Грани безумия

      Юлька в рубашке родилась — только сотрясение и открытый перелом ноги, хотя могло быть в сотни раз хуже. Она белая, под цвет простыни, вся в бинтах, с перемотанной головой и внушительным синяком во всю щеку, ее тошнит, стоит только открыть глаза, поэтому она отвечает с закрытыми: — На встречку вылетели. Влад не виноват, его подрезали. — М-м-м, — тянет Тёма глубокомысленно. — Ясен хуй, не виноват, он святой у нас теперь. — Тём, ну хватит. Ты отношения выяснять приперся? — Да не тарахтели они мне, эти отношения, веришь? Тебя пришел проведать. По старой дружбе.       Юлька морщится, двинувшись. — Извини, Тём, надо было тебе про Влада сразу сказать. — Дура ты, Юль, самая отбитая дура. Нахуя ты с ним поехала? Хорошо, что в шлеме была. Ты вообще головой своей думаешь? Что с отцом бы было, если бы ты насмерть там расшиблась? — Поучи еще, — говорит она сквозь зубы. — Мне одного читателя нотаций хватает.       Тёма смотрит на синие круги под глазами Юльки и понимает, как же она сейчас бесит. Уж какой Тёма был отшибленный в свои семнадцать, а мать напрасно никогда не беспокоил. Однако, когда он встает, чтобы уйти, Юлька хватает его за руку. — А ты давно его видел? — спрашивает она. — Дня два назад, а что? Он к тебе не приходит разве? — Приходит. Просто сидит, ждет, пока я первая заговорю, а я не хочу. Не могу. Стыдно мне, Тём. — Вот это да, — хмыкает он. — Явление Христа народу — Юле стыдно! — Тём, — Юлька вздыхает. — Поговори с ним, а? Пожалуйста. Скажи, что Юля… — … дура безмозглая и Юля раскаивается. Понял я. Постараюсь, но не обещаю.       Замечательно — вписался непонятно зачем. Только как с полковником разговаривать, если тот вообще говорит редко и только по поводу? Вот придет Тёма к нему домой, сядет на стульчик, сложит ручки на коленочках и… И что он ему скажет? Как вообще разговор начать? Блять, как сложно-то.       Надо выпить, думает Тёма. Что пьют полковники? Вряд ли мартини какое-нибудь пафосное, скорее всего водку или пиво. Но водка сразу отпадает, не тот случай, а вот пиво неплохо — ненавязчиво и не обязывающе. Двое мужиков могут выпить пиво и без повода. Расслабиться, там, все дела… Полковник же может расслабиться?       Ну ок, допустим. А идти в какое время? В семь рано. В девять поздно. Поэтому без пяти минут восемь Тёма звонит в дверь, чувствуя, как от страха колотится сердце. Пиздец, бля, дожили. А вдруг выгонит? Скажет: иди-ка ты, Тёма, нахуй? — Артём? — спрашивает полковник, разглядывая его так, словно впервые в жизни видит. — Ага, — ухмыляется Тёма, снова во все зубы, потому что по-другому не умеет. — А я к вам. Гонцом, бля. Можно?       Лебедев моргает чуть чаще, чем обычно, и Тёму это радует, — хоть какая-то эмоция — потом кивает в сторону кухни и ставит на плиту чайник, хотя тут же, на столешнице, призывно блестит матовым стеклом электрический. — Вы пиво какое будете — светлое или темное? — сразу переходит к осаде Тёма, вытаскивая из пакета банки. — Я не пью. Вообще, — говорит Лебедев, но, взглянув на поникшего Тёму, добавляет: — Светлое давай. Одну за компанию. Остальное выпьешь сам. — Десять банок? — офигевает тот. — Принес — пей. Обратно нести — дурной тон, а оставлять бессмысленно — я же не пью.       Похоже, Лебедев, когда начинает говорить фразами больше трех слов, склонен к иронии. И это не хороший знак — просто отличный, потому что Тёма, шагая сюда, больше всего боялся молчания. — Рассказывай, гонец, что тебе велено передать, — произносит Лебедев, переливая пиво в высокий бокал.       Тёма быдло — Тёма хреначит прямо из банки, терзая сушеного кальмара. — Понимаете, Валентин Юрич…       Тёма во всех цветах радуги расписывает, как Юле стыдно. Как она не спит ночами, раскаиваясь в своем поступке, как хочет поговорить и попросить прощения у отца, но какая Юля гордая, поэтому не просит.       Лебедев молчит, стряхивая пепел в хрусталь, потягивает пиво и кивает, обводя горлышко бокала пальцем. Захмелевший Тёма, чувствуя, как язык двигается уже отдельно от мыслей, смотрит на пальцы и думает, что у полковника руки какие-то слишком интеллигентные. Небольшие, с узкой ладонью, такие бы врачу или юристу, но никак не кадровику.       На восьмой банке Тёма плавно переходит на нытье — жалуется на жизнь, на уебищных людей, что его окружают, на тупых телок, на одиночество. — Вот вы же тоже одиноки, Валентин Юрич, — говорит он, прикованный к стулу изучающим взглядом Лебедева. — Вы же понимаете, что я имею в виду? — Понимаю. — А вот почему вы себе бабу не заведете, Валентин Юрич? Вы же нормальный мужик, молодой еще, подтянутый, спортивный. Как это… Как его? Как выдержанное вино, да. Если бы я был бабой, я бы вам отдался не раздумывая. — А если б не был бабой? — Тоже б отдался.       До Тёмы доходит с опозданием что он ляпнул, он поднимает голову, роняет пепел на стол и хлопает ресницами, а Лебедев вдруг улыбается, и улыбка на его лице смотрится так непривычно, что у Тёмы случается психологический дискомфорт. — Я пошутил, Артём, не напрягайся, — говорит он, но Тёма еще долго не может прийти в себя.       И, похоже, уже не придет, осознает он. Прикончив десятую банку, Тёма решительно поднимается: — Я поехал. — Хорошо, — кивает Лебедев, тоже вставая. — Я понял тебя, Артём, я поговорю с Юлей. — Спасибо, Валь.       Тёма смотрит в широко распахнутые глаза Лебедева и не может оторваться от плавящихся в их глубине эмоций: удивление, гнев и беззащитность какая-то странная. — То есть Валентин Юрич, вырвалось, я еблан, простите, — торопливо бормочет он, устремляясь в прихожую с предварительно собранным мусором в пакете. — Я пошел, Валентин Юрич. — Иди, Тём.       Видимо, решает ответить той же монетой, той же фамильярностью на неуместную фамильярность, но у Тёмы вместо удивления только теплота внутри и непрошенное жгучее желание обниматься. Тёма салютует свободной рукой, выходит на лестницу и, пока спускается, вызывает такси — поздно уже.       Дома он стаскивает с себя джинсы, на носки и майку сил не остается, поэтому он валится прямо в них на кровать и долго лежит лицом в подушку, пытаясь собрать в кучку расползающиеся мысли и описать то состояние, которое испытал, когда его так ласково — ласково? — назвали по имени. Его, конечно, и другие Тёмой звали, ничего особенного, но Лебедев как-то по-другому произнес, как за ухом почесал, отчего аж мурлыкать захотелось. Странно, блять. И так волнующе… — Опа, добрый вечер, — тянет он задумчиво, чувствуя натягивающуюся ткань боксеров. — Какого хуя?       Обычного, Тём, хуя. Своего собственного, который стоит на взрослого дядьку — вдвое старше его самого — и к тому же отца несостоявшейся девушки. А почему стоит? Потому что тот как-то по-особенному, блять, на него посмотрел.       Да, Тём, явно не в твою пользу расклад.