Смертельная тишина

Когда-нибудь ты узнаешь на вкус звёзды, увидишь луну и твоя тень заменит солнце. Когда-нибудь — сладкое слово, но таящее в себе не только тягучий мед, но и баллоны дёгтя. Потому что ожидание и реальность имеют исключительную особенность не совпадать. Я стараюсь поспешить за мыслями и аккуратно вывожу буквы, красиво сочетая каллиграфию в толстые прямые линии старого бабушкиного блокнота, перевязанного алой лентой. Около пятидесяти страниц: из них пять уже исписано. За последний час я все перелистывала страницы, проводя подушечками пальцев по бумаге, в тайне гордясь собой за многочисленный труд. Пять страниц чувств, настоящих и важных, были первым достижением в моей творческой карьере. Я не сразу поняла, как перешла из философских размышлений в индивидуальные мысли, слагая реальные события с эмоциями: День кажется долгим, и спустя пару часов усталость и бодрость не покидают меня. Мне ужасно хочется заняться делом, но дел нет. Есть только мысли, пергамент и перьевая ручка, которую я уговорила купить на ярмарке прошлым месяцем. Тем летом, летом после седьмого класса, я решила заняться писательством. Вокруг меня были стопками и пирамидами разбросаны книги, где маркерами различных цветов подчеркнуты цитаты. Мягкий свет лампы падал на стол, немного ослепляя, но позволяя создавать особенное настроение, что обычно я называла вдохновением. Вереница ласточек устремлялась в бескрайнее небо, но некоторые из них отставали от стаи. Морёный летний воздух воодушевлял и напоминал мне бесконечность момента. То лето было прекрасно. Все дни напролёт можно было проводить в деревне, поочерёдно встречаясь с некоторыми моими друзьями. Катя и Алина обычно заходили за мной вечером, и мы вместе отправлялись к реке или во двор. Мальчишки, с которыми я имела особенность всегда находить общий язык, уехали в горы со своей горной командой. Горы я не любила; в них всегда не было возможности отдохнуть, потому что приходиться делать только три вещи — взбираться, переводить дух и вытирать выступающий пот. Очарование солнечного дня быстро показалось мне наиболее мрачным. Тучи, неожиданно ослепительные и светлые, выглядели свинцовыми, в то время как солнечная струя нежного света, окружающего этот день, сменилась неприятным ветерком. Морщинка пролегла через бровь. Я одна. Мама с бабушкой отправились в гости в соседнюю деревню. Катя подсунула утром записку в ящик, что заболела, а Алина хоть и пообещала, что закончит сбор клубники и придёт, но время уже было послеполуденное, поэтому мне оставалось лишь одно — насладиться им в одиночестве. Раньше я ненавидела одиночество. С этом мы всегда были похожи с Ваней, так как оба имели пагубную тягу к приключениям. Со временем, взрослением и переменами пришла любовь к самокопанию и тихому шуму в доме. Блокнот, карандаш и плед показались мне идеальным выбором для небольшой прогулки. Если мне бывало скучно, я выбиралась либо в поле, либо к одиноким качелям на дальнем кольце. Ещё одной моей привычкой с детства был поиск любимых, «своих» мест, где я бы могла побыть наедине с собой. В этом была своя изюминка. Путь пролегал через луга и дворы, но был награждён. Встретить закат здесь будет хорошим решением, чтобы скрасить до невозможности скучный день. Солнце сегодня настолько яркое, что окрасит небеса в разную палитру оранжевых, желтых и красных оттенков. Если бы я была художницей! Но у меня были другие таланты. Возможно, после этого я смогу запомнить свои изучения и сразу же перенести на бумагу. Возможно. У меня плохи дела с сочетанием цветов. Однако, нарастающая радость быстро сменяется новым чувством волнения и удивления. —О мой бог, что ты здесь делаешь?—я, наверное, кричу слишком громко. Мой старый новый друг с дождевого мезонина расплывается в озаряющей день улыбке, покачиваясь в одиночестве с каким-то томиком в руках. Присмотревшись, я осознала, что это был не просто какой-то томик, а тот самый сборник поэзии, который я одолжила ему в нашу последнюю встречу. Этот факт почему-то меня умилил, и следуя своему сентиментальному чувству, я с благодарностью взглянула на него. —Хороши стихи Байрона, ага?—он подмигнул, приглашая на свободную часть качели. —Хороши, но не настолько чувственны и гармоничны как Цветаева или Маяковский!—я присаживаюсь рядом. —Фарс и нагнетание,—возразил Ваня Иванов, перебирая книжку двумя руками.—Мне больше по вкусу художественные книги, они внушают больший оптимизм к прочтению. Я снова покачала головой, совершенно забывая про скуку, окружавшую весь этот солнечный день: —Тогда ты говорил, что ненавидишь читать. Тогда — невыносимо давно. В последний раз мы виделись весной, пару недель назад. Он приехал вместе со своей семьей проверить строящийся дом. Раньше Ваня учился в совершенно другой школе. И виделись мы обычно либо на каникулах, либо очень редко по выходным. Думая об этом сейчас, трудно не признаться, что так было гораздо проще, лучше и дружба была не нагнетающей. Мы практически никогда не ссорились, а если и ссорились, то очень быстро мирились, не в силах долго злиться друг на друга. Но в то время я имела оппозиционную точку зрения: очень хотелось видеть друга чаще. Может быть, если бы я настояла и судьбоносная драка в его старой школе не случилась бы, он бы остался в прежней школе? Мы бы дружили, возможно, даже сейчас. Потому что поверьте, пока вы имеете лучших друзей на стороне, далеко и не видитесь с ними каждый божий день, у вас нет причин на ссоры или иные разногласия, потому что единственное, чем вы можете быть поглощены во время ваших редких встреч — друг другом. —Тогда ты сказала, что терпеть не можешь желтый, а я сказал, что это мой любимый цвет,— слева толкнул меня локтем друг, указывая на желтый сарафан. Я раскраснелась. —Видишь, мы стараемся сделать друг другу приятное. Мы же не лицемерим? —На самом деле, желтый вовсе не отвратителен. Просто бледно-желтый выглядит болезненным, а желтые розы означают разлуку. Однако он приносит что-то светлое и недосягаемое, а это чувство совершенно не отвратительное. Ваня согласно кивнул, по привычке поправляя ниспадающие волосы: —А книги вовсе не такие скучные, какие обычно читает мой брат. Наверное, самое приятное было для меня видеть его улыбку. Она была яркой и запоминающейся, сотканной из солнечных дней и счастливых мгновений. Невольно я рассмеялась так, как обычно смеются дети: чисто и искренне. Может, это все желтый сарафан? —Но подожди,—мой смех обрывается и я во все глаза смотрю на него,— Как ты узнал, что я буду здесь? Не говоря ни слова больше, он медленным движением протягивает мне маленькую загнутую карту местности. Моя карта, на которой отмечены голубой ручкой любимые места. Видимо, случайно забыла ее в книге. Я все время вкладываю в книги многие вещи: денежные купюры, красивые графические фантики от конфет, записки, зарисовки. —Но тут отмечено несколько мест,—все равно не верила я, понимая, что ухмылка на его лице рождает его знание о своей маленькой лжи. —Сегодня я помогал Алине с клубникой, и она случайно упомянула, что ты часто ходишь сюда, чтобы почитать,—Ваня пожимает плечами, как бы говоря, что в этом нет ничего страшного. Но мне было уже совершенно все равно, почему он вдруг оказался здесь или зачем. Внезапная радость, охватившая с ног до головы, испарилась, исчезая, как и закатное солнце. Меня волновало нечто большее — моя маленькая детская ревность, поднимающая свои штормовые волны. Я не умею делиться своим, когда обладаю этим. К тому же, та семиклассница Лина была самым ревнивым ( и эгоистичным) человеком, как она считала, на Земле. Конечно, в отличие от сейчас. Зачем он пришёл сюда? И почему я даже посмела заикнуться Алине о своем скрытом месте? Я не сказала ни слова больше, сжимая цепь качели. Потом, естественно, я стану работать больше с агрессией и перестану вовсе волноваться о таких вещах, просто потому, что надобность в них отпадёт сама с собой с уездом Вани. Но это все потом. Сейчас свою песню воспевают подростковые гормоны, все более вставляя в ванильные строчки ноты жестокости. —Ты злишься?—с неподдельным интересом задал вопрос он.—Если тебе это место дорого, то я могу уйти. —Все в порядке,—кивнула ему я, но мой тон словно говорил обратное. Порядок — это, когда в голове порядок. Но если порядка в голове нет, его нет и в жизни. —Но ты выглядишь расстроенной или... —Или? —Злой,—заканчивает он, смущенно поддёргивая плечом. Он, конечно, не хотел нашего разлада. Да и я тоже. Мне просто следовало понять одну важную вещь о дружбе: никто никому ничего не должен. Никогда. Как бы вы не хотели или желали, ваш друг всегда сможет найти ещё много друзей в своей жизни. Никто не сможет удержать его от величайших возможностей, которые преподносит ему жизнь. —Мы же не ссоримся, забыл?—я с детскостью во взгляде смотрю на него. Некоторое сомнение и естественный интерес все ещё горят в его медовых глазах, святящихся на солнце, но я быстрым движением беру его руку. Лирический ансамбль из солнца и счастья освещает золотистые луга, отблески домов и создаёт приятное покалывание ветерка. Раскачиваясь на качели жизни, свобода била ключом, унося с собой тревогу и забывая неприятности. Мы рассмеялись и делали это верно. Мы были детьми. В тот момент не было больших проблем, кроме как записной книжки, кудрявого мальчика и приключений. Каждый новый день — начало, стремление к восхваляющим лучам позабытой любви. Детская любовь: любовь к родителям, к бабушкам и дедушкам, к природе, к вещам, к друзьям —она искренна и вечна. Такая любовь навечно засевает зерно дежавю, которое ты обязательно испытаешь по пути к взрослой жизни. —Если бы ты могла бы это обещать...—через время с чувством вздохнул Ваня, с одиночеством рассматривая сплетённые руки. В замешательстве я нахмурилось, не совсем понимая, к чему клонит примирившийся со мной друг. Я с участием взглянула на него и спросила: —Что же, Ваня? —Чтобы мы никогда не ссорились,—просто отвечает он. Никогда — почти что-то невероятное. Никогда — сродни печати или клятвы. Того и другого сделать было весьма сложно. —Ничего не бывает вечно, милый,—я отворачиваюсь, опуская уголки губ вниз,—Все рано или поздно заканчивается, потому что... —Жизнь — это отрезок, а не луч...—продолжил мои слова он, качая головой.–Ты стала настолько поэтичной, что я заучил практически все то, что ты пишешь здесь. Он кивнул на вещь, лежавшую на коленях. Корешок записной книжки потрепался, а алая лента горела в догорающих лучах, красиво создавая огонь в моих руках. Пару раз, имея глубочайшее доверие к нему, я давала читать написанный пергамент, но только с одним единственным условием, чтобы он ни в коем случае не смеялся. Он, конечно, пообещал, но кривая полуулыбка все равно проскользнула на его лице. —Я просто не хочу, чтобы это все,— он обвёл свободной рукой пространство, указывая на наше время, наше счастье и нашу дружбу,—Когда-либо заканчивалось. Я согласно кивнула, буквально понимая значение его слов. Детство стало настолько хрупким понятием, что ты проживаешь каждый день, страшно перечеркивая красным цветом прошедшие дни. Глубокое сожаление, двойная кожа впились своими зубцами, не позволяя отвергнуть растущую привязанность нас к друг другу. —Но мы растём, мы меняемся. В этом же прелесть, чтобы воплотить мечты и найти себя. Ты же вечно не захочешь торчать в песочнице или в школе? —Ты упускаешь суть момента, Лина. Я не боюсь перемен, я боюсь потерять все, что так важно. Впервые за наше знакомство я услышала нотки отчаяния в его всегда твёрдом, уверенном, непоколебимом голосе. Мы опять меняемся местами. —И что же для тебя важно?—вопрос вырывается сам собой, но я вдруг ощущаю накатившее понимание. Мне не требуется дважды словесного объяснения. Ваня медлит, а затем выпаливает: —Ты. Ему трудно было это признать, и к сожалению, я разделяла это чувство от и до. Я говорю конкретно с сожалением, имея ввиду буквально смысл слов. Поскольку когда важный человек приходит в твою жизнь, ты уже не можешь отрицать важности его присутствия в каждой ее частичке. —В таком случае, я обещаю,—мой шёпот смешивается с тайной ветра и наступающих сумерек. Словно находясь в каком-то своём внутреннем мире, Ваня просыпается и задумчиво спрашивает: —Что ты обещаешь? —Обещаю, что мы будем ссориться сотни раз,—моя улыбка ярче закатного солнца и шире наступающей луны.—Но также обещаю, что после каждого раза мы будем мириться. Его взгляд — самый преданный и удивительный. Взгляд настоящего друга, вдруг осознавшего, что он не одинок. Обычно такой взгляд принадлежал мне, однако в тот раз, этот раз эта честь была удостоена мне. Мне нравится в деревни три вещи: вечный запах свежескошенной травы, закаты и обещания. Последнее затуманивает голову милыми образами лучшего друга, всегда готового на любые авантюры, разговоры, поступки. Лучший друг — Ваня Иванов. Возможно, и не навсегда. Вероятнее всего, что не на всегда. Но я очень постараюсь как можно дольше продлить это ощущение: детской любви и красочности. Обещаю ли я? Обещать здесь не в надобности. Наша дружба сложила о себе возможные клятвы, случайные отпечатки на душе, выжженные днями. Мы — целый мир общих воспоминаний, событий. Мы — планета, может, маленький Меркурий, где нам хорошо вместе, а может и масштабный Юпитер, правящий бал для двоих. Возможно, мы — новая планета, комбо эмоций и вытекающих ощущений. Мы нечто связанное с друг другом. Навсегда.