Истории осени

      Освальд задумчиво перебирал книги на самой дальней, давно запылившейся полке. Здесь стояла большая часть трудов скромной библиотеки, доставшейся ему в наследство от учителя. Эран не признавал «бумагомарательства», как он это называл, и всю жизнь полагался исключительно на память. Благо, она у него была феноменальной. Ни до, ни после Освальд не встречал человека, способного с такой безошибочной точностью запомнить сложнейший рецепт зелья, всего один раз изготовив его. Никаких пометок, записей… Эран всегда знал, какой этап был следующим, через сколько секунд стоит помешать отвар и когда его нужно снимать с огня. Возможно, в этом перманентном всезнании и крылась причина его постоянного недовольства: Освальд был простым мальчишкой и не мог удержать в памяти хоть сколько-нибудь сложные цепочки без их длительного изучения и вызубривания. Чтобы знания оставили отпечаток внутри, ему приходилось трудиться.       — Ага, кажется, вот оно, — Освальд вытащил с полки дряхлый сборник рукописных статей. Переплетённый вручную, он почти разваливался в руках, но зельевар был осторожен.       …Почему он поставил учительские книги так далеко? Ответ был прост. Когда он, едва достигший двадцатипятилетнего возраста, с благоговением принялся читать книги Эрана — о, это были первые книги, которые ему довелось держать в руках, фактически за всю жизнь, — оказалось, что он не в состоянии их понять. Труды, отобранные учителем, были настолько сложны, настолько запутанны, что пытаться разобрать их формулы не имело никакого смысла. О, едва ли во всех Стальных землях в тот день можно было найти человека, переживавшего большее разочарование. Библиотека, которой Освальд так гордился теперь, была целиком и полностью его заслугой. Это он долгие годы собирал по крупицам самые интересные издания и трактаты, иногда даже откладывал свою работу ради того, чтобы аккуратно скопировать особо ценные библиотечные тома. Освальд научился хранить книги, научился следить за их состоянием: вовремя пользовался услугами переплётчика, который обновлял совсем износившиеся издания, старался поддерживать нужную температуру и влажность, и никогда — абсолютно никогда, без каких-либо исключений! — не брал книги в свою лабораторию.       Сказать по правде, только сегодня, спустя без малого сорок лет после кончины Эрана, он впервые почувствовал необходимость обратиться к старым, забытым всеми на свете изданиям. Лишь боги знали, почему Эран выбирал в свою коллекцию такие странные книги, что именно он в них находил. Но одно из названий накрепко врезалось Освальду в память, и именно оно всплыло в мыслях, когда последний эксперимент, придуманный им, обернулся таким же ужасающим провалом, как и все предыдущие. А всё эта работа, принесла же её нелёгкая… Освальд вздохнул и потянулся, разминая изрядно затёкшую спину.       Перед ним лежала тускло освещённая книга. «О чём говорят холмы, когда деревья спят». Именно её Освальд пытался читать в юности и не понял ни строчки. Что греха таить, название — такое манящее, обещающее обнажить тайну — продолжало привлекать и сейчас.       — Что ж, посмотрим, — пробормотал Освальд и со вздохом опустился на стул.       Он поставил свечу чуть ближе и аккуратно перевернул первую страницу. Внутри него всё ещё жил страх, что содержание рукописи окажется таинственной белибердой, в которой нет ни одного понятного слова. Однако, почти что к своему удивлению, Освальд сразу же ухватил мысль первого абзаца, легко перепрыгнул взглядом на второй, охватил и его, а затем… Сколько времени он провёл, вчитываясь в испещрённые мелким почерком листки, осталось неизвестно. Время утратило свой вес, замедлило бег, на несколько часов выпустило из своих тисков сердце зельевара, который уже был достаточно в летах, чтобы задумываться о почтенной роли наставника.       — Так вот оно что!.. — иногда полушепотом восклицал Освальд, но тут же переворачивал страницу, не в силах устоять перед запретным плодом знания.       В конце концов, он не выдержал. Так и не выпустив книги из рук, он стремительно поднялся, подхватил подол своих рабочих одежд и поспешил в лабораторию. Теперь он знал, что изменить в формуле, теперь он знал, куда смотреть, теперь!.. Он оставил рукопись чуть в стороне, на каменной столешнице. Над ней возвышались несколько широких полок, сплошь заставленных маленькими пузырьками всевозможных форм. Одни были совсем пыльными, другие хранили множество отпечатков нетерпеливых пальцев, но на каждом была небольшая этикетка, содержащая пару-тройку латинских слов, написанных скорой рукой. На каждом, кроме одного.       Волей судьбы, демонов или богов — у Освальда имелся широкий выбор, чьей воле приписать произошедшие дальше события, — заторопившись, зельевар толкнул плечом одну из полок, но не заметил этого. Безымянный виал покачнулся и упал на бок. Крышка, не закрытая достаточно плотно, теперь почти покинула узкое горлышко сосуда, и по полке тут же побежал тонкий ручеёк. Чёрное, отливающее изумрудными тонами зелье быстро достигло края и капля за каплей стало падать вниз. Прямо на раскрытую страницу драгоценной книги.       Освальд обернулся слишком поздно. Он ахнул, увидев произошедшее, попытался отбросить книгу в сторону и, слишком взволнованный, прикрыл обезображенную страницу своей рукой. Капающий яд — а это был именно он; Освальд сразу же понял это, стоило ему поднять взгляд на безымянный пузырёк — скользнул по раскрытой ладони, скатился крупной каплей по запястью и там замер.       Произошедшее было чудовищно, непоправимо. Освальд держал руку перед собой, не в силах поверить, что совершил подобную глупость, совершенно недопустимую для зельевара с его именем. Что на него нашло?! Книга в лаборатории, отсутствие защитных перчаток на руках, отсутствие обычных мер предосторожности… Да что там! Он, будто мальчишка, кинулся спасать пергамент, а в итоге поплатится за это собственной жизнью!..       С секунды на секунду должно было прийти чувство слабости. Или боль должна была растечься по венам и парализовать его. Или… в общем-то, Освальд не знал наверняка, как действует этот яд. Он никогда его не варил, ни разу не добрался до того, чтобы исследовать его состав — этим и объяснялось отсутствие каких-либо пометок на виале. Однако это совершенно точно был яд, а значит, что-то должно было его прикончить. Однако время шло, но ничего не происходило. Лишь изумрудные капли впитались под кожу так быстро, что Освальд даже не успех их стереть. А затем, его ладонь и вены на запястье неожиданно начали светиться — нежный голубой свет озарил комнату, пока Освальд с недоумением разглядывал этот феномен. Впрочем, он не успел ни о чём подумать, потому что следом пришла боль. И она обрушилась на него с такой силой, что, пошатнувшись, Освальд осел на каменный пол лаборатории и, не успев сформулировать ни одной внятной мысли, потерял сознание.