Истории осени

      Глина была податливой и тёплой. Эштон согревал её своим дыханием, жаром своего тела, которое никогда не знало холода, словами, которые время от времени срывались с его губ. Нелюдимый, немного странный, с угловатым лицом, он ещё будучи подростком привык целыми днями слоняться вокруг небольшой гончарной мастерской своего дяди. Магазинчик выходил фасадом на узкую улочку. Жаркое солнце выжгло некогда цветную вывеску на углу дома. Сохранились лишь белёсые громоздкие буквы. Иногда Эштону приходилось подменять паренька за прилавком, и тогда он целыми днями мог глазеть на глиняные тарелки самых странных форм, аккуратные чайные сервизы, небольшие игрушки для детей помладше, горшки, кувшины, подставки… Чего тут только не было! Однако больше всего Эштону нравилась сама мастерская, приютившаяся на заднем дворе.       Спрятанная от глаз прохожих плотной стеной девичьего винограда, она как будто была видна лишь ему одному. Сколько он себя помнил, каждый день его дядя, Антонио, спускался в город с холма, где, невидимые взгляду, укрылись его небольшой домик и несколько квадратных футов земли. Он отворял мастерскую ровно в восемь, и не было у него ни выходных, ни праздников. Его постоянству не могла помешать и погода. Лишь раз, когда неожиданно и страшно не стало отца Эштона, Антонио не пришёл в мастерскую. Вместо этого он сидел на крыльце своего дома и курил, невидящим взглядом уставившись куда-то в небо.       Годы шли, настал день, когда и Антонио покинул этот мир. Но жизнь в мастерской не остановилась. Эштон с желанием перенимал гончарное мастерство дяди, и теперь уже он рано утром завтракал, а затем спускался по улочке вниз, чтобы старым ключом отомкнуть новый день. Глина жила, дышала, смеялась в его руках. И, покрывая глазурью свежие изделия, он с нетерпением ждал обжига — финального превращения, после которого идея наконец обретёт свою законченную форму. И когда в ней забьётся живое сердце, можно будет отпустить её в мир.