. Чтобы чувствовалось — это больше, чем просто жест. Он продолжает гладить, даже когда кожа на ладонях немеет от трения о хлопок. Он ждёт, чтобы заискрилось. Чтобы Тэн ожил, ведь он — огонь, а огонь всегда начинается с искры. Тэён отнимает ладони, лишь когда снова может слышать чужое дыхание вместе с уверенным биением сердца под хрупкими рёбрами. — Тогда... Что же мне делать? Я так не могу, не могу без доверия. — Научи меня не бояться! — Оторвавшись от тэёнова плеча, Тэн неосторожно задевает подбородком его скулу. — Покажи, каково это! Заставь меня тебе доверять! Спросить бы его — как? Как, чёрт возьми? Но если бы Тэн сам знал, как, он, может быть, его бы даже не выбрал. Он запутался. Рулевой запутался. Научился жить недоверием — кто-то научил его, а может, сама жизнь? Так с ним и живёт. Это неправильно. Весь разум Тэёна вопит о неправильности, как много её в его голове, но руки голову не слушаются. В них словно поселилась чесотка — раззадоренные мокрым хлопком, они забираются под майку, отдыхая на влажной и такой горячей коже. Пальцы вышагивают вверх по позвоночнику — позвонки посчитать можно, они такие острые, того и гляди порвут пергаментную кожу. Какой же он худой! Какой манящий... Майка сборками оседает на тэёновых запястьях, и когда они равняются с бронзовыми плечами, Тэн сам поднимает руки, позволяя лишить себя последнего клочка белой ткани. Майка отправляется вслед за ветровкой — на этот раз бесшумно оседает на пол, а Тэн остаётся голый по пояс — абсолютно чистый и беззащитный в руках того, кто не знает, как с ним быть. Крепко придерживая, Тэён позволяет тайцу слегка откинуться — тот сам прогибается в спине, подставляя впалый живот, тёмные соски, до опасного рельефные рёбра и совсем уж непростительно острые ключицы под чужой взор. Тэён пожирает его глазами. Пусть он видит его обнажённым не впервые, но осознаёт своим — впервые. Это невероятное чувство — будто простаку подарили сокровище. Хочется наброситься на него и присвоить себе без остатка — обнюхать, облизать, съесть. Хочется оградить его от мира, пометив, как свою собственность, и при этом хочется защитить его от себя самого. Потому что он просто не знает, что со всем этим делать, но бездействовать уже не может — желание сильнее его. Порезавшись взором о выпирающие косточки, Тэён склоняется над своим подарком и приникает к нему губами — легонько, невесомо, стесняясь себя самого и своих импульсов, но распробовав терпкий вкус чужой кожи, он больше не теряется: поцелуи становятся чаще, настойчивее, пока не переходят в хаотичные укусы... — Ах! — Словно маленький взрыв. Наверное, Тэн слишком долго сдерживался, оттого этот полувозглас-полувздох получился таким страдальческим. — Тебе больно? — Тэён молвит сквозь собравшуюся хрипотцу. На губах стынет влага. — Если так ощущается боль, я согласен терпеть её вечно, — отзывается Тэн вместе с поцелуем, мокрым и развратным, обращающим чужой рот в хаос. Если боль так звучит, Тэён готов слушать её вечно. Слишком острым осколком зарядил в него этот "ах". Да так и застрял. Захотелось ещё. Уже не стесняясь ни себя, ни своих импульсов, Тэён опускает ладони на затянутые в алую синтетику бёдра. Ткань форменных треников шуршит под пальцами, отвлекая и маня. Ноги у Тэна такие же упругие и тонкие, как и всё остальное, Тэён гуляет пальцами по ним, от колена к паху, с каждым разом подбираясь всё ближе к (запретному) заветному средоточию. Вот чего он точно никогда не делал, о чём не помышлял и не думал помышлять — так это о том, чтобы взять чужой член. Даже в руки. Даже через ткань одежды. Тэн велел помнить, что у них всё одинаковое, но от этого лишь волнительнее. Тэн, помоги, — обращается Тэён к рулевому в своих мыслях. Вслух снова постеснялся... — Неужели не интересно? — Прочтя его мысли, Тэн помогает в своём особом, эксклюзивном тэновском духе. — Неужели не хочешь узнать, как сильно я хочу? Не на словах... А там, где обмануть невозможно. Он сам кладёт свои ладони поверх ладоней старшего, сам проводит ими вдоль собственных бёдер и соединяет на своей ширинке. И держит — не крепко, без намёка на принуждение, но уверенно. Он даёт Тэёну время прочувствовать себя. И отводит руки, лишь когда тот сам, уже без посторонней помощи сжимает его член через синтетику треников. А убедившись, что рук он отнимать не собирается, легонько толкается в них. Ещё один "ах" заполняет всё пространство прачечной. Вряд ли Тэн его планировал, но на Тэёна это действует как команда: теперь он ещё активнее работает руками, несмотря на ощутимый дискомфорт от зажёвываемой между пальцами ткани. Он хочет ещё больше отдачи. Ещё больше "ах". — Останов... Ах. Остановись! — Тэн отстраняется, с трудом вырывая себя из сладкого колечка чужих пальцев. Неуклюже соскальзывает на пол, чуть не упав — ноги затекли от неудобной позы. И, потеряв своего Тэна, Тэён только сейчас понимает, как сильно затекли ноги у него самого. Оперевшись ладонями о скамью, он кое-как соскребается с неудобного сиденья, походу разминая задеревеневшие колени, измученную ребром стола спину и онемевшие ягодицы. — Я могу хоть сейчас кончить себе в штанишки — поверь, я на грани... Но мы же не школьники какие-то, чтобы баловаться минутной дрочкой через одежду. — Тэн... — Прости, снова я за своё. Знаешь, если ты не заткнёшь меня сейчас же, я так и буду нести чушь. Останови меня, чёрт возьми! Ну же... Тэён не сразу понимает, чего от него хотят. Тэн слишком ловко подталкивает его к стене, заставляя подпереть её лопатками — очень вовремя, потому что в следующий миг тэёновы ноги подкашиваются. От невероятности происходящего, от сладкого предвкушения, разливающегося по телу, и мучительного желания закрыть глаза, чтобы не смотреть и... невозможности этого сделать. Веки остаются распахнутыми — ресницы словно приклеили к ним, запретив смыкаться. Зрачки следуют за шебутными и ловкими движениями тайца. Тот орудует так скоро, так самозабвенно — будто репетировал. И при этом нетерпеливо, словно дитя, дорвавшееся до сладкого. Тэён никогда не видел девушку у своих ног — бывшие подруги нетрадиционными ласками его не особо-то баловали, да он и не настаивал... Он и сейчас не настаивает. Он вообще ничего не делает, и что-то подсказывает ему: делать ничего не надо — постарайся удержаться на ногах, большего от тебя и не требуется. Тэн на коленях у его ног, в две секунды распутывает завязки на пижамных шортах и приспускает их вместе с резинкой трусов до середины бедра. Тэён не может оторваться от этого зрелища — от созерцания собственного члена, налитого и сочащегося, исчезающего в створках тонких губ. Сразу становится горячо и влажно, туго и тесно, хочется ещё и ещё — и Тэн даёт ему это, ловко рисуя языком узкие колечки, пропуская в себя до основания (как такое возможно?) и тут же выпуская, чтобы, жадно облизнувшись, вновь вернуть в себя. Тэён в беспамятстве подаётся навстречу, ноги дрожат, он смущён, он хочет извиниться, но не похоже, чтобы Тэн ждал извинений — даже не думая отстраняться, он принимает его толчки, расслабив узкое горло и блаженно прикрыв глаза. Это похоже на рай, в котором Тэён — безбилетник. Украденная ночь, запретные удовольствия и (невозможность) нежелание останавливаться. Как же хочется взять его за затылок и толкаться, пока не выльет в него всё своё напряжение, что копилось так долго... А потом наблюдать, как оно будет стекать по аккуратным малиновым губам и решительному подбородку. Подтереть его своим пальцем и дать облизать. Так хочется... Но ещё больше хочется научить Тэна доверять. Без лжи. Без обещаний. По-настоящему. — П-пожалуйста, остановись... Нам надо остановиться. — Сказать это трудно, а сделать ещё труднее — тело никак не желает на волю, а сам Тэн никак не желает отпускать его, и Тэёну приходится почти силой освобождаться от умелого плена сладких губ. Собрав в кулак остатки воли, он берёт Тэна за предплечья и тянет на себя, заставляя подняться. — Почему... Тебе не понравилось? — Тэн дышит на него своим жаром, и Тэён решает, что лучший ответ — тот, что не требует слов: проводит языком по дрожащим губам, собирая с них всё накопленное, и закрепляет поцелуй влажным причмокиванием. — Это невероятно... Ты невероятен. Но я хочу, чтобы нам обоим было... — Раздевайся. — Таец цепляется за пижамную футболку и стягивает её. Зацепившись за подбородок, она долго не желает покидать Тэёна, но вот с ней покончено. Тапки и приспущенные шорты с застрявшими в них трусами остаются на полу. И Тэён уже не чувствует себя так уверенно — вместе с одеждой его покинула некая доля решительности. Лишившись своей эфемерной брони, он отчётливо понимает: пал последний рубеж, назад пути нет. А когда рядом с его шмотками приземляются и остатки тэновых, волнение достигает восхитительных высот. — Ну вот, теперь мы оба голые. Это первый шаг к тому, чтобы нам обоим было хорошо. — А второй какой? — Займёмся друг другом. Тэн подбирается вплотную, и сейчас разница в росте наиболее ощутима, как и разница в цвете кожи — тэёнова бронзота, подаренная солнцем его рукам, лицу и шее, меркнет на фоне бронзоты тэновой, подаренной ему с рождения — самой природой он оцелован ею везде, даже в тех местах, куда солнце и взгляд чужака добираются не часто. Он жмётся к Тэёну грудью, а ладонь свою протискивает между их животами и кладёт на стынущее возбуждение. Тэён в момент всё понимает — подхватывает его жест, отзеркаливая. Подхватывает и его темп — внезапно мягкий и неспешный. Тэн был прав — нет ничего сложного в том, чтобы ласкать чужой член. И в то же время — сложно всё, особенно когда твой собственный в данный момент ласкается чужими руками. После мгновений, отданных на то, чтобы изучить друг друга, привыкнуть и расслабиться, Тэн идёт дальше — захватывает пальцами мошонку, осторожно сжимая отяжелевшие яйца и вырывая из груди Тэёна тихий несдержанный стон. Отойдя от новизны ощущений, Тэён, осмелев окончательно, и этот его жест копирует. И так они продолжают вторить один другому в едином порыве, ни слова не говоря, но глаз не сводя друг с друга, пока остатки выдержки не растворяются в мускусном аромате горячих тел и нестройной симфонии вздохов. — Как думаешь, у нас получится кончить вместе... — Сквозь зубы выдавливает Тэн и кончает. Тэён его не слышит — содрогаясь всем телом, он пачкает свой живот и чужой. Его ресницы плотно сомкнуты, а губы искушены до припухлостей — на них застыла блаженная улыбка мученика. Он открывает глаза, лишь когда последняя судорога покидает его тело, а последняя горячая капля оседает на умелых пальцах. — Теперь я знаю... — шепчет Тэн и обмякает. Тэён едва успевает его подхватить — и плевать, что оба они сейчас липкие и потные. — Какое у тебя лицо, когда ты... — Какое? Вместо ответа Тэн хитро улыбается и отводит глаза. — Не скажу. Никому не скажу. Оставлю это знание для себя. — Оставляй. — Тэён не против, если Тэн станет единственным обладателем этого знания — чтоб никто другой больше не видел его лица, когда он кончает. Тэён готов выписать Тэну эксклюзивные права. Было хорошо, да. Он ни о чём не жалеет. Но не в этом суть. Просто никому никогда дела не было до его лица... Да кто вообще о таком думает? — Скажи, что ты в нём нашёл? — В нём — значит "во мне". Он уверен — Тэн поймёт. — То, чего не находил в других. Это может значить что угодно, но Тэн и не думает объясняться. Разрывает объятья, берёт новоприобретённого любовника за руку и ведёт обратно к столу. Заскакивает на холодную деревяшку, ни капли не стесняясь своей наготы, разводит ноги, и Тэён тут же устраивается между. Чувствовать себя заключённым в объятия чужих ног ничуть не хуже, чем самому обнимать другого ногами. Неспешно и не таясь, Тэён покрывает острые плечи влажными отпечатками своих губ, и шею, и мочки ушей... И с радостью осознаёт, что от него не бегут, его не гонят, и никто никуда не торопится. Можно хоть ночь напролёт неторопливо целоваться, тем более что ночь обещает быть долгой — гроза и не думает отступать, а загруженная кедами стиралка по-прежнему спит мёртвым сном. А завтра... Не важно, что будет завтра. Сегодня ему хочется, чтобы завтра никогда не настало. — О чём задумался? Вот уже которую минуту (времени счёт потерян, и минуты-мгновенья — лишь абстракция, за которой нет цифр) они ничего не делают — просто обнимаются. — Не знаю. Наверное о том, что я никогда ничего подобного не испытывал. — Подобного? — Тэну важны детали. Ему важно, чтобы с ним говорили. — Когда можно просто обниматься и ничего не делать. И ни о чём не думать. И даже на часы не смотреть, потому что часов нет... А ещё — говорить обо всём, не чувствуя стыда. Больше не чувствуя. Стыд, что следовал с ним по пятам по жизни, к началу смены нагнал окончательно и сделался постоянным спутником, а к началу этой ночи рассвирепел настолько, что чуть было не сожрал живьём — он исчез. Сгинул, так и не заполучив свою добычу. Тэён больше не чувствует стыда. И он понятия не имеет, насколько это безопасно. — Я тоже. — Выскользнув из объятий, Тэн откидывается на стол, оставив согнутые в коленях ноги свешиваться с края. Тэёну страшно за него — стол жёсткий и холодный, а Тэн распластался по нему голой спиной, острыми позвонками, и даже не морщится... — Никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не чувствовал себя так безопасно. Тэён не знает, куда себя деть — перед ним тело, обнажённое и доступное. Тэн полностью открыт. Повинуясь собственным инстинктам, Тэён склоняется над ним и проводит носом по ложбинке меж рёбер. Тэнова грудь вздымается в прерывистом вздохе и вновь опускается. Какой же он хрупкий... — Тэн, можно тебя спросить кое о чём? — О чём это? Сколько у меня было любовников или... — Почему ты плакал, когда мы убегали с поляны? Ну, помнишь... Когда Призрак расправился с похитителями Марка и Джемина? — Он частенько об этом вспоминает, но до сих пор так и не решился спросить напрямую. А сейчас вот спрашивает и снова не чувствует стыда. — Ты помнишь? — Цедит Тэн сквозь грустную улыбку. — Думаешь, я мог такое забыть? — Я надеялся, что ты забыл. Больше скажу — я даже надеялся, что ты не заметил. Но ты конечно же заметил. Почему так долго молчал? Хотя — не важно. Мне было страшно — только и всего. Страх — это слабость. А я не люблю, когда кто-то становится свидетелем моих слабостей, ты же знаешь... Для меня это смерти подобно. — Но чего ты боялся? Ведь к тому моменту опасность уже миновала, мы были на полпути в лагерь... — Это не ситуативно. — Тэн раскидывает руки по столу, обращая своё тело в восковое распятье — под жалкими отблесками, долетающими от окон, его кожа мягко светится, холодная и матовая на вид, горячая и влажная на вкус. — Это не так — увидел и испугался. Страх живёт внутри, он всегда с тобой. Когда тот мужик навалился на меня сверху, когда я почувствовал, как сухие иголки впиваются мне в щёки, а в рот и нос забивается земля, и не мог пошевелиться под этой жирной вонючей тушей, когда он схватил меня за голову — я уже не чувствовал себя живым. Не имея возможности сопротивляться, человек превращается в игрушку в чужих руках. Даже если всё его сознание вопит об обратном: когда тело бессильно — ты бессилен. Тебя нет... Тогда ты подоспел, завязалась борьба, погоня, суматоха, адреналин, непонимание происходящего... Страх нахлынул позже — и я не смог его скрыть, хотя и желал... Поверь, что бы ты о себе ни думал, как бы ни был уверен в людях и в своём знании мира — твоя вера ничего не стоит, если она не подвергалась испытанием бессилием. А если хоть раз окажешься в шкуре загнанного зверька, уже не будешь прежним. От твоей веры ничего не останется — больше не сможешь доверять ни себе, ни миру. — Тэн... — Тэён в растерянности. Если бы таец не хотел об этом говорить, он бы и не начинал. Уж что-что, а пресекать скользкие разговоры он умеет (как и провоцировать их). С другой стороны — не получается ли, что Тэён своим любопытством его пытает? Словно ответом на его размышления до него доносится ещё один прерывистый вздох — на этот раз какой-то совсем глубинный. — Не надо о плохом. — Почему же? — Тэн выдавливает из себя с вызовом. Судя по надорванным ноткам и лёгкому вибрато в голосе, вопрос этот даётся ему нелегко. — Боишься неудобной правды? Боишься понять, что не того мальчика выбрал? А раньше не боялся... Тэн неспешно поднимает правую ногу и закидывает её на чужое плечо. Тэён невольно скользит по тонкому бедру — взглядом, пальцами... Он находит её сразу — её невозможно не найти, она даже в темноте хорошо видна. Он помнит её — небольшую круглую рытвинку на внутренней стороне бедра. — Расскажи. — Тэён теперь уверен. Пусть Тэн поделится с ним болью — это нужно им обоим. — Что это? — Ожог от сигареты. Не бог весть что. Я имею в виду, когда о тебя тушат сигарету, это не очень-то и больно. Терпимо. Шрам можно убрать лазером, но я не убираю... Это напоминание. Это символ. — Сбросив ногу с тэёнова плеча, Тэн оба колена подбирает под себя, а сам сворачивается на столе эмбриончиком и похлопывает ладонью подле. Тэён мигом откликается на его зов, заползает на стол, обнимает со спины и прижимается всем телом. Пусть Тэн знает, что его слушают. — Мне семнадцать, разгар сезона, работа кипит, я тусуюсь в лучших клубах на берегу, и у меня ни одного пустого вечера. Это значит, что за сезон я зарабатываю столько, чтобы вся семья оставшуюся часть года могла спокойно жить, а я мог спокойно тренироваться, не отвлекаясь на подработки. В очередной вечер меня цепляет парень — молодой, лет двадцать с лишним, американец, белый, айфон последней модели, шмотки фирменные, сам красавчик. Я к тому моменту уже сделал свою дневную норму, разводя пьяных старпёров у бара на дорогие коктейли — бармены отстёгивают с таких залётных хороший процент. И я решил, что поеду с ним без денег — когда на карточке и так не пусто, не грех развлечься с симпатяжкой и получить удовольствие. Он сказал, что снимает виллу, и там нам никто не помешает. Мы сели в его арендованный автомобиль и поехали вдоль побережья. Вилла оказалась расположена вовсе не на берегу, а в глубине острова — недвижимость там дешевле, а публика проще, плюс там любят останавливаться те, кто сторонится чужих глаз. Вилла была за двухметровым забором — с улицы саму территорию и дом толком не разглядеть. Когда мы заехали внутрь, и автоматические ворота за нами захлопнулись, я понял, что вилла вовсе не пустовала. Там было полно народу — парни и девушки, иностранцы и местные. Вечеринка в разгаре. Мой спутник провёл меня через толпу прямо в свою комнату. Всё было супер, от денег я, как и планировал, отказался. Он вышел куда-то, сказав, что скоро вернётся. Он вернулся не один, а с друзьями... Когда я понял, что не смогу удрать, то начал орать — это не помогло, в шуме многолюдной вечеринки чужие вопли из дальней комнаты вряд ли кого-то заинтересовали, к тому же меня быстро заткнули. Просто накачали. Ну, знаешь, как это бывает — один держит руки, другой зажимает нос, а третий закидывает таблетки в горло и сверху заливает пойлом. Сперва пытаешься откашляться, но кислород заканчивается, и инстинктивно начинаешь глотать, чтоб не задохнуться... Проснулся я всё там же. Солнце вовсю светило — я провалялся без сознания часов двенадцать. Было тихо — вечеринка давно закончилась, а с улицы не доносилось ни единого звука: вилла находилась в очень уединённом местечке. Голова кружилась, тошнило, всё тело ломило. Я думал, как же доберусь до дома в таком состоянии... Но обнаружил и окно, и дверь запертыми. Голос Тэна затихает, и прачечная вновь погружается в грозовую тишину. Тэён боится встревать, боится неуместным словом ранить, и при этом не хочет молчать: молчание — признак равнодушия, разве не так? Что же ему делать? В раздумьях он блуждает и теряется, а находит себя смаргивающим с ресниц горячую влагу. В носу неуютно щекочет, дыхание порядком сбито. Он сам себе удивлён... Не думал он, что в свои двадцать пять всё ещё умеет плакать. Усмирив дыхание, Тэён ещё теснее прижимает к себе податливое тело — между ними нет и миллиметра пустоты, только дрожь, тянущаяся от чужой горячей кожи к его собственной. Он проводит пальцем по лицу тайца, по вздёрнутому носу, впалой щеке, резкой челюсти — лицо это совсем мокрое. — Всё позади, — шепчет он, прекрасно осознавая, какую глупость сморозил. Ничего не позади. — С тобой больше такого не случится, я не допущу. — Тэён не обещает — просто знает, что не допустит этого, и всё. И зацелует его рытвинку, стерев боль, а потом уговорит удалить её лазером — стереть напоминание. Возможно, вслед за напоминанием уйдёт и память... — Я провёл там, кажется, неделю — я считал дни, но где-то на пятом сбился, а вскоре всё закончилось. Я просто жил на этой вилле, постоянно накаченный, я помню это время урывками. Дня с третьего меня даже перестали запирать — наверное, моё тело так ослабло, что больше не было способно сопротивляться, а может, ослабла моя воля. На эту виллу вечно кто-то приезжал — иностранцы разных возрастов, в основном американцы. Иногда туда привозили девушек, обычно для вечеринок, но утром они уходили. А я находился там постоянно. Любой, кто приезжал, мог взять меня. Я не знаю, сколько их было... Я рад, что был всё это время не в себе — возможно, наркотики и алкоголь спасли меня от безумия. Из всех, кто приезжал, я запомнил только того, с сигаретой... Когда он закончил, он запретил мне сводить ноги, сам сел напротив и пялился, пялился. А прежде чем уйти, выкурил сигарету. — Тэн шумно сглатывает — как-то скомканно, словно сожалея, что скопившаяся во рту тугим комком горечь заставила его прерваться. Залпом — оно ведь легче... — В один прекрасный день, когда я уже даже не надеялся, что уйду оттуда хоть когда-нибудь, меня просто посадили в ту же машину, отвезли за пару кварталов и высадили. Не помню, как домой попал — наугад, пешком. Остров большой, но я шёл закоулками, чтобы не встретить знакомых. А потом караулил у дома, ждал, когда родители и сёстры уйдут, чтоб проскочить незамеченным и привести себя в порядок до их возвращения — бабуля тогда уже была почти слепая, она не заметила подвоха. Родным я соврал, что уезжал по делам, а мобильник потерял — кстати, я его действительно потерял... Как основного поставщика денег в семейный бюджет меня никто и не допрашивал. — Тэн... — Шепчет Тэён, когда вновь воцарившаяся тишина становится до неудобного болезненной. — Ну. Спроси теперь о главном. Спроси, как я подстроил всё это — нашу встречу, эту ночь — чтобы зацепиться к тебе на буксир и использовать как возможность остаться в Корее. Можешь не спрашивать — я сам отвечу: я любыми путями должен остаться здесь, потому что там, откуда я родом, просто нет такой работы, как наша — с неугомонными детьми, чокнутым Яном, четырёхразовым питанием и прачечной, в которой можно потрахаться... Без денег. И без долбанных сигарет. Спроси, не стыдно ли мне использовать тебя... Почему не спрашиваешь? Почему... Почему ты смеёшься? — Не спрашиваю, потому что знаю: ты слишком умён, чтобы цепляться за парня из чёрного списка. Ты же знаешь — у меня ни денег, ни связей... — Тэён душит неуёмный смешок в изгибе чужой шеи. Он вдруг так просто говорит о ней — о своей никчёмности. Говоря о ней открыто, не стесняясь самого себя, он освобождается от груза, что тяготил его все последние месяцы. — Легко нашёл бы другого, если б захотел — для этого ты тоже достаточно умён. А вот на что твоих способностей точно не хватит, так это на то, чтобы подстроить грозу, змей и короткое замыкание. — Тогда что это, по-твоему, если не трезвый расчёт? — Выдаёт Тэн нетерпеливо. — План судьбы? Слепой случай? — Просто жизнь. — Не сумев скрыть зевок, Тэён поудобней подбирает под себя ногу — бедренные косточки неуютно трутся о деревянный стол, но он не покинул бы это ложе, даже если б ему заплатили. — Хорошо, что ты это понимаешь. Потому что мне от тебя ничего не надо. Клянусь. Эта ночь — она и так слишком много для меня значит... — Спи. — Тэён зарывается носом в короткий ёжик на упрямом затылке и с шумом вдыхает. Эфемерная невесомость не отпускает — давненько ему так свободно не дышалось и легко не думалось. — Отдохни. Завтра будет новый день — и сам увидишь, я никуда не денусь. — Потому что мы здесь все на одной подводной лодке? Или потому что ещё надеешься найти применение чоновым презикам? — Извернувшись угрём, Тэн поворачивается к нему лицом, не нарушив целостности замка, созданного тэёновыми ладонями. — Только имей в виду: отныне я снимаю с себя полномочия рулевого и передаю штурвал тебе. Ты же помнишь — я не люблю доминировать. Ненавижу грубость. И обожаю мягкую силу. Тэн засыпает мгновенно — только что он бурчал что-то про мягкую силу, а вот уже сумбур непрожёванных фраз сменился размеренным посапыванием, тогда как Тэёна ещё долго не отпускают смешливые судороги. Тэн, что привык спать с включенным светом, сложив руки на груди, как боксёр в боевой стойке, ныне ютится возле него, почти под ним, рядом с ним — да как угодно. Он полностью расслаблен, обнажён и беззаботен. Это так не в его духе... Тэёну очень хочется, чтобы так отныне было всегда. Чтобы тэнов дух изменился. Чтобы страхи со временем рассеялись, расчистив путь чему-то новому и светлому в его жизни. В их жизнях. Он этого достоин. Они оба. А весь мир... Пусть подождёт до завтра. До этого чёртового завтра, которое непременно наступит, обратив эту невероятную ночь в воспоминание. Завтра наступает россыпью солнечных зайчиков через влажное стекло. Тэён просыпается первым и, едва продрав глаза и вспомнив, где он и как здесь очутился, в ужасе вскакивает, чтобы тут же чуть не рухнуть — от сна на неудобнейшей поверхности болит всё тело, ноги затекли, на бёдрах зреют синяки, а ресницы так и норовят заново слипнуться. Тэн всё ещё дрыхнет, так же беззаботно — очень жаль его будить и даже как-то боязно. Натянув на себя пижамноё шмотьё и прикинув, как, должно быть, странно он сейчас, в свете нового дня, будет выглядеть, Тэён отпирает дверь, чтобы на глазок определить, как сильно они проспали. Не хватились ли их уже, не отправили ли на их поиски отряды? За дверью тихо и светло. От земли веет влагой, но небеса потихоньку высыхают — сквозь разбросанные по небосклону разрозненные облака низкое утреннее солнце заливает землю желтоватым теплом... Это была мощная гроза — судя по разливистым лужам повсюду, просыхать территория будет долго. Тэён забегает за прачечную, перескакивает через приютившийся в траве мёртвый провод и снимает своё одеяло — за ночь оно вымокло в дожде, за утро почти просохло под ветром, окончательно избавившись от приторно-химозного аромата лаванды, и теперь снова воняет не лучше собачьей подстилки. Обогнув дом, он уже готовится вернуться к Тэну, как вдруг нос к носу едва не сталкивается с Джонни Со. Вовремя успев шмыгнуть обратно за угол и умудрившись при этом не поскользнуться в своих тапках и не раскроить голову о покрошенную плитку обходной дорожки, Тэён наблюдает, как ни о чём не подозревающий Джонни проходит рядом с окнами незапертой прачечной — спешит в радиорубку, сегодня его очередь дежурить... Если бы он хотя бы одним глазком заглянул в потёртые окошки, то увидел бы там голого Тэна. На столе. Сладко спящим в самой развратной позе. Но Джонни не любопытен от природы. Поглядывая на наручные часы, он прибавляет шагу, пока не скрывается из виду. Тэён расслабленно выдыхает — значит, время к семи. Значит, если он сейчас же растолкает Тэна, они успеют добраться до своих домов одновременно со всеобщим подъёмом. Он нащупывает на груди шнурок с ключом — минувшей ночью тот составлял всё его одеяние, прошмыгивает внутрь, а Тэн уже ждёт его. Полностью одетый. — Я уж думал, как и положено одноразовому любовнику, утром ты ушёл не попрощавшись. Зачем вернулся? — Тэн шутит — выдаёт себя улыбкой. Но Тэёну не смешно. — И тебе доброго утра. — И всё же он заставляет себя улыбнуться в ответ. Он так рад видеть Тэна бодрым, даже каким-то светящимся. Ещё недавно он мечтал, чтобы эта ночь не заканчивалась, а теперь он рад, что она позади. Ведь ночь — это не вся жизнь, а лишь её частичка. Первая драгоценная частичка его новой жизни. — Если поторопимся, успеем вернуться к отрядам до того, как Джонни зарядит свою речёвку. — Было бы неплохо! А то, если не успеем помыться, на линейке все поймут, что у нас был секс. — О чём ты... — Тэён задирает руку и нюхает собственную подмышку. — Думаешь, от нас воняет? Я не чувствую... — Дурачок. Разве секс воняет? Ну, помчали! Тэн хватает его за руку, другой рукой Тэён придерживает брошенное на плечо сырое одеяло. Они бегут, незамеченные, и расстаются лишь возле пятого домика. Самое время сказать что-нибудь на прощанье, но как на зло на ум не приходит ничего дельного. — Тэн. — Что? — Тэн снова улыбается, будто чувствуя замешательство старшего. — Увидимся за завтраком? — Конечно. Только помыться не забудь! Тэён кивает на прощанье и, поудобней устроив проклятое одеяло на измученном плече, уже спешит к своему домику. Но из-за внезапной догадки останавливается, не пройдя и десятка шагов. — Вот чёрт! — Свободной рукой он бьёт себя по бёдрам — чувство чего-то забытого, потерянного именно так и проявляется. — Что ещё? — Тэн нагоняет его, беспокойно заглядывая в глаза. Прямые брови под липкой чёлкой на лице Тэёна съехались, собрав кожу над переносицей двумя изломанными штришками. — Кеды забыл. В стиралке. Блииин... — Какие кеды? — Белые... Мои единственные белые кеды! — Так, верни-ка брови по местам — ранние морщины тебе ни к чему. И успокойся — не случилось ничего страшного. — Тэн легонько проводит пальцем по чужому запястью, успокаивающе поглаживает пульсирующую венку и нехотя отнимает руку. — А про кеды свои забудь. Считай их жертвенным подношением минувшей ночи — белые кеды в обмен на девственность. И не смей о них жалеть!