Грани безумия

      Всю вторую половину июня Тёма на работе с утра до ночи, — авторазбор, вечные заебы с клиентами и нудение Руса — приходит он ближе к полуночи, кое-как моется, ест и в кровать. Иногда даже пожрать сил нет, глаза слипаются прямо в душе. Поэтому с Юлькой они видятся все меньше, и это их отношения ни коим образом не укрепляет, потому что это лето для Юли особенное, последнее спокойное лето перед новой взрослой жизнью и поступлением в универ, с которым, конечно, проблем не возникнет. Для дочки-то Лебедева.       Тёма грязный, как дворовый пес и такой же лохматый, — стричься пора, да времени нет — от него пахнет бензином и машинным маслом, у него мозоли на руках и покрасневшие воспаленные глаза от дыма и растворителей, он по часу трет себя мочалкой, оттирая въевшийся в кожу мазут. Юлька пахнет цветами, звонко смеется невпопад, не помнит, сколько денег в ее кармане было с утра, целует его быстро и страстно, как нетерпеливый подросток, и Тёма знает, что она бросит его через пару недель. Потому что прав полковник — он не ее романа герой. Юле хочется красивых жестов, цветов по утрам, звезд и мороженого, легкости и бесшабашности, а Тёма, выкроивший себе выходной, пока парни въебывают над их общим срочным заказом, мечтает отоспаться и нормально пожрать, а не шарахаться по городу до ночи и смотреть на звезды.       Даже секса уже не хочется — ничего не хочется. — Куда поступать надумала? — спрашивает он, когда Юлька, усевшись на качели, принимается раскачиваться. — Пока не решила, — отвечает она, запрокидывая голову. — Папа говорит, что профессия должна приносить либо пользу, либо деньги. А если она приносит и то, и другое, то это уже любовь. — Твой папа знает, что такое любовь? — удивляется Тёма. — Ну меня же они с мамой как-то заделали. Я подслушала однажды, как ему товарищ по службе высказывал. Типа, папка раньше был нормальный, а потом в сухарь превратился, как мать ушла. — А ты не пробовала с ним поговорить? — Нахуй надо, — Юлька фыркает. — Как он со мной, так и я с ним. Почему я должна прогибаться под него?       Тёма в тысячный раз жалеет, что перевел разговор на эту тему, слушая очередное Юлино «накипело». По идее, он должен поддержать ее позицию, покивать на утверждение, какой же полковник мудак, что не отпускает ее на море с подружкой, но он курит и раскачивает ее свободной рукой.       Выходной проходит, Юля не может — да и не хочет, видимо, — идти к нему, потому что отец дома и будет рявкать за позднее возвращение, и Тёма идет домой, греет себе вчерашние котлеты с яичницей, а потом доползает до кровати.       Телек врубает фоном, чтобы был, и поднимает голову заинтересованно, услышав знакомый голос в выпуске новостей. Надо же, правда полковник. С шишкой какой-то заграничной на конференции, при параде, такой весь ладный и выглаженный, что и не человек даже, а механизм. Только все равно тени под глазами и складка между бровей.       Почему-то Лебедев из его головы упорно не идет. Тёма не может понять, на чем конкретно запаялись его мысли, но продолжает упорно вспоминать его грустные глаза и испытывать обычную мужскую солидарность. Если бы у Тёмы была такая дочь, как Юлька, он бы ее давно убил. Она ведь отца специально бесит, только вот не получится у нее ничего. В армии контингент и поотбитее попадается, и Тёма уверен, что Лебедев их тоже строил, недаром до полковника дослужился. А тут хорошая по сути девчонка в переходном возрасте, как ее построишь?       Как и ожидалось, отношения сходят на нет спустя неделю. Сначала Юлька морозится, отвечает односложно, говорит, что занята и погулять ей некогда, а потом Тёма, упрямый как всегда, видит ее за ручку с каким-то уебаном в мотоциклетных штанах — лощеный и гладкий, с зализанными назад гелем патлами. Он морщится, будто лимона откусил, и усмехается: — Погулять, говоришь, некогда?       Юлька вздыхает: — Тём, давай не будем… Артём, не смей!       Тёма языком не любит трепать, да и слишком нагло на него этот хлыщ зализанный смотрит, чтобы беседы светские вести, и он бьет с размаху, сразу в челюсть, а затем, когда хлыщ оседает на асфальт, поднимает и снова бьет, потому что упавших не добивают. Ему прилетает по ребрам и головой об колено, Юлька визжит, кроет матом их обоих, оттаскивает своего ухажера подальше. — Фу, мразота, — сплевывает Тёма кровью из прокушенной щеки. — Вот и ебись со своим героем романа.       Обидно? Не очень. Вполне ожидаемо. Но можно было хотя бы сказать по-человечески?       В таких, как Тёма, влюбиться не сложно, а вот любить всерьез мало кто способен. Потому что упрямство его, и местами откровенную тормознутость в вопросах высоких отношений, терпеть не каждый готов.       Тёма с головой уходит в работу, не вспоминая об этом инциденте, пока однажды вечером на экране телефона не высвечивается незнакомый номер. — Ага, — говорит в трубку Тёма, и едва не подскакивает от голоса полковника: — Юля с тобой? — Нет, Валентин Юрич… Что-то случилось? — Надеюсь нет. Отбой тогда.       Отключается, а Тёма еще некоторое время стоит и смотрит на потухший экран. Случилось, думает он. И набирает номера всех ее подружек по списку. Слышит отрицательный ответ, кивает, звонит следующей. Когда список почти заканчивается, трубку поднимает всхлипывающая Валя, которая подписана не иначе как «Шлюшка с буферами»: — В реанимации она. — Что с ней? — холодеет Тёма. — С Владом на мотоцикле разбились. Влад легко отделался, в палате лежит, а она пока без сознания.       Тёма мчится в больницу, не удосужившись даже руки помыть, и приезжает позже полковника — тот уже стоит у окна с выданной кем-то пепельницей, смотрит в окно на зажигающиеся фонари в скверике. На нем обычные джинсы и серая толстовка, и выглядит он сейчас моложе своих лет — помятый, бледный и растрепанный. Непривычно домашний, наверное, собраться толком не успел, сразу сюда приехал после работы. Или службы. Как это правильно называется? — Без сознания пока, — сообщает он, стряхивая пепел. — Позвоночник цел, остальное пока не известно.       Тёма молчит. Что тут скажешь? Не парьтесь, Валентин Юрич, все наладится? А если нет, что тогда? А если Юлька инвалидом останется, что с ним будет? Он ведь себя грызть будет, что не уследил, не уберег, он уже себя грызет. — Валентин Юрич, — начинает он, заглядывает в пустые темные глаза и добавляет неожиданно: — Давайте обниму вас.       Лебедев смотрит не мигая, точно и не ему это было сказано, и, не успевает Тёма окончательно убедиться в своей тупости, сам прижимает его к крепкому напряженному телу. По ощущениям — как к стене прижали, настолько тот прямой и твердый, и Тёма замирает, не решаясь поднять руки и коснуться его спины. От Лебедева пахнет выглаженной рубашкой, лосьоном после бритья и сигаретами. Как-то странно пахнет, волнующе, но он снова не успевает подумать о чем-либо, как его отпускают. — Спасибо, — говорит Лебедев, доставая новую сигарету и протягивая ему открытую пачку. — Будешь?       Тёма кивает и тоже подкуривает.       Дурацкий день сегодня.