Грани безумия

      Странно это — просыпаться оттого, что тебя целуют в лоб. — Товарищ полковник, я, вообще-то, еще жив. — Привычка, Тём. Завтракать идем.       Тёма смотрит на часы, — без двадцати шесть — зевает и садится на кровати, смотря на одетого, гладко выбритого и бодрого Лебедева с неприязнью взрослого мужика, которого разбудили раньше, чем у того появилась утренняя эрекция. — Вы — не человек. А что на завтрак? — Овсянка.       Наверное, лицо у Тёмы сейчас несчастнее некуда, потому что в глазах у Лебедева мелькает что-то смутно похожее на жалость, но тот все равно говорит: — Ты желудок себе еще не успел всякой дрянью посадить, поэтому ешь и не жалуйся — будем реанимировать к нормальному питанию.       Тёма, посетив ванную, сидит на кухне, смотрит в тарелку и вздыхает, потому что овсянка, блять, даже не на молоке — на воде, хорошо, хоть с маслом. Он хмурится еще больше, тянется за сахарницей и щедро отсыпает в тарелку. Лебедев смеется — тихо, уютно, по-домашнему, и Тёма сразу расслабляется и улыбается в ответ. — Юлька так тоже делала, — говорит полковник, подвигая ему вазочку с вареньем. — Первые пару месяцев. Потом привыкла. — Вы хотите сказать, что она овсянку ест по утрам? — Как миленькая. Ешь, не разговаривай. Остынет.       Тёма запихивает ее в себя зло, с упрямством наказанного ребенка, однако все равно управляется, подхватывает пустую тарелку, цепляя по пути и Лебедевскую тоже, поворачивает кран и трет губкой вместе с уже стоящими в раковине кружками.       Лебедев привык передвигаться тихо, поэтому даже стул не скрипит, когда он встает и, сцепив руки на Тёмином животе, целует его в макушку. Вроде и ничего особенного, однако коленки подгибаются. — Товарищ полковник, а на работу вы опоздать можете? — спрашивает Тёма, наклоняя голову, и тот целует уже за ухом. — На службу. Нет, не могу. — И ни разу не опаздывали? Ой, пиздите, товарищ полковник. — Ни разу. Есть предложения? — Ну вы же никогда не опаздываете — поэтому нет.       Лебедев фыркает в ухо, — по коже сразу мурашки — шлепает его по заднице и идет обуваться.       Договариваются встретиться вечером, у Тёмы, и он весь день ходит пришибленной весенней мухой — парни ржут, предлагают его перегнуть через капот и выебать, чтобы шевелиться начал, а Тёма в ответ на эти типично «натуральные» шуточки только хмыкает.       Вечером полковник приезжает чуть раньше, чем собирался, слушает Тёмину болтовню о пришибленных клиентах, достает привезенный с собой спортивный костюм и не спеша переодевается. Смотрит на него выжидательно, и Тёма давится словами: — Вы серьезно?..       Лебедев поднимает руку с часами: — Время еще не позднее. Я бегаю два раза в неделю, ты теперь тоже, кстати. Вперед!       Тёма щурится, не сдвигаясь с места, и Лебедев шагает ближе, складывает руки на груди — под тонкой футболкой проступают мышцы, которые очень хочется потрогать — и молчит. От этого сразу становится не по себе, но Тёма такой же упрямый — тоже молчит и смотрит исподлобья. — Не пойдешь — останешься без сладкого, — наконец разрушает молчание полковник, и Тёма фыркает: — Нечестно играете, Валентин Юрич. Щас, старые кроссы только достану…       Выясняется, что Лебедев в свои сорок с хвостиком вполне себе спортсмен, бежит ровно, в выработанном темпе, даже не задыхается на пятом кругу по парку, хоть и курит много, а вот Тёма держится из последних сил. — Вы не человек, — резюмирует он. — Вы, блять, не человек. Нахуй, я сливаюсь… — Стоять! — рука Лебедева хватает его за шиворот и возвращает на дорожку. — Чуть-чуть, метров семьсот осталось. — Подыхаю я, Валь… — Терпи!       До квартиры Тёма доползает как подстреленный, в основном благодаря Лебедеву, который тащит его на себе. — Брось меня, Валь, — закатывает глаза Тема, переступая порог. — Нам не выйти двоим из этого дерьма… Я умираю, брось меня! — Тём, ты идиот. Раздевайся, идем в душ. — Вместе? — Ты один там уснешь. — Ой, просто потереться об меня хотите, так бы и сказали.       Душ после выматывающей пробежки — такой кайф, но с Лебедевым как-то вдвойне кайфовее получается. Потому что руки его намыливают Тёмину голову и можно стоять, уперевшись лбом в его плечо и ни о чем не думать. А и не получается — думать и дышать не получается, когда целуют так настойчиво. Мокрая кожа чувствительней в разы, каждое прикосновение отдается сладкой дрожью, и Лебедев, похоже, становясь собой в такие минуты, становится увереннее в ласках — сжимает его руки и кладет на свою задницу, которая у него что надо. Подтянутая, упругая, в ладони ложится идеально. Сжимая ее, Тёма смотрит в глаза напротив и внутри у него просыпается то самое — звериное. — Артём! — рявкает полковник, когда его вжимают в кафель. — Валь, — Тёма притирается пахом, своим возбужденным донельзя членом. — Дай себя трахнуть, а?       На миг ресницы Лебедева вздрагивают, глаза темнеют, и Тёма понимает: дожать его можно, но только постепенно. Явно не сейчас. — В моих планах такого нет, — отвечает тот. — Пока нет. — А что у тебя в планах? — Показать?       Разворачивают Тёму резко, даже грубо, но ему нравится, когда растягивают его быстро и входят пальцами без долгой подготовки, отчего он сжимает кулаки и рычит, прислоняясь грудью к скользкому от пены кафелю. Лебедев кончает первым — и только потом доводит до разрядки Тёму, так же грубовато и резко, как и начинал. От нахлынувшего оргазма Тёма сползает вниз, больно ударяется коленями и вскидывает голову, щурясь от затекающей в глаза воды: — Валь, встать поможешь? Ты обязан, это ты меня выдрочил. — С тебя ужин. — Ну товарищ полковник… — А, то есть как помочь — Валя, а как самому что-то сделать надо — сразу товарищ полковник?       Подкуривая на ходу, Тёма, не одеваясь даже, достает из морозилки заранее приготовленные котлетки — сам лепил — ставит на огонь воду для макарон, трет сыр для соуса. Лебедев, одетый в джинсы и майку, но босой, стряхивает пепел в стакан, потому что пепельницу было лень искать им обоим, и задумчиво его разглядывает. — Ноги отличные, — сообщает он. — Мышцы спины можно прокачать, но тоже неплохо, если не придираться. — Задницу еще подкачать надо, скажите, — хмыкает Тёма. — Не помешало бы. — И вы готовы в этом помочь, конечно же. — Всегда к твоим услугам. — Вы невозможный человек, товарищ полковник. А вы «Чужих» хотите пересмотреть? — Разве что с пивом. — С темным нефильтрованным. — Договорились.       Тёма тушит сигарету в стакане, Лебедев устраивает руки на его бедрах и целует в живот, чуть выше пупка. Совсем без сексуального подтекста, но очень интимно, отчего Тёме кажется, что вместе они на кухне в обычном спальном районе не второй раз, а вторую жизнь подряд.