Грани безумия

      Время — первый час ночи.       Тёме завтра на работу. Полковнику — на работу, то есть на службу. Однако они сидят в кухне и разговаривают обо всем и ни о чем, и, оказывается, Лебедев вполне сносный собеседник, если позволяет себе быть собой. Больше молчит, кивая на Тёмину болтовню, иногда усмехается, а иногда смотрит так, что Тёма затыкается и забывает слова.       Ночные разговоры на кухне хороши тем, что они сближают, казалось бы, совершенно разных людей, не хуже алкоголя, во многом благодаря иллюзии интимности, что создается тишиной и огнями за окном. Получается, что они действительно знакомятся — только вот в конце разговора полковник знает о Тёме практически все, вплоть до того, кем он хотел стать в детстве, а Тёма о полковнике — ничего. Тёма сонно моргает, пытаясь понять, как так вышло, и Лебедев толкует это по-своему: — В постель?       Он поднимает глаза и смотрит, не зная, что ответить, и тот добавляет: — Спать, я имею в виду. Иди-ка сюда. Объясню кое-что.       Хлопает себя по колену, и Тёма идет, удивляясь, как у Лебедева получается так легко добиваться желаемого, ничего при этом не делая. Садится ему на колени, второй уже раз за вечер, только в этот раз лицом к лицу. В ярком электрическом свете хорошо видны морщинки между бровями и в уголках глаз, которые вовсе и не черные, а темные, с отливом в вишневый, ближе к зрачку. Губы, кстати, тоже в паре сантиметров всего, строго очерченные, красивые, и он помнит, какие они твердые и горячие. — Артём, — произносит он, и Тёма вздрагивает от проскользнувшего в голосе металла. — Если ты думаешь, что я старый извращенец, прельстившийся свежим мясом, то, будь добр, скажи об этом прямо. — Ничего я не думаю, Валентин Юрич, — отвечает Тёма, несмело пока поглаживая его плечо. — Я о вас ничего не знаю. Чего от вас ждать — тоже не знаю, но я так не думаю. — Меньше думай, Тём, в твоем случае будет полезно. И запомни одну вещь — если твои желания не идут вразрез с уголовным кодексом и конституцией — это нормальные желания. Если двум людям хорошо друг с другом просто по факту самого существования этих двоих — не важно, что они делают за стенами отдельно взятой квартиры, если они не пропагандируют свои идеи и не принуждают принять их веру. Тебе со мной хорошо? — Да, но… — И мне с тобой хорошо. Этого достаточно. Пойми, я так давно не испытывал желания остаться у кого-то до утра, что почти забыл, что так бывает. Я не собираюсь тебя принуждать к чему-либо, я хочу, чтобы ты дал мне побыть собой.       Зависнув на добрые пару минут Тёма подумал — а ведь прав полковник. Ничего противозаконного он не делает. Старушку не насилует, котят не расчленяет. Всего-навсего кайфует от того, что горячие ладони гладят его спину под майкой, и чужое дыхание греет ямочку над ключицами. И сейчас это по степени полноты взаимодействия и физиологического отклика больше, чем секс. — У вас какой размер? — спрашивает Тёма и не сразу вдупляет, почему Лебедев поднимает голову и вскидывает бровь. — А, да не, я не про это. Вы же в джинсах спать не будете. Я вам свои… — Я голый буду спать. Привычка. В полевых условиях в молодости приходилось вещи стирать каждый день, чтобы вши не завелись, они чистоту не переносят. Вот и прижилось.       Заебись, подумалось Тёме. Все его представления о неловкости разбились о суровую реальность, когда Лебедев действительно разделся, аккуратно сложил вещи стопочкой и посмотрел на него так, будто они встретились на светском приеме, а не стояли друг напротив друга по разные стороны кровати. — Блять, хуета какая-то, Валентин Юрич, — ворчит Тёма, выключая свет и забираясь под тонкое одеяло. — Вы… — Ты. — Ты… Блять, пиздец, нахуй.       Легче становится, когда Лебедев уверенно подгребает его к себе и целует, надавливая на затылок пальцами. Не в темноте — с балкона льется голубоватый свет от фонаря, и Тёма видит все, что делают с его телом те самые руки, которыми он только что любовался на кухне. Снимают майку, боксеры, которые вдруг становятся тесными, цепляя резинкой возбужденный член, скользят по втянутому животу и бокам, а затем — соскам, и это так приятно, что почти больно. Еще страннее лежать на спине с раздвинутыми ногами, как шлюха распоследняя, и с жадностью принимать быстрые поцелуи в шею. — Вааааль, — тянет он. — Вы… — Ты. — Ты это… Сука, я сдохну щас…       Нет, Тём, пока нет, а вот сейчас — да, потому что на бедра ему опускаются ладони, раздвигая еще шире, а член обхватывают губы, и его трясет от того, как они сдавливают головку и растягиваются потом у основания.       От такого реально можно сдохнуть — от разрыва сердца, наверное. Обычно при минете он даже умудрялся покурить, не настолько это занятие было фееричным и чем-то особенным, чтобы он стонал и терял остатки самообладания, да и не сжимал никто так кайфово-мучительно яйца, передавливая сам ствол в кольце пальцев, отчего любое прикосновение языка к налитой кровью головке отдавалось дрожью в ногах.       А сейчас Тёма и стонет, и дрожит, и покрывается потом от внутреннего жара, и все вокруг тоже мокрое и душное, ведь открытая дверь балкона ничуть не помогает и этой ночью, которая жарче всех предыдущих.       Лебедев переворачивается, тянет за собой его уже чересчур податливое тело, и Тёма оказывается сидящим сверху. — Делай, что хотел бы сделать, — говорит тот, и Артем гладит такую же влажную от пота, как у него самого, кожу, цепляет твердые соски, — выдох сквозь зубы — целует грудь, плечи, шею, и ему нравится целовать Лебедева до одури, потому что мало этого, хочется большего, хочется, чтобы тот сам стонал под ним и выгибался, но Тёма пока оставляет эти мысли на потом, разрешая сжимать свою задницу и двигать членом между разведенных ягодиц.       Руки тянутся к своему члену, но Лебедев отводит их, устраивая у себя на животе, и дрочит ему сам, не отрывая глаз от его лица. Тёма не хотел бы видеть себя со стороны — слишком он беззащитно выглядит, таким обнаженным, раскрытым и ждущим ласки. Он закрывает глаза и закусывает губу, запрокидывает голову, чувствуя, как капля пота скатывается между лопаток и дальше по позвоночнику, его пальцы выламывает от напряжения, а грудь сдавливает приступом удушья. И это почти похоже на смерть, когда в ушах звенит от стука пульса, и из горла рвется хриплый стон, такой громкий, что он пугается сам, а Лебедев, кончив сразу после него — всего несколько резких движений — прижимает его к себе и гладит по спине успокаивающе. — Тише, маленький, тише, — голос спокойный, даже ласковый, хотя сердце в груди бьется так же быстро, как и Тёмино. — Валь, — говорит Тёма, вдыхая тяжелый запах пота и спермы. — Это… всегда так? — Как — так? Я же не экстрасенс, Тём, чтобы мысли угадывать. — Так охуенно. — Если отдаешься кому-то искренне — да.       Тёма лежит, приходя в себя, потом тянется к пепельнице на столе и закуривает — и он готов поклясться, что это самая уместная сигарета в его жизни, потому что вещи, более нужной в этот момент, не найти. Лебедев отбирает ее, когда огонек догорает до половины и затягивается с не меньшим удовольствием. — Валентин Юрич… — Валя. — Валя. Вы… — Ты. — Ты же придешь завтра, да?       Лебедев молчит, и сердце Тёмы пропускает удар. — Приду, — отвечает он. — С тобой уютно. И ты быстро всему учишься.       До утра они разговаривают — теперь уже Тёма кивает, а Лебедев рассказывает обо всем, о чем хочет сам: об армии, о семье, о том, как родилась дочь, о Юлькином детстве, в котором его почти не было, вечные призрачные встречи — командировки, о том, как из-за этого начала подгуливать жена, а следом и он сам.       В четыре утра уходить рано, — будильник на часах полковника выставлен на пять, потому что на службу ему к семи — а ложиться спать поздно, поэтому Тёма заваривает чай и жарит гренки, как долбанная хорошенько оттраханная домохозяюшка. — Вкусно, — говорит Лебедев, рассматривая царапину на его пояснице. — Спасибо, товарищ полковник. Для вас же старался.       К нему постепенно возвращается привычная смешливость, и Лебедев знает, что вскоре тоже окажется объектом подстебываний. Только, похоже, его это не заботит. — Так, я домой — в душ и на службу, у тебя переодеться не во что, а то я бы остался, — сообщает тот, обуваясь в прихожей. — В следующий раз, Валентин Юрич, пижаму берите, — говорит Тёма, зевая. — Ах да, вы же без пижамы спите. Как младенец. — Договоришься, Тём. — Ладно вам, Валентин Юрич, чо вы сразу полковника включаете.       Тёма смотрит в его совсем не грустные глаза и лыбится, как умалишенный. — Что, даже в носик на прощание не чмокнете?       Его тут же зажимают между стеной и шкафом, стискивая запястья до боли, целуют, посасывая язык, а когда отпускают, Тёме не сразу удается отдышаться. — Ага, ну ок… До свидания, Валентин Юрич. — Пока, Тём. Позвоню вечером. — Ага, — вздыхает Тёма, приваливаясь плечом к двери. — Только попробуй не позвони.       Он стоит на балконе, смотрит вниз и даже не курит. В голове приятно пусто. Он совсем не выспался, он знает, что весь день придется держаться на кофе и энергетиках, но испытывает от этой мысли только садистское удовольствие. Как и от того, что ему ночью отсасывал мужик и что ему охуеть как это понравилось.