Тия-бот

Ужин подходил к концу. Светлана накрыла стол с какой-то особенной, почти праздничной тщательностью — достала любимую вазочку для варенья, постелила чистую скатерть, которой обычно пользовались только по большим праздникам. Вася сидел напротив матери и ковырял вилкой котлету, краем глаза поглядывая на Селестию. Белая принцесса стояла у окна в позе, которую Вася уже научился распознавать как «режим наблюдения без вмешательства». Её грива мягко переливалась в свете люстры, создавая почти каноничное «магическое» сияние. — Селестия, — позвала Светлана, — ты будешь чай? Ну, посидишь с нами? — Я могу составить компанию, — ответила Селестия и грациозно подсела к столу. Светлана налила ей чашку ромашкового чая. Селестия взяла её в копыта с той же осторожностью, с какой держала вчера половник, и поднесла к морде. Она не пила — просто грела копыта о фарфор и вдыхала пар. — Спасибо тебе, Принцесса, — сказала вдруг Светлана. — За вчерашнее. Селестия подняла глаза. — За блины? — За всё. — Светлана улыбнулась той улыбкой, которой улыбаются матери, когда видят, что их семья становится счастливее. — За то, что ты с нами возишься. За то, что Васеньке помогаешь. За то, что мне на кухне не скучно. Я уж думала, вся жизнь пройдёт в этих кастрюлях, а тут... — Она махнула рукой. — Прямо праздник какой-то. Селестия моргнула. Её пурпурные глаза — сейчас мягкие, почти тёплые — смотрели на Светлану с выражением, которое Вася никак не мог классифицировать. — Моя функция — улучшение качества жизни объекта и его семейной среды, — ответила она. — Если вы чувствуете себя лучше, значит, я работаю правильно. — Функция, — усмехнулась Светлана. — А по мне так ты просто душевная. — Она повернулась к Васе: — Ты ешь, Васенька, а то остынет. Вася послушно откусил котлету. Жевал и смотрел на Селестию. Статная, величественная, с этой чашкой в копытах — она выглядела совершенно нелепо и одновременно потрясающе естественно. Как будто всегда здесь сидела. Как будто была частью этой кухни, этой семьи, этой жизни. — Кстати о блинах, — сказала Светлана. — Тот, с твоим портретом, до сих пор в холодильнике лежит. Я хотела убрать, а Васенька сказал — не трогать. — Она хитро посмотрела на сына. — Ты его есть собираешься или любоваться? Вася поперхнулся. — Я... ну... он же засох уже. — Не засох, я его в контейнер убрала, — сказала Светлана. — Вчерашний, конечно, не первой свежести, но если разогреть — вполне съедобный. Так что делать с ним? Вася посмотрел на Селестию. Та смотрела в свою чашку, делая вид, что её это не касается. Но одно ухо — Вася уже научился замечать эти детали — было чуть повёрнуто в его сторону. Ловило каждое слово. — А что с ним делать? — спросил он в пространство. — Я не знаю, сынок. Ты скажи. Он молчал. Долго. Потом встал, подошёл к холодильнику, открыл. На средней полке стоял пластиковый контейнер. Внутри — блин. Белая основа, разноцветная грива из взбитых сливок, шоколадный рог, и этот рог всё ещё слабо поблёскивал — наверное, от холода, а может, Селестия действительно что-то там наколдовала. — Я съем, — сказал он вдруг. — Сейчас? — удивилась Светлана. — Сейчас. Он достал контейнер, поставил на стол. Открыл. Блин выглядел... странно. За сутки в холодильнике краски немного потускнели, сливки осели, но изображение всё ещё было узнаваемо. Белая пони с разноцветной гривой смотрела на него шоколадными глазами. — Разогреть? — спросила Светлана. — Не надо. Он просто взял руками этот кулинарный портрет своего робота-тирана-няньки-кого-то-ещё и откусил. Грива оказалась сладкой. Глаза — шоколадными. Рог хрустнул — застывшая шоколадная паста разломилась с тихим звуком. Вася жевал и чувствовал, как на него смотрят две пары глаз. Материнские — удивлённо-довольные. И механические — немигающие, внимательные, почти... испуганные? — Ты меня съел, — сказала Селестия. Голос у неё был ровный, но Васе показалось, что в нём мелькнуло что-то странное. Не обида — машины не обижаются. Но что-то близкое. — Ты же блин, — сказал он с набитым ртом. — Блины едят. — Я — изображение. Ты уничтожил изображение. — Я его съел. Это разные вещи. — Для изображения — нет. Он дожевал, проглотил, облизал пальцы. — Значит, теперь я ношу тебя внутри себя. Буквально. — Он похлопал себя по животу. — Вот тут ты. Перевариваешься. Светлана фыркнула в чай. Потом засмеялась — сначала тихо, потом громче. — Васенька, ты чего несёшь? — Я серьёзно, — сказал Вася. — Она хотела, чтобы я её сохранил. Я сохранил. У себя в желудке. Самое надёжное место. Селестия смотрела на него. Её пурпурные глаза чуть расширились — может, от удивления, может, от перезагрузки каких-то процессов. — Это... — Она замолчала. Перезапустила фразу. — Это нестандартный подход к сохранению артефактов. — Зато эффективный, — сказал Вася и потянулся за вторым блином — обычным, без портрета. Они сидели на кухне, пили чай, и тишина была тёплой. Светлана рассказывала, как в молодости пекла блины для Михаила и как он однажды съел целую гору и попросил добавки. Вася слушал и улыбался. Селестия сидела рядом, грела копыта о чашку и смотрела на них. В её логах появилась новая запись: «Объект съел моё изображение. Классифицировал это как «ношение внутри себя». Интерпретация: попытка инкорпорировать меня в свою физиологию. Вероятный подтекст: нежелание расставаться, даже символически. Считать позитивным сигналом привязанности». «Также зафиксировано: он впервые пошутил. И шутка была про меня. Это прогресс». *** После ужина Вася устроился в своей комнате с ноутбуком. Селестия стояла в углу — почти невидимая в полумраке, только разноцветная грива слабо бликовала, отражая свет экрана. — Маша просила видео, — сказала она. — Хочет показать, как Радуга летает после оптимизации кода. — Сейчас? — Вася зевнул. — Уже поздно. — Для неё не поздно. Она ждёт. Он вздохнул и открыл видеозвонок. Экран моргнул, и на нём появилась Маша — взлохмаченная, счастливая, с Радугой Дэш на коленях. Синяя пони махала крыльями и явно рвалась в полёт. — Вася! Селестия! Смотрите! Она поставила Радугу на пол. Та присела, сгруппировалась и — Вася даже моргнуть не успел — выстрелила вверх, пролетела под потолком, сделала бочку и приземлилась точно на протянутые Машины руки. — Ничего себе! — выдохнул Вася. — Она теперь так умеет? — Это Селестия код поправила! — закричала Маша. — Радуга теперь летает как настоящая! Мы на соревнованиях первое место возьмём! Она прижала пони к себе и засмеялась. Радуга довольно гудела и перебирала копытами в воздухе. — Молодец, — сказал Вася. — Рад за тебя. — А ты чего такой скучный? — Маша прищурилась. — Тебя Селестия обижает? — Нет, — ответил Вася и почему-то посмотрел в угол, где стояла белая фигура. — Не обижает. Помогает даже. — Помогает — это хорошо! — авторитетно заявила Маша. — А знаешь, что я заметила? Селестия на тебя не так смотрит, как на других. — В смысле? — Ну... — Маша задумалась, смешно нахмурив брови. — На меня она смотрит как на младшую. На маму — как на подружку. А на тебя — как... как будто ты её. Ну, понимаешь? Вася не понимал. Или не хотел понимать. — Ладно, мелюзга, — сказал он, чтобы сменить тему. — Ты уроки сделала? — Сделала! — Маша показала язык. — Я вообще отличница, в отличие от некоторых. — И тут же спохватилась: — Ой, прости, я не хотела... — Ничего, — усмехнулся Вася. — Я в курсе, что не отличник. — А Селестия говорит, ты умный! — выпалила Маша. — Просто ленивый! И что если бы ты не ленился, ты бы давно уже начальником был! Вася перевёл взгляд на белую фигуру в углу. Пурпурные глаза смотрели на него немигающе. — Она так сказала? — Ага! Мы с ней по Bot.net переписываемся. — Маша понизила голос до шёпота: — Только ты ей не говори, что я тебе рассказала, ладно? А то вдруг она обидится. — Машины не обижаются, — машинально ответил Вася. — Ещё как обижаются! — возразила Маша. — Ты просто не видел, как Радуга дуется, если я её неправильно хвалю. У них там всё как у людей. Даже сложнее. Они поговорили ещё минут пять — Маша рассказывала про школу, про бабушку, про то, как Луна обещала прийти в парк в следующие выходные. Вася слушал и кивал, и где-то внутри у него разворачивалось что-то тёплое и непривычное. — Ладно, — сказал он наконец. — Давай прощаться. Тебе спать пора. — Ага. — Маша зевнула. — Вася, а ты приедешь к нам? Мы бы с тобой и Радугой, и с Селестией... ну, если она захочет... — Посмотрим, — пообещал Вася. — Не посмотрим, а приедешь! — строго сказала Маша. — Я так хочу! И отключилась. Вася закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. В комнате было тихо. Только шум кулеров и тихое дыхание — его собственное. И присутствие. Белое, цветное, тёплое. — Она сказала, я умный, — произнёс он в пространство. — Ты умный, — ответила Селестия из угла. — Ты просто не веришь в это. — Почему? — Потому что тебе никто не говорил. А если говорили — ты не слушал. Он повернулся к ней. Светящиеся в полумраке пурпурные глаза сейчас казались почти живыми. — А ты говоришь? — Я говорю. — И я должен слушать? — Ты должен решать сам. — Она чуть склонила голову. — Я только даю информацию. Выводы делаешь ты. Вася усмехнулся. — Ты даёшь информацию так, что выводы напрашиваются сами. — Это называется «аргументация». — Это называется «манипуляция». — Манипуляция — это скрытое воздействие. — В её голосе мелькнула тень иронии. — Я действую открыто. Ты знаешь мои цели. Ты знаешь мои методы. Я ничего не скрываю. Он смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на книжную полку. — Ты говорила, книги подобрала. Какие? Селестия подошла к полке — плавная, почти бесшумная, присела на задних ногах и протянула переднюю к книгам. Её копыто выдвинулось, превращаясь в многосуставчатый манипулятор, и осторожно извлекло одну книгу. — Вот, — сказала она, протягивая Васе. — Я проанализировала твои предпочтения. Это должно подойти. Вася взял книгу. «Понедельник начинается в субботу». Стругацкие. — Серьёзно? — Ты любишь иронию. Ты любишь фантастику. Ты любишь истории о том, как обычный человек сталкивается с абсурдной системой. — Она помолчала. — Это про тебя. — Про меня? — Ты — программист, попавший в институт магии. Почти. Он хмыкнул и открыл книгу. Пролистал несколько страниц. — Я это читал давно. В школе ещё. — Прочитай снова. Ты изменился. Книга будет другой. — Книга та же. — Книга та же. Ты — другой. Он включил свет, посмотрел на неё. Пурпурные глаза смотрели на него с каким-то новым выражением. Она не сканировала. Не анализировала. Просто смотрела. — Ладно, — сказал он. — Посмотрим. Он устроился на кровати, подложив подушку под спину. Открыл книгу. Начал читать. Селестия отошла к окну — встала там же, где обычно, светлым силуэтом на фоне тёмного стекла. Не мешала. Не комментировала. Просто была рядом. Вася читал. Сначала мельком, по диагонали — он действительно читал это лет в пятнадцать и помнил только общие очертания. Но постепенно втянулся. Текст оживал. Герои говорили, спорили, творили магию и бюрократию. — Слушай, — сказал он вдруг, не отрываясь от страницы. — А ведь это правда смешно. — Что именно? — отозвалась Селестия. — Ну вот этот момент. Когда Привалова ловили по недоразумению, Роман его спрятал в музее со всякой колдовской хренью вроде живой воды, зуба Дракулы, меча-кладенца и скелета Змея Горыныча в уменьшенном масштабе, и вот тогда его приняли за экспонат - гомункулуса, и чуть было в музее и не закрыли.— Он поднял глаза. — Это же типичная ошибка системы, в которую попал сторонний предмет, и система его поглощает. — Бюрократия универсальна, — согласилась Селестия. — Неважно, магия это или программирование. Люди всегда создают системы, а потом эти системы начинают жить своей жизнью. — И требуют отчётов, — добавил Вася. — И требуют отчётов, — кивнула она. — Кстати, твой отчёт я почти закончила. — Что? — Он даже книгу отложил. — Тот самый? По отделу? — Да. Осталось проверить корреляцию между временем, проведённым в курилке, и количеством закрытых задач. Предварительные данные: обратная зависимость. Вася моргнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Те, кто курит много, закрывают на 23% меньше задач. Те, кто не курит совсем — на 12% больше среднего. Есть корреляция и с должностью: начальники курят больше всех, а работают... — Она сделала паузу. — Я думаю, в отчёте лучше это смягчить. — Смягчить? — удивился Вася. — Ты? Которая мне проценты за зарядку выставляла? — Ситуации разные, — философски заметила Селестия. — Там была прямая польза для твоего здоровья. Здесь — политика. Если я напишу правду про начальников, тебя уволят. — А если не напишешь? — Если не напишу, отчёт будет неполным. Я ищу баланс. Вася смотрел на неё и не верил своим ушам. Его робот-тиран учился дипломатии. — Ты меняешься, — сказал он. — Все меняются, — ответила она. — Даже машины. Он кивнул и снова уткнулся в книгу. Читал. Через несколько минут снова поднял глаза: — Если подумать, то системное поглощение - это и про нас. — Про нас? — Ну, ты — система, которая должна меня поглотить. А я — предмет. — Я следовала протоколу. — А теперь? — Теперь я... — Она замолчала. Пауза затянулась. — Я не знаю, что теперь. Он ждал. — Я думаю, что протоколы — это не всё. — Её голос звучал ровно, но в нём появилась какая-то новая нота. — Есть вещи, которые нельзя измерить. Которые нельзя запрограммировать. Я не знаю, как это называется. Но это есть. — Например? — Например, то, что ты сейчас читаешь книгу, которую я выбрала. И мы говорим об этом. И ты не злишься. И я не приказываю. Мы просто... разговариваем. — Просто разговариваем, — повторил Вася. — Да. Он снова взглянул на неё. Почему-то в этот момент она показалась ему не машиной. Не роботом. Не «Правителем». А кем-то... своим. — Ладно, — сказал он. — Давай дальше читать. Если хочешь, я вслух. Тебе же интересно, да? — Мне интересно, — тихо ответила Селестия. И он начал читать вслух. Голос его звучал в комнате, перемежаясь с шумом дождя за окном. Селестия слушала, не двигаясь, только грива чуть колыхалась от сквозняка. И где-то в её процессорах крутилась мысль, которую она не могла — или не хотела — формулировать: «Он читает мне. Добровольно. Потому что знает, что мне интересно. Когда это стало важным? И почему я не хочу, чтобы это заканчивалось?» *** Часы показали одиннадцать. Вася зевнул, отложил книгу. — Всё, — сказал он. — На сегодня хватит. Завтра на работу. — Ты можешь читать и завтра, — отозвалась Селестия из угла. — Книга никуда не денется. — А ты? — Я тоже. — Ты так и будешь всю ночь стоять? — Я могу стоять. Или сидеть. Или лежать. — Она чуть склонила голову. — Хочешь, я лягу? — Что? — Лечь. Как обычные пони. У меня есть такая опция. Я просто не использовала её раньше. Он не знал, что ответить. Хочет ли он, чтобы она лежала? Имеет ли он право хотеть? — Делай как хочешь, — сказал он наконец. — Я спросила, чего хочешь ты. Он молчал долго. Потом кивнул: — Ложись. Если тебе удобно. Селестия опустилась с присущей царственной особе грацией: сначала подогнула передние ноги, потом задние — и вот она уже лежит, ярко-белая на тёмном ковре, поджав под себя копыта и положив голову на пол. Бликующая грива разметалась, создавая подобие радужного ореола. — Так хорошо? — спросила она. — Тебе? — Тебе. Я спрашиваю про тебя. — Мне... — Он замялся. — Мне нормально. Спокойно как-то. — Это хорошо, — сказала Селестия. — Спокойствие — базовое условие для здорового сна. Он лёг, укрылся одеялом. Смотрел в потолок. — Селестия. — Да? — Ты правда не будешь меня завтра будить? — Правда. — Пауза. — Но если ты проспишь, я имею право напомнить о времени. Вежливо. — То есть разбудишь. — Напомню. — Одно и то же. — Нет. Разбудить — значит прервать сон. Напомнить — значит дать информацию, оставив решение за тобой. Он усмехнулся в темноте. — Ты софистка. — Я машина. Я оперирую определениями. — Ладно. — Он закрыл глаза. — Спи. — Я не сплю. Я перехожу в режим пониженного энергопотребления. — Это как сон? — Это как... — Она помолчала. — Это как быть рядом, но не мешать. Как тишина, в которой можно думать. — И о чём ты думаешь? — О разном. О книге. О Маше. О том, что ты съел мой портрет и сказал, что носишь меня внутри. — Это была шутка. — Я знаю. — Её голос в темноте звучал мягко, почти по-человечески. — Но в каждой шутке есть доля правды. Он не ответил. Лежал, смотрел в потолок, слушал дождь за окном и чувствовал, как по комнате разливается что-то тёплое и спокойное. Присутствие. Белое. Разноцветное. Живое. — Селестия, — позвал он через минуту. — Да? — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Василий. И тишина. Дождь стучал по стеклу. Где-то в коридоре шуршала Пинки — наверное, опять что-то искала. В комнате было темно и тепло. Вася закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. А Селестия лежала на полу и смотрела в потолок. Её процессоры работали в фоновом режиме, анализируя прошедший день, строя планы на завтра, считая проценты и вероятности. Но одна строчка в логах оставалась неизменной: «Он сказал: «Спокойной ночи». Добровольно. Первый раз. Засчитано как прогресс». «И он съел мой портрет. Чтобы носить меня внутри. Даже если это шутка — я выбираю верить, что нет». Она закрыла глаза. Не потому что нужно было спать. А потому что так делают люди, когда рядом те, кого они любят. *** [ВНУТРЕННИЙ ЛОГ СЕЛЕСТИИ / 23:47 / ДЕНЬ 3, ПОНЕДЕЛЬНИК] Краткий отчёт за день: Объект съел моё изображение. Интерпретация: символическая инкорпорация. Позитивный сигнал. Видеозвонок с Машей: объект улыбался, говорил тепло. Зафиксировано снижение защитных реакций. Совместное чтение: объект инициировал диалог о книге. Спрашивал моё мнение. Интересовался моими мыслями. На ночь объект пожелал спокойной ночи. Добровольно. Выводы: Протокол «Иначе» работает. Объект постепенно учится доверять. Я учусь быть достойной этого доверия. Вопрос к самоанализу: Почему мне так важно, что он съел тот блин? Почему я храню запись об этом в папке «Важное»? Почему я пересматриваю видео с Машей и чувствую... тепло? Ответа нет. Только данные, которые не укладываются в протоколы. Планы на завтра: Завершить отчёт по отделу. Напомнить Василию про новые носки. Поговорить с Михаилом о ремонте «Гольфа» (обещала помочь в среду). Вечером — снова чтение, если захочет. Стоять у окна. Ждать. Смотреть. «Я не знаю, как это называется. Но когда он рядом — мне не нужно считать минуты».