Бриллиантовые дороги

1

      Тео обернулся как раз в тот момент, когда Борис упал, вскинув ногу вверх как прима-балерина. Это могло бы быть смешно, забавно: Борис, его дерзкий взгляд, резкие повадки, смешной акцент, если бы не было так жутко от того, что собственный отец избивал его, как ненормальный. В груди у Тео всё стянулось в резком, судорожном спазме: этот спазм не был похож на то, что он испытывал, оказавшись в мире подлецов и негодяев после смерти матери. Просыпаясь от кошмаров и чувствуя, как червь подъедает его сердце, он готов был взвыть от безысходности, безвыходности положения, беспомощности перед жизнью и нежеланием умирать. Тео казалось, что если и есть Ад на земле, то вот он: накатил, окинул черными глазами и отобрал у него все, что было, но главное, что он забрал у него — это способность испытывать счастье. Позвякивая своими медными монетами, он обменял счастье на беспомощность, потерянность и неприкаянность в мире забавных, бестолково лыбящихся людей, содрал с его юности кожу и заставил его ходить перед всеми голышом, не имея возможности ни прикрыться, ни согреться. «Это состояние самое жуткое, самое горькое, самое несправедливое» — думал Тео. Но когда щуплое тело Бориса упало на пол, а отец замахнулся на него палкой, когда пьяные, дрожащие руки начали колотить его как собаку, Тео почувствовал, что бывают в мире вещи ещё страшнее.       Попчик часто дышал у него на руках, он был теплым, на улице наоборот прохладно, а отец Бориса лупцевал его так, что Тео почти физически, если не духовно, ощущал его боль. Самым сложным в этот момент было отвернуться, схватить собаку и убежать, потому что сердце разрывалось на две части: от страха быть избитым и покалеченным, и от желания вгрызаться в глотку этого пьяницы и защитить Бориса, как бы смешно его защита не выглядела.       Скрепя душой, Тео выбрал первое. Всю дорогу домой и всю последующую ночь он не мог заснуть от чувства вины.       Когда на следующий день он увидел его в школе, Борис сидел, серьезный и злой, его душа бунтовала, а синяк вокруг глаза стал почти сине-фиолетовым. В купе с его бледностью, его острыми скулами и чем-то бойким, даже монгольским во внешности, этот синяк смотрелся прямым оскорблением чести и достоинства не только Бориса, но и самого Тео. Борис злобно зыркнул на него черными, дикими глазами: в них было что-то совершенно не американское, но вся эта злоба и дикость рассыпалась в труху, стоило Тео осознать, насколько беспомощным на самом деле был этот взгляд. В том и состояла суть их дружбы, их до смешного самоотверженной, в чем-то больной, да и в общем-то отбитой дружбы: они скулили в жилетки друг другу как два щенка, которые уже могут видеть, бегать и даже тявкать, но все ещё нуждаются в материнском молоке. Тео чувствовал себя таким щенком абсолютно всегда, но Борис — он всем своим видом старался казаться круче, сильнее, лучше. Борис так самоотверженно создавал вид бравого рыцаря без страха и упрека (правда с пристрастием обкуриться и кого-нибудь обчистить), что иногда Тео почти верил ему. Его друг был из тех ребят, к которым и в нормальной-то ситуации подойти боишься. Но потом, он вспоминал, думал обо всех этих странных моментах, расплывчато возникающих в голове сквозь пелену дури и опьянения, видел выражение глаз Бориса, вспоминал его щуплое тело, когда обкурившись, они липли друг к другу, вспотевшие и мокрые. Руки Бориса тянули его к себе в невыразимом, неутешительном желании принадлежать хотя бы чему-то, и никому ненужные, они стремились принадлежать хотя бы друг другу. В такие моменты, чувствуя безвольность, бессилие его рук, и слыша надрывные нотки отчаяния в его истерическом смехе, Тео убеждался, что Борис на самом деле куда более ребенок, чем хотел казаться вместе с ним. Нет, он не «неопасный», потому что черт его знает, что в эту славную голову могло прийти, но он был своим. И тогда, глядя на его заплывший глаз и подбитое лицо, Тео убеждался ещё и в том, что Борис куда несчастнее, куда слабее и неустойчивое его самого.       — Ты не говорил, что отец тебя, — Тео неопределенно повел руками, — В общем... Настолько...       Борис хотел было яростно сверкнуть на него глазами, но убийственный взгляд не удался. Его разбитая губа здорово припухла. Ему бы и хотелось на Тео броситься, но тот смягчал его порывы непривычным, непонятным Борису вниманием.       — Он напьется, а потом лупит меня. V govno, понимаешь? А потом не помнит нихрена. Но... pizdit так, разве что не рычит.       Тео хочется пожалеть его. Мама всегда пыталась научить его поступать правильно, но Борис, со своим черным славянским отчаянием, со своей водкой, кислотой и этим вечным, черным, ужасающим хохотом, немного перевернул представления Тео о том, как должно быть правильно. И все же, он хотел взять Бориса за руку, привести домой и позаботиться о нем так, как должны заботиться о детях. Ему хотелось бы, помимо всего прочего, позвонить в полицию, в службу по делам несовершеннолетних, ему хотелось бы, если уж говорить начистоту, чтобы у них была нормальная семья — одна на двоих, и чтобы Борис был его славным братишкой, и так много всего хотелось бы, черт возьми, но...       — Не пизди лишний раз, — говорит он, — Ха! Да я уже и привык, ничего нового! Но ты то, как это сказать: держи свой рот на замке. Ne tryndi. Не хочу снова ночевать на улицах, как тогда, в Украине. Понял, Поттер?       Поттер понял. Поттер-то может быть и понял, а вот Тео, живущий глубоко внутри Поттера, всё ещё живущий, был куда более чутким и добрым, и любил Бориса совершенно иначе. Поттер согласно кивнул гривой, а Тео уловил, как чуть нервно Борис повел плечом, как быстро что-то вспыхнуло и потухло в его глазах, как жалко и неуверенно что-то всхлипнуло глубоко в его сердце, и это отразилось в зрачках, всего на мгновение, на долю секунды, так быстро, что кажется его и не было.

2

      Вечером их ждал пьяный угар, бред, смех и мир и вывернутый наизнанку травкой. Но было ещё много всего, так много...       Отец с Ксандрой свалили. Борис раскинулся на его кровати, обычно он казался дерганым, резким, как это сказать ... Так по-русски всё делал от всей души, без остатка. Короче, с обалденной тягой к самоистязанию. Но сегодня Борис был каким-то через чур говорливым и через чур зажатым. Когда он плюхнулся на кровать («Blyat'!») и задёргался, стараясь почти не дышать, в Тео закрались смутные подозрения.       — Снимай свитер, — сказал он.       Борис вскинул брови и прыснул:       — Ха! А что так быстро-то, petushok?       Тео разозлило его нахальство в купе с тем, насколько реально беззащитным он был в тот момент. Он накинулся на Бориса, схватил его за шиворот свитера, но Борис резко дернулся и зашипел:       — Blyat', ah ty suka! — он инстинктивно попытался оттолкнуть Тео, —Jdy do bisa*!       Тео оттянул ворот его свитера вниз. Плечо Бориса было в жёлтых пятнах, как один большой желтеющий синяк.       Они встретились глазами. Тео отпустил ворот и рванул свитер Бориса вверх. Наверное, он должен был контролировать свое лицо, но глаза непроизвольно начали вылазить из орбит. Не задумываясь о том, как держать себя в руках, он потянулся руками к животу Бориса, его рёбрам — его худощавость стала выглядеть ещё более жалко, когда Тео увидел следы неоднократных избиений. Какие-то места были багровыми после вчерашнего, по несколько небольших пятен рядом, будто кто-то хватал его пальцами и пытался проделать в коже дыру.       Борис одернул его руку.       — Хватит, Поттер. Не будь таким тупым. Хуй знает, что тут можно сделать. Все это дело нужно просто хорошенько... как это сказать... prospirtоvat'. В общем, водка все поправит.       Тео взглянул на него и скривился будто от отвращения. Но это отвращение было направлено не на Бориса, а на что-то в глубине него. Борис глядел на него красивыми темными глазами, темные брови в сосредоточенности сошлись у него на переносице, а слабый полуживой свет выдергивал его лицо из тьмы, будто из когтей смерти. Делал его полуживым.       В груди у Тео прокатился такой странный, смутный порыв...       — Ха! — Борис хлопнул его по руке! — Не будь таким педиком сопливым!       — А?       — Не кривись, говорю. Iz-za tebya mne ochen' sumno**. Ne spivchuvaj***, pridurok. A to plakat' zahochetsya.

3

      Тео схватился за спинку стула - стул отъехал по паркету вместе с его рукой. Его шатало, хотелось смеяться, было так хорошо и так жутко одновременно. Хохот Бориса привязывал, тянул его к реальному миру, вытягивал из плена наркотического дурмана — этот же хохот был жутким, будто он шел по тоннелю, а навстречу ему ехал поезд, светил желтыми глазами и хохотал.       Он был не настолько пьян, но это значило только одно: все ещё впереди.       — Смотри, как надо, — сказал ему Борис, налил водки в стакан и, поставив его на локоть, выпил до дня. Вопрос «как он ничего на пережег у себя внутри» мог волновать Тео раньше, но не сейчас.       — Фак, — сказал он. — Ты чертовски крут.       — Я ohuennyj, — подытожил Борис, развел руками. — Nichego ne porobysh*.       — Что?       — Это по-русски. Крутой, кайфовый — ohuennyj.       — O-hu-eny.       Борис захохотал:       — Почти, да!       — Скажи что-нибудь ещё.       Не то, чтобы Тео мог что-нибудь понять или особенно этого хотел. Но водка и травка так дурманили его мозг, что от всех этих полущипящих, подурезких, почти злых и непонятных звуков, которые издавал Борис, ему хотелось смеяться. А ещё... Как это он произносил их? Тео смотрел на его красные губы: вот они открываются, вот складываются трубочкой, Борис прижимает язык к небу, что-то втирает ему на польско-русско-украинском.       — Napejsya do p'yanogo ugara i zhizn' snova stanet mila.       Тео было смешно. Борис кривлялся, он накинулся на него, столкнул на пол, и они катались по нему как два дурачка, а Тео смеялся. Он пытался повторить хохот Бориса, но без толку. Изможденные, они замерли у порога, высунули головы на террасу и чувствовали, как по волосам прокатывается приятный ветерок.       — Inogda mne ochen' sumno, - сказал Борис.       Тео не мог успокоиться, хохот пробирал его изнутри, овладевал им, хотя и не был особенно счастливым.       — Mne kazhetsya, chto u menya iz serdca ogromnyj prut torchit. Metallicheskij.       Тео смеялся, прижимаясь лбом к рукаву его свитера.       — A inogda mne kazhetsya, chto u menya dyra vmesto serdca. Krovavaya rana. Mozhet tak dazhe i krashche bulo by**. Niyakogo tobi bolyu i spivchuttya***. I ne chuvstvuesh' sebya sobakoj.       Тео замер у его плеча. Он не двигался, будто мог что-то из того, что Борис говорил, понять. На минуту Борису очень захотелось в это поверить, повернуться, посмотреть в глаза Тео... И что? Смачно поцеловать его в губы. Просто, чтобы было.       — Inodi ya hochu tebe pociluvati****, — сказал он, но не так как раньше. Будь кто-то из них чуть более трезвым, Борис бы не позволил отголоскам этой тоски проскользнуть в его голосе.       Тео вскинул на него глаза. В них не было ни капли понимания, он активно шевелил пальцами на ногах и смотрел на Бориса так, будто тот был его галлюцинацией. Борис потянулся и провел дрожащей рукой по его волосам.       — Yа by hotel ostat'sya s toboj podol'she. V etom galimom mire ty samaya luchshaya ego chast'.       И на секунду он почувствовал, что они оба — пьяненький он и вконец бухой Поттер, попали в одну волну. Ухватились за тень одного чувства, всего на мгновение — страх прокатился по их телам. Но ещё секунда и Тео резко дернулся, развернулся и его начало рвать. Прямо на террасу. Борис вскочил, и, придерживая его рукой, смотрел, как Тео блюёт на редко проросшую между камней травку.       — Какой же ты pridurok, — сказал он. — Затрахал, Поттер. И как я потом буду жить без всего этого, а?

4

      Тео ненавидел Котку. Он ненавидел всё, что отнимало у него Бориса, что делало Бориса чужим для него. Борис был, как кислота, или как викодин в его крови: он отравлял тело и душу Тео, но Тео не мог существовать без него. Борис был как зараза. Когда Тео был зол на него, он мог назвать Бориса плешью, но каким бы он ни был и кем бы он не был — Борис был частью него. У Тео не было друзей, и Бориса он другом назвать не мог, потому что не воспринимал себя и его как что-то отдельное.       Тео ненавидел многое, ненавидел отца Бориса, ненавидел, когда обстоятельства и страх сдирали улыбку с его лица. Лучшие моменты с Борисом — это их счастливые моменты, когда Борис хохотал, а Тео лишь поддавался ему, шел за ним, ведь именно лицо Бориса, его смех, был в определенном смысле символом торжества жизни над смертью, счастья над безвыходностью их положения. Смех Бориса был светом, но не лёгким и согревающим, а скорее светом от пламени костра, из которого вот-вот разразиться огненная буря. Борис смеялся так, будто держал в руках зажжённый факел, а жизнь пыталась вырвать его у него из рук.       Тео нуждался в Борисе. В его смехе, в его отчаянии, в его неутешительных попытках согреться, наглотавшись колёс. В Борисе было столько всего чужого, но в то же время такого взаправдашнего и настоящего, такого, что ещё хоть как-то возвращало Тео к жизни из омута полусуществования, что он... Ненавидел всем сердцем эти искусственные, лживые вещи, которые отбирали у него Бориса. Любовь Котку к Борису, как и его любовь к ней были не настоящими, лживыми, хлипкими. По-настоящему, любил его только Тео, любил до скрипящей зубной боли, любил в Борисе всё, и больше всего любил его боль, любил его, даже когда он не мылся и от него воняло, любил его, когда Борис думал о своем отце и тогда его черные глаза наполнялись такой яростью, страхом и беспомощностью, что Тео мог стать собачонкой, занять место Попчика, прыгать вокруг него и жалко тявкать с одной только целью — рассмешить и согреть его.       Разве могла Котку любить его так? Разве было в этой их гормональной вспышке, в желании трахнуть друг дружку хоть что-то такое же устойчивое и крепкое, как их с Борисом дружба?       — Поттер!       Борис тряс его за плечи. Тео не видел его так давно, он так скучал по нему, что из сердца шла уже не грусть и тоска (он их давно разучился чувствовать), из сердца шла ядовитая, отравленная злость на себя и на весь мир. Но только не на Бориса, нет. На него Тео мог только злиться, но не ненавидеть его.       — Mda, da ty v govno voobshche…       Он опять что-то говорил на своем шипяще-булькающем языке. Но в этот раз Тео было не смешно. Он едва мог ворочать языком, в ногах и руках была такая слабость, какой он не чувствовал уже давно. На голову давило изнутри, от водки ему начало выламывать позвоночник: было дико больно, хотелось свернуться зародышем и терпеть, молча пережить все это, но боль мыслей и боль чувств сильнее разрывали его черепную коробку, будто вместо сердца у него была зубодробилка.       — Mda, — ещё раз повторил Борис. — Chto-to ty sovsem poganen'kyj*. Пойдем-ка, Поттер.       Тео нравилось, каким красивым он был в тот момент. Где-то краем сознания он осознавал, что Борису тоже плохо: его кожа потна и бледная, под глазами пролегли синяки, но от всего этого он такой привлекательный в этот момент, такой потерянный. Борис, возможно, трахал Котку, а Тео в этот момент почти отчетливо захотелось сделать что-то похожее с Борисом.       Борис обхватывает его за плечи, тянет куда-то в спальню:       — Sheveli nogami, — говорит он, — но Тео что-то не дает покоя. Глаза Бориса такие черные, и небо за окном такое чёрное и блестящее, что Тео хочется облизать его языком.       — Нет, — говорит он. — Ты тупой. Я хочу на воздух, а не спать. Пошли. Борис смотрит на него с сомнением и почти крутит пальцем у виска, но соглашается, и даже Тео почти удается идти ровно и держать почти устойчивое вертикальное положение.       Они прутся хрен знает куда. Тео очень хочется обернуться и смотреть на Бориса, ему хочется смотреть на Бориса все то время, что он идут, не отрывать от него взгляд, будто Борис злой дух или призрак, который может вот-вот исчезнуть. Но глядеть на него неотрывно не получается: в его теперешнем состоянии идти прямо и смотреть в сторону сочетание действий в принципе за гранью возможностей. Поэтому Тео просто слушает: как шаркают ноги Бориса по песку, как свистит ветер и как тихо они оба дышат. Пустыня вокруг них превращается в какой-то застывший адский котлован, даже можно представить, что они оба грешники, вынужденные вечно скитаться по нему: без цели и направления, неприкаянные и одинокие. Тео эта мысль кажется даже заманчивой: вечно идти куда-то, вечно находиться в поисках выхода, когда рядом есть Борис, не такая уж плохая идея. В конечном счёте в этой жизни они только и делают, что блуждают, пытаясь скинуть с себя гнет одиночества и найти смысл, но всё без толку.       — Поттер, черт бы тебя подрал, я устал! Слышишь, durachyochek?       Тео все слышит, но он не может остановиться. Кажется, если остановиться, обман закончится, ледяной ад вокруг растает, а Борис развернется и поплетётся назад.       — Черт, — говорит он, — Блядь, Поттер!       Поттеру хочется схватить его за грудки и крикнуть: « Я твоей мордой сейчас по асфальту проедусь, сволочь! Свезу всю твою харизму русскую по асфальту, не будешь моим - не доставайся никому!» Но он не может, конечно же. Он и так чувствует себя слишком виноватым, а ещё Тео слишком нуждается в Борисе, чтобы сделать тому ещё больнее, чем ему было.       Тео кажется, что Борис потрясающий. Он смешной, и за всем этим его нахальством и гротескной дерзостью скрывается желание быть нужным. У Бориса слишком много средств защиты себя от окружающего мира. Настолько много, что за всеми этими средствами уже и не разглядишь его настоящего лица. Но ещё Тео думает, что Борис нахал, наркоман и последняя сволочь, что он плевать хотел на его чувства, что они ещё немного — и разойдутся, как в море корабли.       Рука Бориса схватила его как-то через чур нежно. Они встретились глазами, и Тео понял, что Борис уже не настолько пьяненький, в отличие от него самого.       — Ты чего это, плачешь что ли? - спросил он.       До Тео не сразу дошёл смысл его слов. Он тянется руками к лицу... И правда. Лицо мокрое от слез. Он что, все это время хлюпал носом?       Борис выглядит не таким как обычно. Тео не может понять до конца: что это за выражение на его лице? Что-то среднее между непониманием, виной и сочувствием? Почему Борис выглядит так, будто хочет сказать ему что-то... совсем не злое.       — Ха! Naklyukalsya zhe ty! —говорит он и проводит по лицу Тео тыльной стороной ладони. — Знаешь, если всегда идти только вперёд, в конечном итоге мы вернёмя на то же место. В этом есть что-то горькое, но и приятное тоже: всё возвращается на круги своя. Vsyo ciklichno. Никогда не знаешь, к чему приведут твои поступки, зато наверняка можно знать, что всё это повторится снова, что ты не один в своём горе. Так ведь? Но я думаю сейчас нам лучше вернуться назад, а не идти дальше.       И видя, как замешкался взгляд Тео, не осознавая до конца, что тот хоть и пьян, но не на столько, добавил:       — Glupenkiy durachyochek.       Если бы Тео был трезв как стёклышко, он бы скорее всего опешил, и возможно, при определенных обстоятельствах, опрокинул бы Бориса на лопатки прямо в песок. За то, что тот был так необычно, непоказательно нежен. Борис всегда был через чур осторожен с ним – Тео знал это, но определённая доля этой осторожности, этой гармонии, была потеряна с появлением Котку. Так он думал. Сейчас же ему как нельзя польстило такое обращение, он знал: с Котку Борис себя так не вел. И поделом ей.       Каким-то полумагическим образом они дошли до площадки. Полумагическим, потому что от холода и усталости Тео не чувствовал ног. Пьянь из его головы уже здорово выветрились, и теперь на смену ней пришли грустные мысли: о маме, мисс Барбур, о картине, о скорой возможности их расставания с Борисом. Эти мысли были самыми худшими — потому что это были мысли по возвращению в реальный мир.       — Ты чего?       Борис сидел с боку от него. Его лицо почти терялось в ореоле темных волос и Тео не мог прочитать его взгляд, но он почувствовал, как меланхолично прозвучал его голос.       — Ничего.       — Врешь.       Конечно Тео врал. Он ведь не мог рассказать Борису всего. Он не мог сказать ему, что от одного его вида, ему становилось немного не по себе. Что он хотел и дальше дурачиться только с ним, обкуриваться с ним, спать с ним, прилипнув своей мокрой спиной к его, да и, господи, даже блевать с ним в один бассейн, просто потому, что в жизни у него уже не было никого ближе Бориса. Не было и не будет. Тео не мог рассказать ему о том, что совершил, не мог просто взять и вложить свои чувства и мысли в его голову.       — Goryat nad nami goryat, pomrachaya rassudok, brilliantovye dorogi v temnoe vremya sutok…       — Черт, ты можешь говорить по-английски или нет?       — Есть такая русская песня. Когда мы жили в Украине, я время от времени слышал её по радио. Тогда, я всё воспринимал буквально, не понимал, что бриллиантовые дороги – это звёзды, но даже когда понял – этого было недостаточно. А сейчас я понимаю: бриллиантовые дороги это что-то такое недостижимое и желанное, что-то, к чему ты готов стремиться вопреки, но оно же отравляет твою жизнь. Потому что это что-то больше чем ты. Не принадлежит тебе. Может, для меня это schast'e, не знаю… Совершенство, любовь. Что-то вне нашего мира.       Он взглянул на Тео:       — Понял?       Тео сонно протёр глаза. У него болела голова, хотелось спать и в туалет, но он порядочно кивнул головой, стараясь выглядеть как можно более вменяемым:       — Кажется да...       — Ха! Ничего-то ты не понял.       Тео его слова даже немного обидели, но Борис не остановился.       — Kozhnyj sumue po-riznomu**. Mne horosho s toboj smeyat'sya, ty dyru s moyom serdce zapolnyaesh', Поттер. Zhal', chto vsyo tak bezobrazno v etoj zhizni, no horosho, chto my vstretilis', Ха!       — Борис...       Но Борис только отмахнулся. Веселье на грани часто смешивалось в его душе с какой-то горькой безнадёжностью.       — Забей, Поттер, - сказал он. - Просто не обращай внимания!

5

      За грань все перешло слишком резко, так обычно и бывает в жизни: ты стоишь планы, а их рушит какая-нибудь нелепая случайность.       Если 3.9 промилле алкоголя в крови можно считать случайностью, то так и было. Смерть отца, человек с бейсбольной битой, готовый вытрясти из него дерьмо. У Бориса были две марки, и они приняли их, сидя на заброшенной детской площадке, грудь разрывало от дикого болезненного хохота, и на время стало так легко, что аж страшно: паника притаилась на кромке здравого смысла. Они с Борисом чувствовали ее немигающий взгляд, хоть и упорно игнорировали его.       У Бориса изо рта вырывался фейерверк, он был древним языческим богом, вечно молодым и вечно красивым, а из рта рвалось пламя, крошечные сияющие, танцующие и взрывающиеся духи. Тео смотрел в его глаза, и они хохотали, и чувствовали в этот момент будто одним способом, в одной манере, и в какой-то момент всё стало слишком нереальным: Бориса стало слишком много, его лицо приблизилось, и Тео, стараясь сохранить крупицы здравого смысла, схватился за его плечи, чтобы не упасть. Они были так близко друг к другу, они не первый раз были настолько близки: полуголые, они прижимались друг к другу ночью, но это-то было от страха, воспоминаний и плохих, тревожных снов. А сейчас Тео ухватился за Бориса, его глаза были так близко: манящие, чёрные, наполненные чем-то, что ему, среднестатистическому американцу, и не снилось даже.       Боже.       Тео и не понял, как так случилось, что они оказались у него дома, ещё немного лапали друг друга и хватали то за рукава, то за плечи, и не понятно было, то ли обняться они хотят, то ли со страху оттолкнуть друг друга. Но потом, стало так сразу много всего: от Бориса несло перегаром, его кожа была горячей, худоба почти нездоровой, и когда Тео касался его, он нервно вздрагивал. Это было так, как если бы он открыл глаза и там, за открытыми глазами, ещё раз открыл глаза*: он глядел на Бориса совершенно по-новому. Внезапно, он ощутил себя трезвым как стёклышко: он лежал на кровати, и Борис был над ним, полуголый, пьяный, v razdrae. Тео водил руками по его телу, даже под кайфом стесняясь своих порывов, а ребра у Бориса проступали так отчётливо, что Тео хотелось наклониться и вгрызаться в них зубами. Но потом, он снова посмотрел в его лицо: оно было таким знакомым и таким чужим, каким обворожительным, что вместо того, чтобы кусаться, залиться смехом и перевести все в шутку пока ещё не поздно, Тео потянулся и нежно поцеловал его в губы. Кудри Бориса щекотали ему щёки, а стон, который он издал при этом поцелуе, доносился будто откуда-то издалека.       Поцелуй был приятным. Таким приятным, что следом за ним смешалось всё: они перекатывались по кровати, тычась друг в друга носами и не всегда попадая губами в губы. Борис стянул с него свитер, сердце стучало как ненормальное и было от этого, не от кислоты, а от близости Бориса, настолько хорошо, что хотелось визжать. Они ударялись коленкам, ноги не хотели сплетаться правильно, а когда всё-таки сплелись: ноги, руки, грудь, смазанный поцелуй в губы, Тео почувствовал, что там, внизу, они хотят друг друга. Возбуждение Бориса вклинивалось в его тело, и от этого всего хотелось даже не секса – хотелось вжаться в него, придавить его собой и лёжа вплотную ждать, когда волны экстаза сами подхватят их.       Борис первым запустил руку ему под ширинку – Тео нервно выдохнул. Он хотел охватить взглядом всё: лицо Бориса и его руку там, и от наплыва чувств (не будь они под кайфом, ему бы смелости не хватило глядеть Борису в лицо), он хотел выть. Не все из этих чувств были счастливыми – он потянулся к штанам Бориса, нервно расстегнул и дёрнул их до колен. Меньше всего ему хотелось бы держать другого парня за член, но Борис – это же совершенно другое дело.       — Blyat', da… — выругался он. – Поттер…       Борис поцеловал его так, как можно целовать только под кайфом. Поцелуй был пошлым, мокрым, слишком много слюней и языка. Тео разрывало от экстаза и горечи: их пошлое копошение, голые задницы, Борис везде и повсюду, Борис, которого он, оказывается, так долго хотел. Чувство экстаза не было чистым, Тео ощущал всё это каким-то нереальным, сдвинутым, как картинка на перевёрнутой камере. Он гладил Бориса голыми руками по спине, они оба мокрые, его лицо – глаза закрыты, рот приоткрыт и вот-вот сведёт от удовольствия. Но всё это – что-то не то было здесь, вот. Тео елозил ногой по голени Бориса, они дрочили друг другу рвано, быстро – класс! Его первый раз был с Борисом, и от этого срывало крышу, но он таким несчастным себя чувствовал от этого секса, и таким счастливым, и всё это, вообще всё: его ненужность, желание умереть, одиночество, чувство вины и страсть к Борису – всё овладело им сразу.       — Kak je horosho, gospodi... - слова Бориса будто не прошли проверку слухом, а сразу прозвучали в его мозгу. Он задрожал замер, взглянул на Тео мокрыми от слёз глазами, и Тео почувствовал, что его ладонь скользкая.       Настроение в глазах Бориса моментально изменилось. Она стало ленивым, сонным. Он наклонился и невесомо поцеловал его в губы. Может быть потом Тео этот поцелуй приснился? Он не помнил.       Он вытер руки о простынь, Борис повалился ничком на кровать и замер. Тео помог ему натянуть штаны, в ушах гудело от переизбытка эмоций. Он откинулся на подушку и долго смотрел краем глаза на его фигуру, голые плечи, тёмные сальные волосы.

6

      Они очнулись, развалившись ничком по разные стороны постели. Одно в кислоте было хорошо — все произошедшее потом кажется полумистическим, наполненным магией и не совсем настоящим. Это немного притупляет жгучее чувство стыда, которое испытываешь, понимая, что и с кем ты сделал.       Но когда Тео обернулся и посмотрел на него, образы, исковерканные памятью, всё ещё как никогда живые всплыли у него в мозгу в виде ощущений: они целовались и дрочили друг другу под кислотой, и им обоим совершенно точно это нравилось. Самым же кайфовым в этом всём было то, что пусть сам момент оргазма казался каким-то смутным, но вот ощущение полного соприкосновения их тел, от носа до кончиков пальцев на ногах, страсти охватившей его с ног до головы и ужаса было вполне ясным. Угловатость тела Бориса, его пыл и так непривычно искаженное лицо, когда он крепко ухватился за него пальцами и вздрогнул – всё это было живым, внятным и понятным.       Им бы поговорить об этом, как лучшим друзьям, и не важно, что лучшим друзьям не комильфо говорить о взаимной дрочке. Но Борис как-то слишком не по-настоящему отвернулся, простонал и пожаловался на головную боль. Он свернулся калачиком, ему очевидно было плохо, но Тео, после всего произошедшего, было страшно прикасаться к нему. Борис дрожал, пот скатывался по лбу, а потом он внезапно вскочил и успел добежать только до порога комнаты, как его вырвало прямо на пол.       Тео стоило поговорить с ним тогда. Ему стоило уловить эту сумасшедшую нервозность в поведении Бориса, равно как стоило уловить и то, что рвало его не только от кислоты и водки, но и от паники.       Тео всегда не доставало чуткости. Он всегда слишком сильно жалел себя, и ещё чему-то при этом пытался учить Бориса, хотя именно Борис из них двоих был более терпимым что ли, широкой души человеком. Борис был лишен всего настолько, что умел находить хорошие качества в людях там, где Тео их в упор не видел. Конечно, очень часто он и сам обманываться был рад, ему настолько не доставало счастья – это Тео потом уже понял, — что он пытался найти это счастье там, где его и в помине не было, но... Борис, он ведь всегда таким самоотверженным был, и любил от всей души, и мог всего себя отдать!       И всё же… Тео не спросил его. Не смог. Хотя уж кто, конечно, а Борис стоил того: это ведь Борис защищал его, тащил домой из песочницы в дрова пьяного, убирал за него блевотину, укладывал его спать и обнимал по ночам. Тео корил себя за это очень и очень долго.       Всё завертелось слишком быстро.       Тео понимал, что Ксандра не поступит с ним по-человечески, и все начнется заново: его заберут в детский дом или какую-нибудь приемную семью в лучшем случае, им будут вертеть так, будто он вещь, а не человек, и все воспоминания о матери, о горе-отце и даже о Борисе будут заключены в самом болезненном месте его сердца. Они отнимут у него прошлое, исказят будущее. А человек без прошлого — он кто? Призрак, скитающийся в поисках дома.       Тео чувствовал, как паника охватывает его. Наркотики. Водка. Если пить он прекратит, и Бог с ним, то не закидываться кислотой он не сможет, чушь. Борис подсадил его. Клей, травка, ЛСД. Как он будет выживать?       Они обчистили сумочку Ксандры, порылись в ее шкатулке — наскребли немного, но на пару билетов и первое время должно было хватить. А дальше что? Что там будет ждать его в Нью Йорке? Кто будет ждать его? Тео замер: единственным человеком, всегда готовым ждать его, был Борис. Только Борис, попроси он его, сделал бы для него все. Борис, который говорил с ужасным акцентом, приучил его закидываться наркотиками, Борис, которого лупцевал отец, Борис — у которого толком то не было ни дома, ни национальности. Нельзя быть гражданином мира, точно нельзя. А если даже мнишь себя им, то будь добр, принадлежи хотя бы чему-то. Борис, заносчивый и резкий, иногда просто доводящий до белого каления, но одновременно добрый, чуткий и внимательный Борис.       — Поехали со мной, пожалуйста — Тео схватил его за руку, едва успев кинуть мобильник. Он говорил умоляюще, а Борис мялся через чур сильно, как-то слишком… неуверенно. Но почему?       Тео нервничал, его колотила дрожь. Он смотрел на Бориса с безнадежностью и пытался достучаться до него, хотя это то же самое, что стучать в заколоченную крышку гроба:       — У меня никого здесь нет, понимаешь? Ни семьи, ни друзей!       Слова вылетели так быстро, что он не успел ни осмыслить их, ни пожалеть о сказанном. Но Борис вздрогнул, он обнял себя руками, потерянный и сбитый с толку. Глубоко в душе, съедаемый отчаянием, он верил, что их дружба будет продолжаться вечно. Сейчас же он не знал, как поступить, что ему делать, а ещё – он ведь заполнял свою внутреннюю пустоту с помощью Тео, Тео был для него всем. Но вот их дружба дала трещину, слова Тео кольнули его туда, где всё ещё могло быть больно.       Тео имел ввиду немного не то, что услышал Борис. Их так много друг у друга, они единственное, что есть друг у друга, поэтому он не может назвать Бориса другом или семьей. Борис — это часть его самого, с Борисом они дурачились до упаду, обнимали друг друга, очнувшись от дурных снов. С Борисом они целовались под кислотой, с Борисом тёрлись друг о друга, сходя с ума от спермотоксикоза.       Борис не смог себя заставить сказать: «У тебя есть я!», потому что, хоть Тео ещё и не знал об этом тогда, но он и сам уже его предал. А Тео был настолько взбудоражен, что не уловил острое, безвыходное выражение боли в его глазах.       Борис сетовал вокруг него, и непонятно, что вообще его не устраивало. Они же хотели сорваться и махнуть куда-нибудь вместе, сбежать от этого мира, быть только у друг друга. Без Котку, без девчонок. К чёрту их!       — Давай, переждем ещё пару дней…       Но Тео его не слушал. Ему нужно было бежать, сорваться с места и рвануть, изменить свою жизнь, даже если там, впереди, его ждала бы неизвестность. Он слишком долго сомневался, слишком долго ему было страшно, но теперь, когда у него был Борис, он готов был поступить смелее.       Таксист ждал их у дороги. Тео потянул Бориса за руку.       — Только не говори «нет», — умолял он.       — Я не скажу нет, — ответил Борис, но не поддался.       Тео смотрел на него, смотрел на него так, как никогда не смотрел до этого: Борис обнял себя руками, он дрожал от ветра, дрожали его губы, и даже в глазах была какая-то дрожь.       Тео знал, как называется это чувство. Он уже предчувствовал долгие годы расставания, и потому оно стало у него как кость поперек горла. Они не говорили об этом, не заикались даже, но чувствуя, как отчаянно его тянет к Борису, Тео знал и видел, что Бориса тоже тянет к нему. Та ночь снова стала у него перед глазами, как живая: нежность Бориса, его глубоко спрятанная, чувственная сторона и все это сквозь пелену трипа.       Они знали это, уже давно чувствовали, но не могли никому рассказать. У них ничего не было за плечами, Борис был голодранцем в одежде с чужого плеча. Они не могли допустить, чтобы кто-нибудь узнал. Даже сами они не пропускали эту мысль из подсознания в реальный мир.       Отец Бориса, возможно, убил бы его. А Тео? Тео задаст себе этот вопрос позже, и будет рад, что все сложилось иначе.       — Я… — с губ должно было сорваться что-то важное, Тео весь напрягся, ну же... ещё секунда.       Но Борис не сказал.       Вместо этого он одолел те пару шагов, которые разделяли их, и поцеловал Тео в губы. Этот поцелуй был настолько коротким, быстрым и пьяным, что только сбил Тео строку, но он успел почувствовать и запомнить: руки Бориса на своих щеках, его губы, его отдалившееся лицо, блестящие глаза и отчаяние, с которым он смотрел: «Прости меня».       За что?       — Я буду помнить тебя, — сказал он, — Мы ещё встретимся, обещаю.       А Тео почти вскрикнул: «Постой», но на самом деле лишь вяло махнул ему рукой.       Борис развернулся и побежал как ужаленный, исчезая из его жизни, как призрак, как дух счастья на долгие-долгие годы. Тео ещё долго смотрел ему вслед, он думал о нем в такси, и когда покупал билет на поезд, и после…. Он думал о нём всегда. И хоть тогда он сожалел, что не остановил его, но впоследствии был рад, что всё же не остановил: иначе будущее их было бы не настолько радужным.       Вот так и оказалось (этой мысли он не раз находил подтверждение потом), что не всё хорошее, не все правильные и кажущиеся верными поступки веду к чему-то настолько же хорошему и правильному. Если всё было так, если бы всё было однозначно, жить было бы раз плюнуть. Если бы они всегда поступали по велению сердца и всегда любили правильных людей.       Хорошо, что они этого не делали.       Может быть жизнь Тео и не сложилась «хорошо», но она сложилась «правильно», своей собственной дорогой и со временем невозможно стало судить, да и не к чему, правильно ли он поступал или нет.       В тот день он ехал в такси навстречу неизвестному, несказанные слова ещё долго вертелись у него на языке, и он вынужден был проглатывать их, а они застревали в горле.       К счастью, Борис оказался прав. Борис оказался прав, хотя и сам тогда не понимал, какую чушь он нёс: всё в мире возвращается на круги своя, ничего не особенно, не «незаменимо», всё имеет своё отражение уже в чём-то.       Всё ciklichno. *       Эти воспоминания вспыхнули у него в голове так живо, будто он смотрел слайды с картинками. Так живо, будто это случилось только вчера. Будто не было всех этих лет, не было погони за картиной и погони в его душе.       Он лежал у Бориса на диване, за окнами раскинулся вечерний Антверпен, во всю валил снег и ни одной звёзды на небе.       Почему он решил вспомнить об этом? Может потому, что вместо того, чтобы трахнуть двух красоток по две тысячи евро за каждую, они валялись у Бориса на диване, смотрели «Психо», и голые ступни Бориса соприкоснулись с его собственными. Может потому, что Борис был так груб, и так по знакомому непосредственен, потому что с утра, завалившись к нему в номер, он плакал. Тео думал об этом. Между тем, как Борис приобнял его за плечи и перед тем, как он опустился рукой к его ширинке и сказал: «Я же обещал тебе отличный отсос». Он думал об этом и после, когда поцеловал его в губы, хотя между ними и было столько неловкости, что из нее можно было слепить снеговика и выставить на холодном Антверпенском дворе. Он думал, что все это время Борис был прав, и всё то страшные, все те ужасные вещи, которые случились с ним, в итоге привели их сюда, в эту комнату, всё было не зря. Всё всегда происходит не зря. И, может быть, судьба владела ними, но всегда, в любой ситуации, у них была возможность принять решение и что-то изменить.       — Холодно, — сказал Борис. — И снег блестит не хуже звёзд. Я так долго искал что-то… Brilliantоvye dorogi…       — Да, — ответил Тео, — и осторожно провел рукой по его кисти.       Где-то вдалеке кто-то выпустил сноп салюта, и он встал, чтобы щёлкнуть выключателем.       Комната погрузилась в темноту.       Начинался новый день. _________________ 2 *Йди до біса - Иди к чёрту **Сумно - Грустно ***Не співчувай - Не сочувствуй ****Іноді я хочу тебе поцілувати - Иногда я хочу тебя поцеловать 3 *Не поробиш - Не поделаешь **Краще було би - Лучше было бы ***Ніякого тобі болю і свіпчуття - Никакой тебе боли и сочувствия 4 *Поганенький - Плохенький **Кожний сумує по-різному - Каждый грустит по-своему 5 *Перекрученная цитата из фильма "Небо над Берлином" (1987). В оригинале было: "Закрыть глаза... И там, в глубине, за закрытыми глазами, еще раз закрыть глаза. Тогда оживают даже камни".