Beyond here lies nothing

Felt like the weight of the world was on my shoulders… Pressure to break or retreat at every turn; Facing the fear that the truth I discovered; No telling how all this will work out; But I've come too far to go back now.

У Ханны медовые волосы, натруженный голос, она на полголовы его выше, и ей всё равно, в какой битве он заработал этот шрам на лице. «С гигантами сражался», — коротко отвечает Леви в тот единственный раз, что она спрашивает. И вопросов больше не следует, лишь короткая улыбка и лёгкий поцелуй. Ханна всегда целует так, словно опасается, что задержит его. Хотя Леви некуда торопиться. Они не женаты: у него нет на это разрешения. Есть от бывшего командора, но он, как человек военный, должен получить ещё и бумагу от королевы — теперь монарх во главе армии, и все дела делаются через королеву. Леви не стал просить у неё, когда ушёл со службы; не стал унижать себя просьбой и после, ни в один из многочисленных визитов в столицу. У его детей его фамилия, и этого достаточно — это всё, что имеет значение. Для него впервые значимо будущее, а прошлое — почти отпускает. Леви ходит на кладбище, но больше не видит кошмаров по ночам. Леви живёт так, как однажды рассказывала ему Ханджи в своём лихорадочном бреду: спокойно, мирно, совсем без долга, совсем без войны — как раньше мог мечтать любой, но не он. Леви, разок утонувший в реке, выходит из неё будто другим человек, словно крещённый в новую жизнь. И его рай реален, а в нём самом — ничего от прошлого. — Леви, там какие-то люди беседуют с Майком и Сашей. Леви не один из тех родителей, которые пытаются защитить своих детей от самой жизни. Он позволяет им убегать в город, уходить в лес на целый день, играть у реки. Он только оружие убирает от них подальше, а больше ни за что не боится. Но что-то неприятное, опасное ворочается в его животе, когда Ханна произносит эти слова. Он выскакивает на улицу с такой прытью, словно в гости к нему пожаловала сама Чума. Но опасности нет: облачённая в бархатную накидку фигура присаживается перед Сашей, протягивает руку Майку, и Леви знает, — прежде, чем она откидывает капюшон, — кто скрывается под тканью. — А вы не стареете, капитан. Хистория поднимает на него свои небесные глаза, и Ханна охает от неожиданности. Дети радостно вопят, не зная, как реагировать на королевское присутствие. И только Леви чувствует, как его опутывает зыбкий страх, словно садовника, в чьём саду поселились гадюки. Трусливое желание оттащить детей подальше от королевы он заталкивает глубоко в нутро. Больше никакой демонстрации слабостей перед ней — это его заново принесённая клятва. Хистория лжёт, конечно: он поддерживает себя в форме, но ощущает себя ужасно изношенным, как ремни собственного УПМ, которое давно сдал. Старые травмы напоминают о себе всё чаще, и в некоторые дни Леви чувствует себя, как в тот вечер, когда Ханджи вытащила его из реки. В редкие моменты кризиса, когда рядом нет Ханны, Саши или Майка, ощущение бесполезности придавливает к земле. Сравнение с УПМ становится более отчётливым — оно тоже теперь бесполезно, им теперь никто не пользуется. В новом мире новые порядки, оружие тоже новое, соответствующее международным стандартам. Новый мир, видимо, без преимуществ совсем. Ни стен, ни топлива на светящихся камнях, ни секретных разработок элдийцев, ни Титанов, ни тайных экспериментов вроде Аккерманов. Парадизу нынче не разрешено всё то, чем он жил долгие годы изгнания. Мировая общественность, с ласковой улыбкой пригласившая элдийцев в широкий мир, позаботилась, чтобы они не представляли угрозу. Единственное, что оставили — светловолосую молодую женщину с наследником. И то только потому, что не думали, что это однажды станет преимуществом Элдии. Не знали, кому распахивают двери. Хистория была оружием, но кто бы при взгляде на неё смог догадаться? Двое мертвецов и один почти мертвец разве что: Эрвин предполагал, но почил раньше, чем смог увидеть; Эрен знал наверняка, и сам сделал всё, чтобы это оружие создать; Леви всё открылось на горьком опыте, и он бы предпочёл сдохнуть, как и все его предшественники. Со своими небесными глазами и умением сойти за невинную овечку Хистория не первый год успешно дурила всё мировое сообщество. А заодно с ним — и ближайших своих союзников. И пусть Леви её трюки раскусил слишком поздно, он всё равно сделал то единственное, что имело значение: Хистория великодушно позволила ему разрезать брюхо Зика от пупка до глотки — это всё, что его волновало, всё, чего он хотел. Всё остальное казалось недолговечной иллюзией, и теперь, когда столько лет прошло, легко верить, что все его прошлые желания были такими же ложными и неверными, как и суждения мировой общественности об элдийской королеве. — А ты выглядишь паршиво. Уставшей, — Леви возвращает наблюдение. И оно как раз правдиво: тени, залёгшие под яркими глазами Хистории, говорят о бессонных ночах, и кожа её не такая сияющая, как в воспоминаниях Аккермана. Ханна шикает на него, уносится в дом. В доме чисто и уютно, по-семейному тепло, но Бог знает почему, Ханна не считает его достаточно подобающим для монарха. Леви слышит, как шуршит метла о чистый пол. — Я скучала по вашей честности, — улыбается Хистория, ничуть не задетая его тоном. Леви внимательно следит, как единственный королевский спутник, солдат, которого он не знает, без разрешения хозяев дома распрягает лошадь. Аккерман бы испробовал на нём свой холодный взгляд, но опасается отводить глаза от Хистории. Ей только дай мгновение, только потеряй бдительность. — Ханджи не справляется с этой функцией? — Она занята проектом на материке. Без Ханджи правду Хистории действительно никто не скажет. Про командора Арлерта и генерала Аккерман Леви даже не спрашивает: Армин предпочитает отмалчиваться, Микаса вообще не слишком разговорчива и по-прежнему чересчур сурова. Оттаивает она разве что с принцем. Оно и ясно: он так похож на отца, что Леви сам не может смотреть без рефлекса крикнуть «Йегер, дурья башка, спину выпрями». Хотя у принца вот, в отличии от детей Леви, не отцовская фамилия — королевская. Она не особо спасает: и глаза, и выражение лица, и повадки, и буйный нрав — всё от Атакующего. Один Аккерман с ним не ладит, вторая носится как с драгоценным — всё почти как прежде. Ханна дёргает Леви за рукав, с почтительным поклоном приглашает королеву в дом, извиняясь за своё скромное жилище — ни Хистория, ни Леви не трогаются с места. Он стоит перед дверьми, словно святой на страже райских ворот, и даже Райсс не хватает наглости сделать первый шаг, обогнуть его. — Идите в дом, — тем тоном, от которого давно отучился, командует Леви Ханне и детям. Он может поклясться, у Саши вздрагивают плечи. Он не знаком ей такой, и Леви мысленно проклинает себя всеми известными проклятиями. Хисторию же он клянёт так, что слова заканчиваются. — Зачем пришла? — грубо, нелюбезно, совсем по-прежнему спрашивает он, когда домашние скрываются за дверью. Хисторию не пугает его враждебность, не напрягает его тон. Она стягивает кожаные перчатки — на её белой руке только королевский перстень и никаких других обозначений принадлежности. Хистория принадлежит лишь себе и короне, как и всегда. — У разведки есть информация, что нам с принцем угрожает опасность. Мне нужны твои навыки, — в Хистории ничего не сопротивляется этой просьбе. Ни стыда, ни гордости — ничего в ней нет, всё пусто. Её пустая душа отзывается гулкостью в стёртых воспоминаниях Леви: в Хистории по-прежнему нет жалости, в нём теперь нет прошлого. — Какие навыки? Я пять лет оружие в руках не держал, — осаждает Леви. — Хочешь сказать, растерял сноровку? Да, у него есть такая отговорка. Только вот королева поймёт, что отговорка — не более. Леви бы умудрился использовать любое оружие вообще без руки, два отсутствующих пальца на помеха. Если бы захотел, смог бы точно. Но не хочет. Ему противно вставать на защиту того, во что он больше не верит. Ему противно возвращаться в тот мир, где он — смерть, не более. — Теперь враги короны — всего лишь люди. И не моя забота, коль скоро не Титаны. У тебя есть личная охрана. Микаса справится. Вы будете в порядке, Ваше Величество. Вас есть, кому защищать. Хистория смотрит на него, будто на глупого ребёнка, сокрушенно качает головой. Когда она вообще нуждалась в его защите, что за глупые сказки? Сплошь его иллюзии, сплошь её предлоги. У Леви есть все основания считать, что она здесь за другим. Может, за остатками его души, а, может, за крупицами наследия Аккерманов. Во всём этом он готов ей отказать стремительно и бескомпромиссно. — Имира — возможно. Не знаю, станет ли Микаса так же яростно защищать меня. Жестокая тень мелькает на лице Леви: он не упускает случая сказать ту правду, которую Хистория больши ни от кого не потерпит. Генерал Аккерман не любит королеву настолько, что давно бы придушила подушкой во сне, но никто об этом вслух не говорит. Все делают вид, что всё в порядке. — И то верно. Я бы не стал на её месте, — если бы он раньше улыбался, улыбка была бы именно такой, похожей на оскал. Хисторию не напугать так легко. Она вообще не из пугливых, и после его любви её едва ли хоть что-то страшит в этом мире. — Ты не на её месте, — отзывается она. — Зато на своём. Оно здесь. Молчание не звенящее — траурное. Деревья шумят над головой, листва у них по-весеннему зелёная, но с присутствием Хистории этот звук больше не успокаивает. Как и всё вокруг, он кажется не суеверному Леви тревожным предзнаменованием. — Не возьмёшься? — уточняет королева. — Нет, — слишком поспешно, не выдержав внушительной, достойной паузы, обрубает Аккерман и, наверное, выдаёт свою нервозность с головой. — Вы зря приехали в такую даль. Он отворачивается от пытливого взгляда и не ждёт, что его станут уговаривать. Оказывается прав. Королева бросает сопровождающему приказ собираться, но из дверей выскакивает Ханна и даже не планирует разбираться, что происходит — она приглашает Хисторию на ужин, и у Леви не хватает духу запретить ей это маленькое удовольствие. Королева — любимица народа, а его дети, пожалуй, заслужили символ надежды. Раз уж он, отмеченный войной и смертью, им быть не может (никогда не мог), красавице-королеве в снежных одеждах отдуваться за всех. За всех улыбаться на ужине, за всех придумывать истории, которых никогда не было, и за всех молчать о тех, которые случились. Как славно, что Хистория с таким изяществом носит любую маску.

***

К десерту, фирменному яблочному пирогу Ханны, у Леви заканчивается терпение — он сбегает во двор, наспех проверяет лошадей Её Величества и прикуривает сигарету. Дым заполняет пустующее сознание: у Леви приказ от себя «не думать этой ночью». Он смотрит на высокий каштан и ждёт осени, когда с дерева начнут сыпаться плоды. К осени визит Хистории точно должен выветриться из памяти, разве нет? «Чёрта с два». — И как оно, без войны? «Легка на помине». — Дышится сносно. Хистория становится по левую руку, Леви бессознательно выбрасывает сигарету: на королевских платьях никогда не оставался запах табака. — Я думала, ты и года не протянешь, сдохнешь со скуки. Думала, не рождён ты для мирной жизни. Но я тебя недооценила… — Монархам свойственна самонадеянность, — появившаяся в ночной тишине Райсс не нервирует его как та, что сидела за столом его семьи. Та пела ему дифирамбы и говорила с его детьми как с собственными; эта ни о чём не лжёт и подходит чьей-то другой жестокой реальности. Хистория чуть разворачивает к нему голову: горделиво приподнятый уголок губ словно спрашивает «что ты можешь знать о монархах, Аккерман?» Да, тут он правда не спец и понимает разве что в белизне бёдер и черноте самолюбия. — Хотя я понимаю. Тут такая свобода от прошлого, я даже чуть-чуть завидую. — Давай без этого, — впервые за в беседу в ровном голосе его прорывается то неспокойное бурление, которое всегда теперь ассоциируется с Хисторией. Злость — вот что это. Слишком сильное чувство, слишком много его. Леви не ожидает такой остроты: рубцы и шрамы оказываются вдруг открытыми ранами. С появлением Хистории, ухоженной, дорого одетой, чуть усталой и лишь немного постаревшей, но всё такой же красивой и упрямой, в его простом крепком доме, оказывается, что прошлое чуть живее, чуть ярче, чуть болезненнее, чем он себя убеждал. Леви знает, к чему она клонит: намекает, что он сбежал от незакончившейся войны, от собственных обязанностей, от своей фамилии. Хистория меньше всех имеет право ему выговаривать за побеги. Он не станет слушать её упрёки. Упрёки королевы, выбравшей лёгкий путь. Упрёки женщины, ошибшейся во всём. Когда старый мир рушился и горел, Леви решил освободиться от всего, что оставил на дне той реки. От самого Леви Аккермана — прежде всего. Он впервые начал жизнь заново, отрёкшись от усвоенного и от всех предыдущих выборов. Может, она права в том, что он сбежал, может, её это даже огорчает, но королева как никто другой заслуживает его кипящей злости, поэтому не ей читать нотации. — Ты совсем не хочешь меня выслушать? — Ни выслушать, ни помогать, ни видеть. Это должно звучать жестоко, но королева лишь хохочет в ответ. Да так, что может ненароком весь дом перебудить. — Ты как маленький ребёнок! Дуешься, пестуешь свою обиду, ничего дальше собственного носа не видишь. Почему тебе всегда нужны направление, указующий перст, а, Леви? Паршивая, злая эгоистка — вот королевское нутро. Ни прозрачным глазам, ни светлым речам, ни ласковым улыбкам этого не замаскировать. Не скрыть — не от него точно. Хистория точно знает, что сделала с ним. Не может не знать, какой силы было её деяние. Они ведь оба живут с последствиями. Так почему же она не может предположить, не может помыслить, что весь гнев его — ей? Почему не боится этого гнева? Как находит в себе дерзость и храбрость говорить с ним так, зная, что управлять им не способна? Леви хватает её за локоть, притягивает на расстояние выдоха, и сжимает ещё крепче, заглядывает в глаза. Хистория точно эту хватку везде узнает — она знакома с ней. Да и пусть узнает, пусть помнит, пусть опасается. Пусть хотя бы тело её поймёт, что с Леви лучше не связываться, если мозг за столько лет не смог усвоить. Может, хоть чему-то научится, раз больше ничему он её научить не способен. — Всесильная королева может сделать так, чтобы к рассвету её не было в моем доме? — рубит он, замечая, что от тёплого дыхания Хистории на щеке пальцы его начинают легонько подрагивать. Глаза её сверкают тем дьявольским огнём, который единственный способен завораживать невпечатлительного Леви. В этом огне — всё её величие, всё наследие Райссов, вся природа, вся дурь. Всё его прошлое и вся его ненависть. — Да, — выдыхает Хистория уверенно, и шёпот её по-хозяйски касается его губ. Леви отшатывается от неё, как от разорвавшегося снаряда. И ему даже не стыдно за трусость. Только дурак не боится силы прошлого.

***

Леви забирается в постель бесшумно, как и обычно. Ханна никогда не просыпается: она, воспитанная мирной жизнью, спит крепко от заката до рассвета, даже не ворочается во сне. Но сегодня, стоит ему только откинуть голову на подушку, она поворачивается в кровати, карие глаза её смотрят с интересом. Должно быть, она возбуждена королевским визитом, вот и не может уснуть. — Тебя что-то тревожит? — спрашивает Ханна, вглядываясь в его лицо. Леви прикрывает глаза, стараясь избежать разговора, хотя сна ни в одном глазу. — Нет, спи, — отмахивается он. К рассвету так и будет: королева будет уже на пути в столицу, и воспоминания о ней исчезнут так же, как и следы коней в мокрой земле. — Зачем обманываешь? Я могу помочь. С Ханной сложно дурить: она не проницательна и не особо умна, но она хорошо знает того Леви, которого встретила шесть лет назад. Кем бы он ни был. — Её Величество предложила мне работу, — туманно отзывается Леви, сдаваясь. — Во дворце? Тебе нужно будет уехать? Надолго? — Ханна обычно не задаёт вопросов, но всё, что связано с Хисторией, отчего-то заботит её, интересует, будто тревожит. Будто она чувствует что-то. — Я не поеду, — успокаивает Леви. Он так сразу решил. — Нет? Почему? Это же королевская просьба. — Именно поэтому, — выходит зло просто на автомате. Ханна не виновата в том, что ничего не знает, не виновата в своём любопытстве, и в том, что хочет помочь, не виновата тоже. Леви просто не хочет возвращаться к этому вопросу: завтра в этом разговоре не будет нужды, а тревожить чужую душу и собственные воспоминания ради глупой исповеди — ну к чему это? — Леви, послушай. Я знаю, что ты оставил службу, но если это ради королевы… Она лучшее, что есть у Элдии. Она вернула нам воспоминания, правду о мире, себя самих. Она сражалась за нас, когда мы даже не знали, что идёт война. Она столько всего сделала для Парадиза, почти как ты. Она — причина нашей свободы. Если ты можешь ей помочь, думаю, ты обязан. «Она отняла у нас воспоминания, забрала себя самих и правду о мире. Её свобода ничего не стоит и ничего не значит», — думает Леви. После Хистории ни его миру, ни железным убеждениям, ни ему самому прежними уже не стать. Стать свободным ему и вовсе никогда не грозило. — Я подумаю. Спи. Леви проталкивает руку под голову Ханны, её мягкие волосы обвивают пальцы гладким шёлком. Он хочет остаться здесь. Ни разу ему не приходилось радоваться тому, как мудро он послушался женского совета.

***

— Ты рано, — удивляется Хистория, заметив фигуру у стойла. — Я думала, ты теперь спишь спокойно. По-прежнему четыре часа. Военные привычки сложно умирают, или боишься, что мы обратную дорогу не найдём? — Я еду с вами, — мрачно сообщает Леви и забрасывает рюкзак в седло, не смотря на Хисторию. — Как только разберёмся с текущей ситуацией, я покину столицу. Но у меня есть условия. Вы, Ваше Величество, больше ни о чём меня не попросите, не появитесь в моём доме, не пришлёте никого с королевским приказом и не станете напоминать о себе кроме разве что повышением субсидий. И больше никаких церемоний и моего на них обязательного присутствия. Не переношу это дерьмо. К концу его тирады у Хистории взгляд до того ровный, будто она ещё не проснулась и не услышала толком. — Это всё? — безразлично уточняет она и натягивает перчатки из крашеной кожи. — Этого будет достаточно, — «Чтобы хотя бы дышать спокойно». Хистория кивает, соглашается удивительно легко, и Леви даже на секунду кажется, что проблемы в столице не просто очередной королевский гамбит, не просто предлог втянуть его в водоворот прошлого, не просто блеф. Раз королева не настаивает на ответных любезностях, то опасность, видимо, реальна и пугает её так сильно, что она согласна на любые условия. — Я поняла. Обещаю. Мне жаль, что я доставляю столько неудобств. Это не просто неудобно — это сущая пытка. С появлением Хистории идеальный, совершенно точно заслуженный, выстраданный рай Леви начинает трещать по швам. Хистория напоминает о привычном: о том, в чём Леви родился, вырос и жил. Хистория — ад войны, и всё, чем был Леви Аккерман до этой выдуманной свободы. Хистория — то единственное, что Леви не удалось до конца оставить в прошлом.

I am looking for freedom, Looking for freedom. And to find it cost me everything I am. Well I am looking for freedom, Looking for freedom. And to find it may take everything I have!