Смертельная тишина

Утро бывает либо добрым, либо не очень. В моей жизни второе утро присутствовало гораздо чаще первого, как впрочем и у всех остальных. Сложно радоваться, когда тебя ждет день, наполненный вещами, из-за которых ты хочешь выбросить все нужное или ненужное в окно. Я тщетно пытаюсь выудить из своей памяти что-то, что помогло мне бы вспомнить события вчерашней вечеринки, но единственное, что я помню — аромат яблока. Открываю окно, чтобы заблокировать любой способ возникновения запаха, наслаждаясь утренним безмолвием. Все-таки есть одна вещь, делающая утро прекрасным. Это воздух, не наполненный солнечным светом или ночным холодом. Просто воздух, чистый и плотный, ещё не жаркий и не достаточно холодный. — Лина, детка?—в дверь протиснулась бабушка. Я повернулась на отклик своего имени, улыбаясь. Моя бабушка представляла собой миловидную женщину с кроткой улыбкой, морщинками над глазами, живым выражением глаз, где выражалась любовь ко всему миру. —Доброе утро,— киваю, с этим стараясь вспомнить как я попала домой. Мое непонимание и явный вопрос выразились на моем лице, что бабуля сразу нашлась с ответом: —Вряд ли я отпущу тебя на подобные мероприятия ещё раз, Линочка. Слава богу, мама не знает. И покачала головой, словно стараясь напомнить мне о существующих для всех порядочных девушек правилах. —Что...что случилось?—я страшно боюсь получить ответ на этот вопрос. Потому что воспоминания туманными отрывками стали перепадать в мое бедное сознание, изнуренное и уставшее. Но надежда — якорь среди бушующего океана. Может, он смог оставить меня там, а Игорь привез обратно? Или этот вовсе была игра моего больного разума? Или... —Как хорошо, что Ванечка привез тебя обратно!—с облегчением говорит бабушка, уже подозревая, что со мной могло случиться, окажись я посреди ночи в этом дурацком клубе в бессознательном состоянии.—А ты, кстати говоря, не рассказывала, что он вернулся в город...Такой порядочный, красивый, интеллигентный. Вон, как вытянулся хорошо. У меня пропал дар речи. Бабушка вопросительно смотрит на меня, стараясь угадать мою думу, а я словно увидела призрака. В буквальном смысле. Мой мозг стал лихорадочно подкидывать мне возможные вариации прошлого: вот Ваня несёт меня неподвижную к нашей квартире, смотрит на меня, смеётся. А может где-то в моих волосах уже лежит комок жвачки. — Надеюсь, ты уже выперла... Мы заходим в нашу крохотную кухонную столовую, заполненную максимально нужными вещами, где нет места простору, а в воздухе витает благопорядочность и правильность происходящего. Мы заходим, и мне хватает лишь доли секунды, чтобы узнать знакомую спину и курчавые темно-каштановые волосы, ниспадающие вниз. —Выперла кого?—он поворачивается ко мне с улыбкой, расправляя руки, словно в ожидании, что я брошусь в его крепкие объятия нашей великой дружбы. Ему тоже хватает доли секунды, чтобы понять, что я вовсе не рада и не готова пуститься наутёк, взявшись за ручки. Но мне даже кажется, что он был готов к этому, и был осведомлён об подобном расположении дел ещё задолго до вчерашнего вечера. Словно это само собой разумеющееся. —Каролина,—жестко зовёт бабушка, одергивая меня. Она, наверное, хочет сказать, что я не права, что не имею права так резко вести себя или что вообще должна быть безумно рада. Я все время что-то должна. Знаю. — Прости, бабушка,— цежу сквозь зубы я, нервно присаживаясь на своё обычное место рядом с окном, чтобы наблюдать обычные будни людей и города. Снежная пурга, легко захватывающая дух, вела миллионы и миллиарды снежинок, укутывая смазанный пейзаж многоэтажек и центрального корпуса здания университета в один большой снежный комок. — Люблю снегопад,— в тишину кухонной столовой прорывается дружеский голос. —Знаю,—почему-то вырывается у меня абсолютно непроизвольно. Я замечаю это только тогда, когда все вокруг становится реальностью, и я уже не за своим привычным занятием разглядыванием оконного пейзажа. Быстро смущаюсь и оглядываю комнату, неожиданно находя, что бабушки нет рядом. Молчание столь невыносимо, сколь прозрачное отражение моей худобы на зеркальной поверхности кухонной полочки. От отражения я еще могу отвернуться, но от жуткой тишины вряд ли. — Ты стала молчаливей, — говорит правду Ваня, встречаясь со мной взглядом. —Ты — наблюдательнее,—тоже правду. Иванов никогда не отличался особенной внимательностью к подмечанию каких-то деталей. Хоть и тишина была абсолютна прозрачна к каждому из нас, она была необычна. —Зачем ты вернулся? Он пожимает плечами, словно на самом деле сам не знает точного ответа: — Был бы рад не возвращаться. Не ответ. Я тусклым взглядом оглянула свой «питательный» завтрак, состоящий из очередной порции какой-то каши и ломтика хлеба. Помешав ложкой месиво, я поморщилась и вздрогнула. Аппетит, редко посещающий меня, полетел в бездну. Эта диета скоро сведёт с ума. А как иначе? — Ну да,— с сарказмом протянул он, ехидно ухмыляясь,— Это тебе не крашеная водка твоих дружков. Колючие воспоминания, словно самое стыдное в моей жизни, дали волю о себе знать. Смущение разлилось по щекам, и в сотый раз посмотрев на снежное облачко неба за окном, я хотела расплакаться. —Вали отсюда, Иванов,— резким тоном выдаю я своё настроение, поднимаясь. Я сейчас заплачу. Эмоции, сильные и нахлынувшие, словно взяли в тиски. Почему он такой? Почему он был в этом же клубе? Почему привёз меня домой? Почему остался? Почему за свое дурацкое долгое отсутствие даже не писал? Почему забыл? Почему? — Лина, подожди... Я не жду, не ждала и не буду больше ждать. Дружба — это больно, холодно и безнадежно. Какая-то часть тебя отмирает с тем, кого ты потерял, ведь дружба — это и есть та самая горькая любовь. Лучше уж не к кому не привязываться, пожалуйста, не рискуйте. Потому что отверженность создаёт океан беспощадных чувств. Дверь, лестница, пролёт. Несусь по своему знакомому коридору, залетая в свою комнату, подлетая к массивному шкафу. Одевая первую попавшуюся одежду, я той же стрелой несусь к входной двери, попутно одевая чёрные ботинки и пальто. —Линочка, ты куда?—кричит бабушка, растерянно смотря на меня. Я нахожусь: —В больницу, на приём! Я во сне, очень страшном, невозможно реалистичном сне. Слезы, ждущие времени безнадеги, потоком льются из моих уставших глаз. Хочется спрятаться. Исчезнуть. Сбежать. Холодный воздух разрезает мои легкие своими зубцами снега. Я выбегаю на улицу и начинаю осознавать всю задницу ситуации. Осознание же в моем случае хуже любой правды.