Все меняется

Зима не должна так пахнуть. Франция не должна так пахнуть. Горьковатые дымки тянутся из окон, приоткрытых дверей и подвалов. Этот запах напоминает Азирафаэлю о степных пожарах. Куда бы он ни вошел, в жилой дом, трактир или церковь, в воздухе стоит желтый горький туман, разъедающий глаза и заставляющий кашлять. Смертные верят, что сожженные травы защищают их от черной смерти. Город кажется вымершим, но по вечерам церкви и трактиры полны. Смертные молятся об избавлении от ужасной участи и винят в приходе чумы еретиков. Смертные пьют, едят, звенят серебром и медью, предаются непристойным утехам в специальных комнатах, дерутся и все время кашляют от этого вездесущего дыма. Несмотря на поверья, каждый из них в душе знает, что от черной смерти не может защитить ничего. Ангел не хочет быть здесь. И слабое утешение, что он в этом не одинок: сейчас здесь не хочет быть никто. Ни человек, ни ангел, ни демон. Но людям некуда бежать, а у ангелов, как и у демонов, впрочем, работа. Собирать жатву. Праведники и грешники отправляются в ад такими толпами, что отлаженные за тысячелетия бюрократические машины небес и бездн постоянно сбоят. Он идет в трактир, потому что в церкви уже был и не увидел там ничего хорошего. Как и в трактире, разумеется. Войдя в плохо освещенный зал, заполненный едким дымом, Азирафаэль первым делом видит пьяного демона в печали. Не то чтобы ему не приходилось раньше видеть пьяного демона в печали, но конкретно этот экземпляр омерзителен. Демон не чувствует присутствия ангела. Наверное, сейчас он вообще ничего не чувствует вокруг себя. Он бормочет что-то, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки, и от него исходят волны ненависти и безумия. «…лучше ходить по улицам и убивать налево и направо…» – доносится до Азирафаэля. Злобный смешок, всхлип и снова невнятное бормотание. Из-за особого положения между ангелами и демонами негласный договор: не замечать друг друга. Азирафаель проходит мимо него в другой угол зала, выбирая часть скамьи и угол стола, где еще никто не сидит. Наверное, что-то сломалось. Ему всегда нравилось смотреть на смертных. Кратковременные подобия Создательницы, они поражали его своей хрупкой ускользающей красотой. Что-то сломалось, он перестал видеть их целиком, и теперь его рассеянный взгляд выхватывает из полумрака лоснящееся лицо трактирщика, узловатые пальцы пьяницы, крепко сжимающие кружку, изъеденную язвами щеку старика, одетого в лохмотья, их внешние оболочки, которым завтра суждено быть сваленными в землю и засыпанными известью или сброшенными в реку. Из всех, кто сейчас сидит в этом трактире, черная смерть не угрожает только ему. И пьяному демону. На демона смотреть даже легче, чем на смертных. Если забыть, что он демон, то глазам предстает обыденная картина: знатный горожанин напился в хлам и клянет свою злосчастную судьбу, мраморно-белые пальцы, унизанные дорогими перстнями, вцепились в пепельно-белые волосы, вздрагивают плечи. Азирафаэль задумывается о том, что воплощенные ангелы бывают очень разными – тело всего лишь тело, – а демоны всегда или по-настоящему красивы, или уродливы. Волна свежего холодного воздуха, и вместе с ней в открывшуюся дверь входит кто-то… Кто-то свой, ангел чувствует собрата. А то, что он видит, выглядит безумно, хотя что сейчас не безумно на этой несчастной Земле. Вошедший ангел склоняется над демоном, кладет руку ему на плечо и что-то негромко говорит. Азирафаэль сам не верит в то, что произошло. Ему изменил дар различения чужих и своих. Это не ангел. Кроули. Или у него что-то с памятью, потому что это какой-то другой, незнакомый Кроули. Он кажется моложе и… наверное, светлее, чем Азирафаэль запомнил с последней встречи. Ангел отводит глаза, надеясь, что не привлек внимания. Эта самая последняя встреча с Кроули закончилась не слишком хорошо… Но демон видит его и приветствует взмахом руки. И – нет, не показалось, – он рад. Кроули направляется прямо к нему, волоча за собой мешок, в котором что-то позвякивает и шуршит. Несколько раз споткнувшись и чуть не сбив с ног нерасторопного пьяницу, он обрушивается на скамью рядом и снимает очки в немного помятой проволочной оправе. Нельзя сказать, что ангел рад встрече. Чума и Кроули одновременно – это немного слишком. – Хорошо, что ты здесь, – говорит демон, – слушай, я страшно устал… Азирафаэль обводит красноречивым взглядом все окружающее, эти стены, и лица, и дым. – Я понимаю. – Поэтому сразу к делу. Ты же отличаешь святую воду от обычной? – Конечно. – Я знал! – Кроули поднимает указательный палец, фокусирует на нем взгляд и несколько секунд рассматривает с таким недоумением, как будто увидел впервые. – О чем это я? – и ангел понимает, что он пьян. Давно и сверх всякой меры. – О святой воде. – Точно! Не будешь ли любезен подсказать, где в этом благословенном городишке можно найти немного чертовой обычной воды? – О! – лицо Азирафаэля озаряется пониманием. Городское кладбище переполнено, и в последние дни трупы умерших от чумы просто сваливают в реку с телег. Чтобы придать этому чудовищному погребению видимость привычного обряда, несколько дней назад служители церкви освятили реку. – Колодцы, – в голосе демона досада и одновременно восторг. Ему свойственно как-то по-своему умиляться проявлениям человеческой глупости. – Они освятили почти все колодцы в городе, потому что нашлись умники, которые стали пить из реки и обливаться водой из нее. Побольше святости, поменьше чумы! Но они хотя бы догадались освятить колодцы, чтобы у этих умников остался небольшой шанс! Странно, но Азирафаэлю это тоже кажется смешным. – У меня есть вода, – говорит он. – Обычная. Там, где я живу. – Далеко? – Нет. Выйдя на улицу, в темноту и холод, демон не трезвеет. – Теперь у них есть свой собственный Ганг! – он смеется и спотыкается на каждом шагу, и уже несколько раз упал бы, если бы ангел не успевал его подхватить. Нет, так дело не пойдет… Оглядываясь по сторонам – вроде бы, никого, – Азирафаэль берет демона под руку, но это не помогает, наоборот: почувствовав опору, Кроули почти повисает на нем. Хорошо, что пристанище ангела действительно недалеко, и самая большая проблема – затащить свою почти бессознательную ношу на второй этаж и обрушить в кресло. Поразмыслив, Азирафаэль решает вести себя с демоном как с обычным надравшимся смертным. Опыта в этом у него предостаточно: за тысячелетия существования человечества он приводил в себя не одного пьяного праведника. Кроули понравилось бы это наблюдение: самые страшные грешники нередко самозабвенно предаются аскезе, а самые горячие праведники столь же часто пьют до потери человеческого облика. Демон как раз ведет себя как обычный надравшийся смертный: заплетающимся языком повествует о чем-то, по его мнению, невероятно смешном и отворачивается от чаши с водой, поднесенной к губам. – Это обычная вода, – терпеливо говорит ангел. – Пей. – А… – взгляд Кроули становится осмысленным. – Чувствуешь себя добрым самаритянином? Это не для меня. Мне необязательно пить. – Тогда зачем? – недоумевает ангел. – Доктор Антонио Кроули, – демон приподнимает руку, слабо изображая салют. – Прибыл из Сицилии с новейшими лекарствами от чумы. Мне может потребоваться вода, и если принесут освященную… – Ты исцеляешь больных? – Ага. Я исцеляю их вот так, – Кроули щелкает пальцами, – а это, — кивает на свой мешок, – реквизит. У тебя есть что-нибудь выпить? – Тебе необязательно пить. Вино в том числе. – Ангел, – проникновенно говорит Кроули, лучась искренней и печальной улыбкой, такой непривычной на его лице, – посмотри кругом. Здесь никто не трезв. И я не хочу. И тебе не советую. – Ты исцеляешь больных, – задумчиво повторяет Азирафаэль и мрачнеет. – Намекаешь, что чума – это наших рук дело? Кроули качает головой. – Это наших рук дело, – уверенно говорит он. – Бездны полны созданий… ма-аленьких таких… ты их даже не разглядишь, а они могут опустошить Землю за несколько недель. Бездны по нашей части, но в целом, – он указывает в потолок, – все очень… непостижимо. – Тогда зачем?.. – На небеса легко попасть, – усмехается Кроули, – иногда достаточно всего лишь мучительной смерти. И вылететь с них тоже можно за любой пустяк… – он смотрит на ангела, как будто решая, договаривать ли, – проходной двор у вас там какой-то. Я исцеляю тех, кто попал бы к нам, если бы не чума. А еще тех, кто мне просто нравится. Творится такой бардак, что никто ничего не заметит. «Это не Кроули» – потрясенно думает ангел. – Кроули, который задумывается, не будет ли обидной его шутка? Кроули, исцеляющий больных? Говорящий правду без намерения поддеть? Быть такого не может!» – В общем, – заканчивает Кроули, – все это слишком выгодно для ваших. И для наших. И если ты умный, то не будешь мне мешать. Я не делаю ничего плохого с точки зрения Небес. Я исцеляю больных. И пью. И гори все синим пламенем. – Тебе придется уйти, – говорит ангел. – Оставив тебя в сомнениях и печальных размышлениях? – оживляется демон. – С удовольствием! – Извини, пожалуйста, – Азирафаэлю становится неловко, – я совсем не это имел в виду. Город полон… ваших и наших. Ангел, предлагающий ночлег демону, это немного слишком, тебе не кажется? – Конечно. Наполним их водой, – он развязывает мешок, извлекая пустые бутыли, – и я готов убраться. – Тебе придется уйти своими ногами. Ангел, таскающий по городу демона, это еще более слишком. Ты должен протрезветь. – Не хочу, – отмахивается Кроули. И что-то в его голосе или что-то в его лице заставляет Азирафаэля сказать и сделать то, о чем он, вероятно, пожалеет. – Друг мой, – предлагает он, – я бы мог привести тебя в порядок. Как ты понимаешь, я ангел. Некоторое время после этого тебе не будет… – он запинается и с трудом подбирает нужные слова, – тебе не будет трудно смотреть вокруг трезвым. «Это же Кроули, – думает он, – что я говорю? Сейчас начнется…» – Буду признателен, – коротко отвечает демон. Азирафаэль склоняется над ним не без сожаления. Дело в том, что… ему нравится этот непривычный Кроули. Пьяные смертные обнаруживают свои истинные натуры. Вероятно, это относится и к демонам. Ангел болезненно морщится от одной мысли, что сейчас Кроули протрезвеет, и за этим последует обычная, так сказать, благодарность демона. Его пальцы касаются висков Кроули, и ангел читает на его лице удивление, потом неимоверное облегчение, а потом глаза демона закрываются, и его голова падает к плечу. Вопроса, может ли ангел предлагать ночлег демону, больше нет. Ангел устало присаживается на кровать. Все идет неправильно, но почему у него такое странное чувство, как будто происходящее в этой комнате – самое правильное из всего, что творится здесь и сейчас? Может быть, дело в том, что этот вечер для него – такая же возможность прийти в себя и перевести дух, как и для Кроули? Не видеть на улицах телег с мертвыми телами, не видеть живых, обреченных и напуганных, не дышать дымом сожженных трав. Только светлые стены и ровно горящие свечи. И уснувший в кресле демон, но это совсем не то, чего он сейчас хотел бы не видеть. Ангел рассеянно наблюдает, как отсветы пламени скользят по лицу демона, обрисовывая тени. Он привык видеть эти черты искаженными яростью или усмешкой, но сейчас, когда лицо спящего спокойно, смотреть на него… больно? Ангел в странном порыве протягивает руку, ему хочется стереть с этого лица тень бесконечной печали, и тогда Кроули открывает глаза. – Спасибо, – говорит он, кажется, даже не заметив, что спал. Несколько секунд он прислушивается к ощущениям, а потом ему в голову приходит что-то… – И снова к делу! – Кроули вылетает из кресла, как пробка из бутылки, явно одержимый какой-то идеей. – Ты мог бы сделать это еще раз? Вот почему ангелам не стоит связываться с демонами. Азирафаэль так не любит чувствовать этого болезненного противоречия. Когда связываешься с демоном, всякое благое деяние может обернуться, как минимум, не очень благим. Азирафаэль не знает, что чувствуют Падшие, а когда думает об этом, ему становится страшно. Если он сейчас дал Кроули надежду вернуть… все, что было до Падения, это очень плохо. Нет ничего хуже, чем обнадеживать напрасно. – Прости, – удрученно говорит он, – я могу, но вряд ли это что-то изменит сильнее. – Это не для меня. Демон, дважды за вечер сказавший «Это не для меня»? Невероятно! – Начнем вот с чего, – Кроули говорит быстро и запутанно, перемещаясь по комнате со своей обычной скоростью. – Насколько я понимаю, твоя ангельская природа допускает сочувствие демонам. Что довольно забавно. Поэтому я прошу тебя привести в порядок другого пьяного демона, точнее, не прошу, а предлагаю, потому что это нужно нам обоим, точнее, это не нужно нам обоим… – Ты о чем? – недоумевает Азирафаэль. – Нам обоим не нужен Князь Ада, беснующийся под стенами папской резиденции. Я прав? – Что?.. Нет, конечно, не нужен, этого еще не хватало, только объясни, пожалуйста… – Чума, – речь Кроули становится короткой и отрывистой, фразы хлесткими, он сам сейчас напоминает взведенную пружину. – Этим занимался Хастур. А потом увидел дело рук своих. Хастур отлично считает в уме и, видимо, кое-что подсчитал. Или, не знаю, не подсчитал, а поделил на ноль. В общем, попытался постичь непостижимое. И в итоге… – он крутит пальцем у виска. — Еще не разнес тут все только потому, что пьян в хлам. И я не могу заставить его убраться. А если попытаюсь, все кончится тем, что одному из нас придется иметь дело с бюрократией. Это может затянуться. Учитывая нынешний бардак. А у меня здесь еще много дел. От его объяснений картина не становится понятнее. – Но постой, – изумляется Азирафаэль, – если привести его в порядок, он как раз начнет, как ты выражаешься, разносить тут все. Что именно ты предлагаешь? – Я подумал… Если это сделаешь ты, то… он станет менее… – демон повторяет красноречивый жест с пальцем у виска, – я смогу уговорить его убраться отсюда. Если он пойдет убивать смертных налево и направо… По-моему, с этого города достаточно одной чумы. – О, друг мой, – Азирафаэль поражен, – иногда мне кажется, что ты любишь этот мир и всех, кто в нем обитает, больше, чем я. – Видишь ли, здесь несколько приятнее, чем в Аду. Демонам немного знакома благодарность. Если в предложении Кроули и кроется ловушка, то Азирафаэль не чувствует ее. Фактически, ему предлагается поспособствовать в изгнании демона. То, что демон не будет повержен в ад ангельской благодатью, а отправится туда на своих двоих, не слишком меняет дело, и строчка «Изгнал Князя Ада» в отчете будет смотреться просто великолепно. Так что, наверное, следует поторопиться. Ангелу трудно вообразить, насколько опасен Хастур, но, судя по поведению Кроули, дела плохи. И нужно поторопиться вернуться в трактир, где Хастур заливает плохим вином результат своего… деления на ноль. Да, дела совсем плохи, кажется. За демоном трудно успеть, так быстро он шагает. А что, если… – Кроули, – ангел замирает на ходу, пораженный неприятной, но слишком уж очевидной мыслью. – Что? – демон разозлен внезапной остановкой не в шутку. – А до чего он, собственно, додумался? – Не имею понятия. Это так важно? Ты идешь или нет? – Кроули! – ангел серьезен, как никогда. – Я должен знать. Все это – он обводит взглядом пустынную улицу, – результат того, что Небеса и Ад о чем-то договорились между собой? Демон смотрит на него так, как будто готов растерзать на месте. – Тебя это сводит с ума? – спрашивает он, почти шипя сквозь зубы. – С-сожалею. Демонов такое не смущает. Иногда Небесам и Аду нужно одно и то же, обычные дела, замысел непостижим, ты идешь или нет? – Мне бы не хотелось, – Азирафаэль снова торопится за ним, – думать, что ангел или демон вообще могут сойти с ума. И если это возможно, то знать причину… – Причину? – Кроули разворачивается к нему, и ангел знает, что под темными стеклами очков его глаза сейчас полны испепеляющей ярости. – Да какая разница? Если ты в Аду, то либо исследуешь бездны, полные всякого дерьма, либо разгуливаешь тут и искушаешь смертных, общаешься с ними, но не то и другое сразу… Во избежание неразрешимых противоречий, от которых начинаешь… Точнее, перестаешь… От которых тебе так… Ангел, да сколько можно?.. – Кроули! – Неожиданная догадка поражает ангела сильнее, чем мысль о самой возможности безумия для эфирных и оккультных созданий. – Ты опять с-стоишь? – Демон может сочувствовать другому демону? Кроули становится просто невероятно спокоен. То, что вырывается из него и обжигает ангела, похожее на жар и озноб одновременно, на лихорадку адского пламени, иссякает так внезапно, как будто перед носом Азирафаэля резко захлопнули дверь. – С Хастуром есть о чем поговорить. Но нет. Демон не может. Князь Ада Хастур. Азирафаэль не помнит, сталкивался ли с ним раньше. Тот самый демон в облике знатного горожанина, сидящий в трактире. Ангел помнит исходящие от него волны липкой черноты, ненавидящей все живое. Если бы не обстоятельства, он предпочел бы больше не приближаться к Хастуру. – Что бы ни случилось, – предупреждает Кроули, – уходи сразу. Рай, Ад и бюрократия вместе – это, как ты говоришь, немного слишком. Прикоснуться к Князю Ада... – его охватывает отвращение от одной мысли об этом. Азирафаэль простирает руку и задерживает над сгорбленной спиной Хастура. Демон выпрямляется, поднимая голову. Медленно… а потом происходит что-то слишком быстрое, и теперь Хастуру не дают встать только руки Кроули, лежащие на плечах и с силой вжимающие в скамью. Хастур запрокидывает голову, встречаясь взглядом с ангелом. Ангелы и демоны ходят по земле в человеческих обличьях, но лицо Хастура мало похоже на человеческое. Азирафаэль предпочел бы не знать, что это такое, когда на тебя смотрит бездна. Две бездны. Непроницаемо черных и бесконечно глубоких. Полных… ангел не понимает и не хочет понимать, чего они полны. Но их хозяин сейчас совершенно трезв. За трезвостью должна последовать вспышка боли – возвращение к реальности никогда не бывает приятным – и ангел готов уловить и уничтожить ее раньше, чем Хастур почувствует хоть что-нибудь… Но ему не больно. Липкая темнота поднимается в его глазах так, как будто вот-вот перельется через край. Ангел с сожалением качает головой. – Уходи, — говорит Кроули. – Прости, что… – Здесь намечается большая адская вечеринка, – яростно шепчет Кроули в своей обычной манере, – ангелу на ней не место. Азирафаэль покорно уходит. Он рад уйти. И как можно дальше. Кажется, что темнота из глаз Князя Ада пустила в него щупальце, зацепилась за что-то внутри и тянет. Уйти… куда угодно, только как можно дальше отсюда, даже за городскую стену, зачем идти, он может улететь в зимние безлюдные поля… Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем это щупальце рвется. Это свобода и возможность вдохнуть полной грудью. Это значит, что Хастура сейчас нет на Земле. Он запрокидывает голову и смотрит в небо. Чистое черное небо с мелкими зимними звездами. И вдруг Азирафаэлю кажется, что он понял… нет, постиг часть непостижимого Замысла. Кто сказал, что Падшим предназначена вечность адских мук? Что, если в их наказании скрыто… испытание? Азирафаэль не знает точно, что происходит с Падшими, но, по его мнению, они не лишаются благодати, а как будто становятся непроницаемыми для собственного внутреннего света. И этот свет, лишенный возможности выйти наружу, целую вечность сжигает их самих. Но он видел своими глазами, как эта непроницаемая оболочка дала трещину. Он может поклясться, что видел свет. Там, за этой почти глухой стеной, Кроули все еще ангел, не утративший своей природы, способный сочувствовать и исцелять. Способный… вернуться? Азирафаэль часто жалеет, что у его человеческого воплощения есть сердце, но сейчас рад этому, потому что его человеческое сердце полно любви. Он любит эту Землю едва ли не больше, чем Небеса. И он любит Кроули. Потому что на Небесах ему не хватает друга. Он боится только, что подниматься больнее, чем падать.