Грани безумия

      Воскресенье. Единственный выходной, когда они пересекаются в своем свободном времени, и, как ни странно, в своих планах на этот выходной, потому что Тёме, как и полковнику, совершенно не хочется никуда идти, что-либо делать, о чем-то думать. Он наконец выспался, он встает как обычно — часа на три позже Лебедева, который успел поменять смеситель на кухне и теперь стоит, задумавшись, придерживает крышку блендера и не слышит, как Тёма остановился в дверном проеме.       Тёма чувства подобного рода к девушкам не испытывал. Там были ванильные сюськи-масюськи в духе: «для моей принцессы — хоть звезду с неба», обещания и клятвы, смешные и иногда вполне искренние. Пробивало и на что-то животное, конечно, без прелюдий, но только в сексе, не в жизни. А с Лебедевым — сплошное звериное, вечная борьба за право быть первым, соперничество в мелочах, азарт и желание быть лучше. Нет, не лучше него — лучше себя вчерашнего.       Ему льстит, что Лебедев, несмотря на возраст, выглядит моложе лет на десять. Ему льстит, что конкретно этот мужик, который в начале месяца еще улыбался через силу, сейчас улыбается постоянно — ему. Льстит, что суровый полковник, от голоса которого писается соседская чихуашка и, возможно, молоденькие лейтенантики на побегушках, закрывает глаза и дышит как загнанный, когда ладони Тёмы накрывают его член. — Долго меня рассматривать будешь? — спрашивает Лебедев, не поворачиваясь, и Тёма отмечает не в первый раз, что тот немного картавит, когда расслаблен. — А я не на вас смотрю, — фыркает он. — Я, может, смотрю на то, что вы делаете. — Молоко, творог, клубника, банан. — Ненавижу молоко. — Полезно для костей.       Он ведь даже не спрашивает — наливает целый стакан и отдает Тёме. А Тёма спорить с Лебедевым не умеет, да и не хочет, когда тот так поглядывает искоса и отгораживается темными ресницами.       Лебедеву звонят, он отвечает, дает какие-то непонятные для Тёмы указания, вытаскивает сигарету и наклоняется к Тёминой руке, подкуривая. Хмыкнув, Тёма тянет его за шнурки на спортивных штанах, скользит пальцами вверх по груди и поглаживает затвердевшие мгновенно соски. Лебедев в голосе не меняется, только закрывает глаза и затягивается глубже. — Во сколько ехать? — спрашивает он, и Тёмины руки замирают. — Буду в течение часа. Отбой.       Кладет телефон на столешницу и шагает ближе, проводя носом по Тёминой шее до самого уха. — Что, накрылся выходной? — спрашивает Тёма расстроенно. — Срочное совещание. — Марсиане напали, товарищ полковник, без вас не обойтись? — Почти. Приеду поздно.       Прикусывает кожу за ухом, и, развернувшись, уходит одеваться. Тёма, чувствуя себя все той же неудовлетворенной домохозяйкой, — которая, ожидая мужа с рейса, наготовив пять видов салатов и прикупив новую шелковую ночнушку, услышала от благоверного, что тот уже наелся пирожков на заправке и очень хочет спать, — смотрит на поправляющего ворот Лебедева с недовольством. Потом кладет в его карман ключи и произносит: — Можешь оставить. Это на случай, если я спать буду. — Хорошо. Я предупредил, что буду поздно.       В губы целует быстро, прикрывает дверь и уходит, а Тёма, сверля взглядом хобот пылесоса, все же решается на уборку. Управившись со всеми делами, он позволяет себе позалипать в онлайн-стратежку, моется — лето в этом году выдалось особенно жарким во всех смыслах — и, без четверти час, заваливается в кровать.       Перед тем, как отрубиться, он вспоминает как Лебедев говорил, что Юльку выписывают на следующей неделе. Это, несомненно, замечательно, но есть и минус: не исключено, что Тёме теперь будет перепадать Лебедевское внимание только по выходным. Интересно, а что бы сказала Юля, узнав о степени близости бывшего парня с собственным отцом?       Тёма представляет ее вытянувшееся лицо, фыркает в подушку и проваливается в темноту. А просыпается от разливающейся внизу живота сладкой неги, оттого, что горячие руки гладят его спину. — Ваааль, — он выгибается навстречу касаниям. — Ты когда вернулся? — Час назад где-то. Не хотел тебя будить, но не сдержался.       Расслабленное после сна тело реагирует острее, и Тёма спокойно принимает в себя смоченные только слюной пальцы, которых уже не хватает. Не только ему не хватает — когда щелкает крышка флакона со смазкой и знакомым звуком рвется фольга, сердце у него замирает от предвкушения. Неужели решился?       Лебедев не спрашивает: он видит, что Тёма достаточно разогрет и растянут для того, чтобы принять его, поэтому мягко надавливает сначала самым кончиком, поглаживая поясницу, а затем, когда мышцы привыкают и расступаются под непрекращающимся давлением, скользит дальше, вовнутрь, и Тёма замирает, не в силах вдохнуть. Сказать честно — он ожидает боли, но ее не наступает. Дышит, привыкая, немного двигается навстречу и растекается подтаявшим эскимо, когда, тоже дернувшись, Лебедев разводит руками его ягодицы. — Ебать, — произносит он. — Охуеть, охуеть, охуеть…       Охуеть какие странные и приятные ощущения, если расслабиться. Нереальные, когда руки Лебедева ложатся на плечи, а бедра вжимаются в его бедра, и острее ощущения — особенно когда яйца шлепают по влажной от смазки коже — он не знал.       В постели Лебедев еще молчаливее, чем в жизни, поэтому Тёму имеют молча, но размеренно, в одном несбиваемом ритме, не забывая ласкать его член и вовремя убирая руки, когда тот готов взорваться от оргазма.       Тёма скулит, как телка, умоляя о разрядке, но ему не дают кончить. Долго, садистски долго, пока ноги у него не начинают дрожать от напряжения, и тогда Лебедев поднимает его, притянув за запястья и прижав спиной к груди, приказывает: — Двигайся.       Сейчас Тёму и просить не нужно, он готов делать что угодно, лишь бы получить желаемое, он хватается за крепкие бедра сзади и насаживается сам, иной раз под неверным углом, причиняя боль не только себе, но и ему, но быстро возвращается к нужному положению и исправляется вдвойне охотно.       Когда губы прикасаются к его шее сзади, Тёма закусывает кулак и вздрагивает, размазывая сперму по животу. Лебедев, обняв его за плечи, еще двигается некоторое время внутри, но совсем недолго, и его оргазм чувствуется всем телом. — Будет неприятно, приподнимись, — говорит он спустя пару минут, и Тёма морщится, когда сзади начинает саднить и пульсировать по мере того, как исчезает ощущение заполненности.       Он ложится на спину и пытается восстановить сбившееся дыхание. Лебедев возвращается с пепельницей, подкуривает, и, прежде чем отдать сигарету, влажно и непривычно нежно целует его в губы. Тёма фыркает, затягиваясь, и думает, где ему так подфартило, что влюбиться он умудрился вполне удачно — Лебедев какой-то чересчур даже понимающий и опытный. — Я даже не знаю, что сказать, — произносит Тёма, повернув голову и рассматривая в полутьме Лебедевский профиль. — И не надо. Я сам все видел. — Ой, да чего вы… — Да блять! — вдруг возмущается интеллигентный полковник. — Долго ты мне «выкать» будешь? Ничего, что мы трахались только что?       «Блять» и «трахались» — сразу два нелюбимых слова с промежутком в одну фразу означают только то, что Лебедев на эмоциях, и его можно развести на откровения похлеще. Тёма, бросив окурок в пепельницу, подается вперед и быстро целует его губы, скулы, нос, все, до чего можно дотянуться. — Ты! Ты, Валь! Я тебе нравлюсь, всерьез нравлюсь? — спрашивает он, поражаясь тому инфантильному бреду, что забивает сейчас его голову. — Да, — моргает тот. — Почему ты спрашиваешь? — Хочу предложить тебе махнуть на море. — Когда? — Завтра. Юльку же только через неделю выпишут. На несколько дней — туда-обратно. — Тём, меня не отпустит никто и… — Лебедев замолкает, смотрит в его полные ожидания глаза и сдается: — Хотя, мне кажется, пару дней без меня могут обойтись…       Тёма затыкает его рот поцелуем. Наверное, только подростки способны целоваться сутки напролет с таким же энтузиазмом, как он, но Тёме на это совершенно плевать.