Грани безумия

      Мозг легко обмануть.       Пьяный был, хуйню нес, а Лебедев в этот момент какую-то струну душевную задел, вот и запомнилось. Вот и запаяло его на нежности дурацкой к дядьке, блять, вдвое старше. Жалко просто, да, обычная мужская солидарность, повторяет он снова и снова, прокручивая в голове воспоминания недельной давности.       Только вот фантазии, которые его посещать начинают, жалостью не назовешь. Ладно бы в них Тёма заботился о полковнике как об отце родном, чай там заваривал в красивом чайничке или пуговичку к кителю пришивал, любя платонической любовью. И тот никак бы не прижимал его к себе, шепча что-то неразборчивое, но очень откровенное, заставляя Тёму метаться по постели и хотеть непонятно чего.       Тёма, просыпаясь разбитым, с таким адовым раздраем в голове, что впору только топиться, курит на балконе в одних трусах и босиком, смотрит на светлеющий горизонт и негромко матерится. Ему, честно говоря, страшно, потому что такая дикая хуета с ним происходит впервые. С телками, с которыми он встречался, так сложно не было: он либо хотел их трахнуть, либо не хотел, не строя далеко идущие планы и не задумываясь над собственными чувствами. По правде сказать, он частенько забывал о том, что у него есть девушка, вернувшись домой. А тут… Впрочем, в школе он был влюблен в Танюшку, кудрявую отличницу, и при ней Тёма краснел, проседал в голосе, нес ерунду и постоянно хотел ее коснуться. Прям как с полковником.       Сигарета валится под ноги, и Тёма вздыхает: — Да ну нахуй…       Да не… Не бывает такого. Не может быть. Не в его возрасте, не в его характере, не в мужика же, это же пидарасня какая-то уже получается. А как вообще люди пидарасами становятся? Вот так просыпаются однажды утром, стоят на балконе в одних трусах и думают, что влюбились в мужика? А что, если так оно и есть? Как теперь быть?       Но Тёма ведь не хочет, чтобы ему засунули в задницу то, что для этого совсем не предназначено. Тёма вообще об этом старается не думать, он хочет чего-то такого эфемерного и неясного, что путается в чувствах еще больше. Он ненавидит себя за бесхребетность, которая вдруг проявляется в присутствии Лебедева, за то, что разом теряет весь боевой пыл, будто и не он самый хамоватый и отбитый из всей их компании, растекается медузой и не смеет поднять глаз. — И похуй, — резюмирует Тёма, закуривая по новой.       Холодный душ, завтрак — и на работу, где времени на рефлексию нет совсем. — Тёмыч, ты че такой загруженный? — замечает Рус, хлопнув его по плечу. — По Юльке сохнешь?       Нет, братан, по Юлькиному бате, хочет сказать Тёма, но молчит и усмехается собственному идиотизму. Ситуевина, однако.       Вечером он уходит раньше — нужно успеть в приемные часы попасть к Юльке, которая сама просит его зайти. Она уже не такая бледная, сама сидит, откинувшись на подушках и смотрит на Тёму, притащившего пакет с персиками — ее любимыми — с тревогой. — Тём, ты можешь ко мне домой зайти, проверить, как там папа?       Тёма вздыхает: — А что с ним может быть? — Мне сказали, что он отпуск на неделю взял. А отпуск он берет только в одном случае — чтоб в запой уйти. — Он же не пьет, — искренне не понимает Тёма. — В том то и дело, — произносит Юлька на удивление серьезно. — Не пьет, но раз в пару лет может сорваться. Меня специально в детстве в санаторий отправлял, а сам… Сходишь, Тём? Я переживаю. Возьми ключи, он не откроет. — А чего ж ты Владика своего не попросишь? — Тём, ты дурак совсем? Он в соседней палате лежит. Да и папа его, когда увидел, с лестницы спустил. В прямом смысле. — Так это мне повезло еще, выходит.       Он едет домой — сначала в душ, отмыться, перехватывает на ходу бутерброд, а затем к Лебедевым. Долго мнется на пороге, не решаясь нажать кнопку, а когда нажимает, ничего не происходит, потому что не открывают ему ни с первого, ни с пятого звонка. И как ему вот сейчас дверь самому открыть и запереться в чужую квартиру, Юля думает головой своей? А если полковник его пристрелит из табельного от неожиданности? Или, может, он вообще занят — шлюху какую-нибудь трахает? Почему и нет?       Качая головой, Тёма осторожно просовывает ключ в скважину, проворачивает и входит, включая свет в прихожке. — Валентин Юрич, это я, Артем!       В квартире накурено. Разувшись, Тёма идет на кухню и, опустив глаза, смотрит с тупым выражением на батарею пустых бутылок, аккуратно, даже с педантичностью, выставленных вдоль стенки у двери. Ага, водка, значит, не мартини.       Сам Лебедев сидит напротив, смотрит в упор. Курит. На полу и на столе вокруг чисто, только в пепельнице полно окурков. — Мне Юлька ключи дала, — поясняет Тёма, снова теряясь, причем больше, чем обычно, потому что до сих пор не понял, чего ждать от полковника, а от пьяного полковника — тем более. — Вы как… нормально? — А как я, по-твоему, выгляжу, Артём? — отзывается тот адекватным, спокойным голосом, и Тёма выдыхает с облегчением. — Да вроде нормально… Я с вами посижу недолго, и потом пойду, хорошо?       Потому что Юлька сказала — посиди.       Лебедев кивает, а Тёма, набрав в чайник воды, щелкает кнопкой и стоит спиной, замерев в который раз от ощущения глубокой заморозки, когда взгляд полковника сверлит его затылок. Он дергается испуганно, когда рука, ухватившаяся за ремень на джинсах, тянет его назад и он оказывается сидящим на краешке стула, прямо между расставленных ног Лебедева. Если бы кто-то из парней в гараже так пошутил, то уже словил бы в челюсть или под ребра — потому что Тёма не телка, чтоб тереться об кого-то, тем более таким странным образом. Что у Лебедева в голове — тоже не ясно, потому что тот, обхватив его за живот одной рукой, второй устраивает на его колене пепельницу и продолжает затягиваться, стряхивая туда пепел. — А ты знаешь, почему от меня жена ушла, Артём?       Лебедев спрашивает, уперевшись лбом в его затылок, и горячее дыхание греет шею. — Почему, Валентин Юрич? — Про любовника моего узнала.       Вот так, оказывается, просто — раз, и все, без обиняков. Без предысторий и объяснений, и сидит теперь Тёма пришибленным сусликом и думает: зачем он это сказал? Так, накатило, высказаться захотелось? Или… Об этом «или» он старается не думать, дыша прерывисто, когда рука поверх майки переползает на ребра. — Сердце, — произносит Лебедев, подкуривая заново одной рукой. — Что? — моргает Тёма. — Сердце, говорю, частит у тебя. Испугался? — Кого, вас, Валентин Юрич? Обижаете. — Валя. — Что? — Можешь меня Валей звать. Тебе разрешаю. Ты забавный.       Тёма сглатывает. Забавный? Наверное, пора бы уже встать и уйти, но он продолжает сидеть, прижатый к теплой груди, чувствуя себя странно уютно в этих не менее странных объятиях. — Валентин Юрич… Валь, мне…       Вот зря он его по имени назвал, думается Тёме, когда Лебедев, расставляя ноги шире, прижимает его ближе, зарываясь носом в волосы и вздыхая, а Тёма натурально плывет, как гимназистка, которую впервые мальчик в щеку поцеловал. Он втягивает носом сигаретный дым, выдыхает судорожно, через силу, позорно наклоняя голову, чтобы в шею его целовать удобнее было. И это, блять, уже ни на что не похоже, когда тот в самом деле легко касается ее губами, потому что у Тёмы темнеет в глазах и слабеют коленки, ему становится откровенно страшно от ощущения близкого сердечного приступа. — Валь…       Получается нихуя не предостерегающе, а скорее жалобно, и Тёма, резко поднявшись, идет в прихожую, натягивает кроссы и хлопает дверью, набирая по пути Юльку. — Как он? — спрашивает она, отвечая после второго гудка. — Живее всех живых, — ворчит Тёма, пиная дверь лифта. — Так что спать можешь спокойно, без угрызений совести.       Время позднее — ему бы пожрать да в люлю, но дома он переодевается в старые спортивки и толстовку, подхватывает наушники и идет в парк за домом, где бегает до изнеможения, до судорог в икрах, пока не остается ни единой мысли. Только тогда он возвращается. Холодный душ, ужин, в кровать.       И не думать. Главное — не думать.