Грани безумия

— Артём? И ты тут?       Лебедев смотрит на него строго и с небольшой жалостью — ну не хватило Тёме мозгов пройти мимо. — Да вот… — Тёма мнется, вздыхает, смотрит в ответ виновато. — Приехал с ребятами знакомыми, а тут Валя…нтин Юрич на задании. Случайно встретились. — А, ну ясно, — мычит Любка, разглядывая загорелый Лебедевский пресс. — А мы с Олькой, Семеном и Михой…       Последующие минут десять Тёма вынужден слушать занимательную историю про то, как Любкина компания добиралась до моря автостопом. Потом ее окликают и она бежит, а Тёма чувствует, как из-под темных очков его сверлят взглядом. — Юльке все растреплет, да? — спрашивает он. — Все равно ей придется рассказать, — вздыхает Лебедев. — Не вечно же нам в партизанов играть.       И только на обратном пути до Тёмы доходит смысл сказанного: раз Лебедев собирается сообщить об их «близких» отношениях Юле, значит и настроен серьезно. Значит к нему, к Тёме, он привязался и отпускать не хочет. Значит он, Тёма, ему нужен. — Артём, ты сейчас что представил? — замечает полковник. — Улыбаешься как девиант. — Ящик пива, товарищ полковник, — усмехается в ответ Тёма. — Давайте по пиву? До утра выветрится.       Выезжать собирались утром, засветло, времени было много, поэтому тот соглашается. После пива Тёме хочется логического продолжения — он пихает Лебедева плечом и говорит: — Я, кстати, массаж умею делать. — Надо же, — хмыкает тот, делая вид, что совершенно не понимает, что он имеет в виду. — Поздравляю, Артём, это очень полезное умение. — Ложись. — Окно открыто. — Закроем.       Тёма тянется к окну, задергивает шторы, смотрит на Лебедева, который, не изменяя привычкам, складывает снятые вещи стопочкой. Который потом вытягивается на постели во весь рост и, опираясь на локти, кивает: — Раздел — приступай.       Вообще-то Тёма его не раздевал, но приступить готов, поэтому он, прихватив флакон с массажным маслом, усаживается сверху на его ноги и растирает масло по широкой спине. Лебедев большой молодец — трусы тоже снял, не стал заморачиваться, и гладить его задницу удобно и кайфово, это особый вид релакса, особенно эти ямочки над ягодицами.       Движения Тёма тянет, захватывая плечи вместе с шеей, проходясь по позвоночнику, тягуче вырисовывая линии и полукружья, бархатная кожа блестит и разогревается, Лебедев расслабленно выдыхает. Облизнув губы, Тёма скользит вниз, по бедренным косточкам к паху, отчего ягодицы приподнимаются под его руками — инстинктивно, конечно же. — Только попробуй, — говорит Лебедев негромко, когда Тёмины пальцы скользят уже между ними. — Вам же нравится, — притворно удивляется Тёма. — Я ничего такого и не делаю…       Действительно — ничего такого. Только, задержав дыхание, надавливает на мыщцы сфинктера и проталкивает внутрь указательный и средний пальцы. — Блять, — должен сказать Тёма, но говорит почему-то Лебедев.       Ему это явно нравится, ведь второй рукой Тёма сжимает его член, но он все равно разворачивается и подминает Тёму под себя. — Валь, ну чего ты, — вздыхает Тёма. — Ты же не против, я же вижу! — Я не собираюсь делать это здесь и… — А, то есть брезгуешь? А меня значит ебать можно? Ты просто…       Заканчивается как обычно — в коленно-локтевой, где снизу Тёма, где Тёма воет не своим голосом и царапает спинку кровати, пытаясь удержаться на разъезжающихся коленках. — Хочу рыбу, — произносит он уже после, а Лебедев, сидящий на краю кровати с пепельницей, оборачивается и спрашивает: — Прямо сейчас? — Да. И пиво в холодильнике еще осталось.       Наверное, не стоило брать рыбу с рук, однако Тёма об этом задумываться начинает часам к двум ночи, когда сидит на полу, уложив руки на ободок унитаза и проклиная свою неразборчивость в еде, потому что полковника, который рыбу не любит, сия участь миновала. — Ты зеленый уже, — вздыхает тот, усаживаясь на край ванны. — Правда, что ли? Никогда бы не подумал. Валь, иди, меня щас опять накроет… — И что? Ты же не кровью блюешь, ничего ужасного.       Уходит, возвращаясь со стаканом воды и горстью таблеток. — Ой бля, за что, — стонет Тёма, с трудом глотая. — Мало того, что желудок болит, еще и задница болит. — Это карма, — вдруг произносит Лебедев, и Тёма думает: а полковник-то злорадствует. — Это вы про попочку сейчас свою драгоценную?.. Ой бля, за что…       До утра Тёма сидит в кровати, пока его прижимают и гладят по вздрагивающей спине успокаивающе и ласково.       Да и в пизду ее, рыбу эту. Если его так прижимают и успокаивают, как ребенка. Хорошо, все-таки, съездили.