Грани безумия

      Тёма смотрит на задницу Руса, наклонившегося за гаечным ключом, — оценивает, прикидывает, прислушивается к ощущениям. Нравится ему на нее смотреть? Да ни хрена. Даже противно как-то пялиться на откляченную жопу матерящегося друга. Испытывает ли он желание потрогать ее? Тоже нет. А чтобы Рус его потрогал? В ухо подышал? Упаси боже… — Тём, — Рус поворачивается и бросает ему ключ. — Ты долго таким припизднутым ходить будешь? — Че тебя не устраивает? — ворчит Тёма. — Тебя как мешком по голове пыльным ебнули, всю неделю как лунатик-ебанатик ходишь, ни на один вопрос не ответил сразу, без торможения. — Не высыпаюсь я! Отъебись, по-братски, ну?       Рус качает головой: если Тёма уперся и не хочет говорить, значит щипцами из него ничего не вытащишь. Тёма молчит, продолжая тонуть в своем болоте самопожирания. Он не хочет рефлексировать, но не может этого не делать. На работе тяжко — заученные и повторяемые изо дня в день движения не слишком отвлекают от мыслей, но дома, в тишине, в сотни раз хуже, особенно в душе, когда он упирается лбом в кафель и закрывает глаза, вспоминая, как его пробрало всего от почти неощутимого прикосновения к шее.       В кровати, когда он лежит голый поверх одеяла, потому что жарко ужасно, и не спасает даже открытая дверь балкона, тоже невыносимо. Руки тянутся к члену, стоит опять подумать о той приятной истоме, но он борется с самим собой: ложится на пол и отжимается, пока в голове не начинает гудеть. Только вот утром, когда мозг еще не проснулся и не способен контролировать рациональность поступков, Тёма дрочит самозабвенно, рыча в подушку и пачкая пропитанную потом простынь спермой. Рычит, сдергивая ее и бросая в стиралку, тащится в ванную, а после сидит на кухне, таращась в одну точку.       Тёма не совсем дурак. Он прекрасно понимает уже, во что влип, но принятие означает готовность к действию. Либо к бездействию, а он не хочет сейчас ничего решать. Признаться во всем полковнику — глупо. Что Лебедев может ответить на признание Тёмы, если у того самого дочь почти такого же возраста?       А что, если Лебедев и не против вовсе, и молоденьких любит? Неопытных? — Да в рот меня ебать! — психует Тёма, поражаясь, какие дурацкие мысли лезут в его голову.       Не признаваться — и рассыпаться так же, днями и ночами от груза невысказанного. Да, надо сходить. Просто рассказать все — и закончить, и не думать больше.       У Тёмы выходной. Он занят стиркой, уборкой, готовкой — он хозяйственный парень, когда сам хочет этого — и прочей бытовухой. К вечеру он умудряется заебаться так же, как и на работе, лезет в душ, фыркает от наслаждения, когда прохладная вода стучит по плечам, и собирается ложиться спать, когда в дверь звонят. Отчего-то сердце сразу проваливается куда-то вглубь, за ребра, и он, выглянув в прихожую, отпирает дверь. Ну точно — полковник. — А вы откуда мой адрес знаете? — говорит он, тряхнув мокрыми волосами. — Я, Тём, все знаю, если нужно, — отвечает тот. — Я войду?       Тёма отступает назад, рассматривая новую модификацию — полковник на выходных. Джинсы, светлая рубашка с закатанными рукавами, волосы в творческом беспорядке, как у Тёмы сейчас — ветер на улице. — Чай? — спрашивает Тёма. — Кофе? — Чай.       Ситуация один в один, как в дурацком кино — кухня, Тёма, стоящий спиной, и набирающий воды в чайник, и Лебедев, сидящий за столом и замораживающий его своим взглядом в затылок. Только в этот раз он трезвый и, похоже, вольностей не допустит. — Я пришел извиниться, — произносит он таким тоном, будто накосячил все равно Тёма, а он берет вину на себя. — В моем возрасте и положении подобное поведение недопустимо. — Да ладно, — машет рукой Тёма, двигая чашку и вазочку с конфетами. — Не такой уж вы и старый, Валентин Юрич. Да и понимаю я вас, вы ведь на голубом глазу эту хуйню сморозили.       Жмурится от того, какую хуйню сморозил сейчас сам и замолкает, уставившись в окно. Там, разумеется, ничего интересного, но куда-то смотреть надо, потому что встречаться взглядом с притихшим полковником ему не хочется.       Лебедев говорит что-то про необходимость контроля эмоций и о том, что отличает людей от животных. Тема кивает, ни слова не понимая из этой речи, но четко осознавая, что тот, рассказывая это ему, убеждает сам себя. Что-то о возрасте и застарелом одиночестве, которое толкает людей на необдуманные поступки. Много еще о чем, и Тёма кивает китайским болванчиком, провожая позднего гостя к выходу. — До свидания, Тём, — говорит Лебедев, стоя напротив, и он вдруг как никогда остро осознает, что уходить тому не хочется.       А еще больше не хочется идти домой — в пустую темную квартиру. И Тёма, ухватившись за его плечи, прижимает спиной к стене, задевая выключатель, и целуются они уже в темноте, натыкаясь руками друг на друга, отбирая инициативу до тех пор, пока Лебедев не приходит в себя. — Стоять! — рявкает так, что у Тёмы ноги подгибаются от неожиданности.       Теперь его вжимают в стену на вытянутых руках, и он слышит лишь учащенное дыхание напротив. — Валя, — он облизывает пересохшие вмиг губы. — Валь… Не уходи. — И что мы делать будем, по-твоему? — Не знаю. Я могу пирог испечь. С яблоками. Хочешь?       Руки на его плечах трясутся, и только спустя мгновение он понимает — от смеха. Потому что Лебедев отпускает его, не в силах остановиться, и садится на стоящую рядом тумбу. — Тём, ты такой еще пацан, — наконец говорит он. — Где у тебя покурить можно?       Тёма, насупившись, указывает на дверь в комнату и ведет его на балкон. Лебедев, рассматривая огни внизу, затягивается размеренно, не спеша, в отличие от Тёмы, у которого пальцы не сгибаются от пережитого волнения. Бросив окурок в банку, Лебедев выпрямляется, и, когда он решает уже, что полковник уйдет молча, оставив его с недокуренной сигаретой, вжимает всем телом в угол, опрокидывая какую-то позабытую ремонтную рухлядь.       Тёма сдерживается, чтобы не заскулить, когда его начинают иметь языком, и на все предыдущие ощущения от подобных ласк это ни хрена не похоже. Ни на что, блять, не похоже, потому что он цепляется за твердую спину пальцами, чтобы оставаться в сознании, пока тело его превращается в аморфную массу. Потому что ноги становятся ватными, голова пустой, а в паху расцветает такое огненно-острое, что отдается по всем внутренностям. — Ты откуда такой взялся, ответишь? — спрашивает Лебедев, поднырнув ладонями под его майку и касаясь губами уха. — Какой? — никак не может собраться Тёма, почти всхлипнув. — Простой такой, как рельса. Не умеющий чувства свои скрывать. Отзывчивый… Глупый еще. Ты зачем меня спровоцировал? — Я не провоцировал, Валентин Юрич, я не специально…       Тело ведет себя как-то странно: выгибается навстречу горячим ладоням, которые стаскивают вниз штаны вместе с бельем, а затем сминают ягодицы. И Тёма не выдерживает — скулит, пряча лицо с горящими щеками на груди Лебедева.       Тот целует жадно, с ломающим любые доводы рассудка напором, прижимаясь пахом, пока не запускает пальцы в его волосы и с силой не отстраняет.       Тёме даже немного стыдно, что он кончает после буквально пары движений его руки. — Так, — произносит Лебедев, натягивая на его бедра штаны и дыша в висок. — Успокаивайся, Тём, и сделай мне еще чаю. Зеленого только. Нервы шалят. — А как же вы, Валентин Юрич?       Тот смотрит вниз и вздыхает: — Мне не привыкать. Потерплю.       Тёма плетется на кухню — ноги его почти не держат — на автопилоте находит пачку с зеленой ерундой, которую купил по приколу, попробовал и больше не пил, засыпает ее в заварник и заливает кипятком.       Сзади его тянут за пояс, и он, не протестуя, садится на колени к Лебедеву, который смотрит на него изучающе, с прищуром. — Охуеть теперь, товарищ полковник, — говорит он. — Это я теперь… — Меньше думай, — обрывает его тот. — Тебе понравилось? — Да… — Это главное. Ты еще не передумал насчет приглашения? — А что мы будем делать? — спрашивает Тёма севшим голосом.       Лебедев пожимает плечами: — Знакомиться.