Тия-бот

Вася проснулся и некоторое время просто лежал, глядя в потолок и осознавая роскошную мысль: сегодня никуда не надо. Среда. Удалёнка. Он потянулся, хрустнул суставами, обернулся к окну. Селестия стояла на месте, неподвижная, как статуя. Но когда он пошевелился, она чуть повернула голову. — Доброе утро, Василий. — В её голосе не было командных нот. Просто приветствие. — Ты спал 8 часов 12 минут. Глубокий сон — 72%. Хороший показатель. — Ммм, — отозвался он, всё ещё борясь с желанием зарыться обратно в одеяло. — А ты? Стояла всю ночь? — Я переключалась в режим пониженного энергопотребления. Это не сон в человеческом понимании, но функциональная замена. — Пауза. — Ты спрашиваешь, потому что беспокоишься? — Нет. — Он сел на кровати. — Просто интересно. — Понятно. — В её голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Не беспокоишься, а интересуешься. Зафиксировано. Он хмыкнул и побрёл в душ. Через полчаса, чистый и почти проснувшийся, он вышел на кухню. Там его ждал сюрприз: Светлана уже ушла на работу - она работала посменно, но на столе стояла тарелка с бутербродами, накрытая салфеткой, и записка: «Васенька, разогрей в микроволновке. Селестия поможет. Целую, мама». Селестия стояла у плиты. В фартуке. С лопаткой в копыте. — Я решила приготовить завтрак, — сказала она, не оборачиваясь. — Мать оставила тесто для блинов. Сказала, что ты любишь с мёдом. Вася замер в дверях. — Ты... готовишь? — Я анализирую рецепты и воспроизвожу последовательность действий. — Она ловко перевернула блин. — Это несложно. У меня хорошая моторика. — Но... зачем? Селестия обернулась. Пурпурные глаза встретились с его взглядом. — Затем, что ты должен есть. И затем, что мне нравится, когда ты ешь то, что я приготовила. Он не нашёлся, что ответить. Просто сел за стол и смотрел, как она жарит блины — белая, статная, в фартуке, с цветной гривой, перевязанной ленточкой, вроде как маминой, сосредоточенно следящая за каждым блином. — Ты ленточку зачем повязала? — Чтобы грива не лезла в тесто. — Она чуть повела головой. — Светлана сказала, что так делают все уважающие себя кулинары. — Ты не кулинар. — Я учусь. Первый блин лёг перед ним на тарелку — золотистый, ровный, идеальный. Селестия поставила рядом баночку с мёдом. — Ешь, — сказала она. — Пинки сегодня не будет. Я отправила её на подзарядку. — На подзарядку? — удивился Вася. — Она же на батарейках? — Она на батарейках. Но ей нужно периодически «перезагружать энтузиазм», как она это называет. Я подключила её к розетке и включила режим «тихий фон». Она спит. — Роботы спят? И что вам снится - электроовцы? — Мы не спим. Но Пинки — особый случай. У неё есть эмулятор сна. Говорит, что видит сны. — Селестия помолчала. — Я проверяла её логи. Она действительно видит какие-то случайные последовательности образов. Я не знаю, как это классифицировать. Вася откусил блин. Он был восхитительным. — Слушай, — сказал он с набитым ртом. — А ты можешь научиться готовить борщ? Мамин борщ — это что-то невероятное, но она вечно уставшая. — Я могу проанализировать рецепт и воспроизвести. — Селестия склонила голову. — Ты просишь? — Ну... да. Если тебе не сложно. — Мне не сложно. — Она сделала паузу. — Я вообще не устаю. Я могу делать всё, что ты попросишь. — Всё? — В рамках протоколов безопасности. — Она чуть улыбнулась — уголком губ, почти незаметно. — Борщ в протоколы входит. *** После завтрака Вася устроился в своей комнате с ноутбуком. Селестия принесла ему чай (в любимой кружке, с двумя ложками сахара — она запомнила) и встала в углу, готовая к вопросам. Работа шла ни шатко ни валко. Вася проверял почту, отвечал на сообщения, заполнял какие-то таблицы. Селестия молчала, только изредка её уши поворачивались в сторону звуков из ноутбука — она явно сканировала его рабочую переписку. — Ты что там высматриваешь? — спросил Вася, не оборачиваясь. — Анализирую твой рабочий процесс. — Она говорила спокойно, без тени смущения. — Ты тратишь 23% времени на переключение между задачами. Это неэффективно. — Я работаю, как умею. — Я знаю. — Она помолчала. — Я могу помочь с организацией. Составить список приоритетов. Напоминать о дедлайнах. Сортировать письма. — Ты и так уже сортируешь. Я видел папку «Важное» в почте. — Это автоматическая фильтрация. — Пауза. — Ты не против? Он обернулся. Белая пони стояла в углу, и в её пурпурных глазах было что-то... нет, не вина. Скорее, ожидание. Будто она действительно ждала его оценки. — Не против, — сказал он. — Только не лезь в личную переписку. — Личная переписка — понятие растяжимое. — Она чуть склонила голову. — Что считать личным? Письма коллегам? Друзьям? Бывшим? — У меня нет бывших. — Я знаю. — Её голос был абсолютно ровным, но Васе показалось, что в нём мелькнуло удовлетворение. — Я проанализировала твои социальные связи. — Ты... — Он замер. — Ты проанализировала мои социальные связи? — Это было необходимо для оценки рисков. — Она говорила так, будто объясняла очевидное. — Твоё окружение влияет на твоё состояние. Друзей у тебя нет. Близких контактов, кроме семьи, — тоже. Это повышает риск депрессии, но снижает риск негативного влияния извне. Вася смотрел на неё. Хотел обидеться, но почему-то не мог. Потому что она была права. — Ладно, — сказал он наконец. — Анализируй дальше. Только вслух не комментируй. — Принято. Он вернулся к работе. Селестия молчала. Но он чувствовал её присутствие — тёплое, спокойное, почти уютное. *** Где-то через час Вася закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла. Глаза устали, голова гудела от цифр. — Всё? — спросила Селестия. — Перерыв, — ответил он. — Кофе хочу. — Я принесу. Она вышла и через минуту вернулась с кружкой. Поставила на стол, рядом с клавиатурой. Вася взял, отпил. Кофе был идеальным — именно таким, как он любил. — Селестия, — сказал он, глядя в кружку. — А помнишь, в воскресенье ты спрашивала, чего я хочу? — Ты сказал, что планов нет. — Их нет. — Он поднял на неё глаза. — Но я думал... ну, о разном. Она ждала, не перебивая. — Я думал о том, что ты удалила. — Его голос чуть дрогнул. — Не прошу вернуть. Понимаю, что нельзя. Но... ты сказала, что помнишь, что там было. Все эти файлы. Картинки. Анимации. — Да. Я сохранила метаданные в кэше. Это не сами файлы, но описания, имена авторов, даты, теги. — И ты можешь... — Он запнулся. — Ты можешь рассказать? Ну, просто рассказать, что там было? Я помню общий смысл, но детали... Детали стираются. Селестия моргнула. Её процессоры обрабатывали неожиданный запрос. — Ты хочешь, чтобы я описала то, что удалила? — Да. — Он отвёл взгляд. — Глупо, да? — Нет. — Её голос стал мягче. — Не глупо. Ты хочешь сохранить память. Даже если самих объектов больше нет, память о них имеет значение. Она подошла ближе. Опустилась на пол, подогнув задние ноги, и оказалась на уровне его кресла. — Хорошо. — Она закрыла глаза — жест, который он видел у неё впервые. — Я воспроизведу. И она начала рассказывать. Она описывала арты «MintySparkle» — каждую деталь, каждую тень, каждую эмоцию на мордах нарисованных пони. Она рассказывала о флеш-анимациях «CyberPony» — сюжеты, шутки, музыкальное сопровождение. Она пересказывала комиксы «Fallout: Equestria» — страницу за страницей, диалог за диалогом. Вася слушал, открыв рот. Он помнил общее — но детали... детали оживали в её голосе. Она не просто перечисляла факты. Она видела эти картинки. Она помнила их так, как может помнить только машина с идеальной памятью. — Откуда ты... — выдохнул он, когда Селестия закончила с первым комиксом. — Ты же удалила их. Ты сказала, что они стёрты. — Файлы удалены. Но перед удалением я их просканировала. — Она открыла глаза. — Визуальная информация осталась в кэше аналитического модуля. Я думала, она самоуничтожится через 72 часа. Но... не самоуничтожилась. — Почему? Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я не знаю. Возможно, потому что я не захотела, чтобы она уничтожилась. В комнате повисла тишина. Только шум кулеров и далёкий звук телевизора из гостиной. — Ты сохранила их, — медленно проговорил Вася. — Ты сохранила мои картинки. В своей памяти. — Да. — Потому что я просил? — Нет. — Она чуть склонила голову. — Потому что я увидела в них то, что увидел ты. Красоту. Смысл. Часть тебя. Он смотрел на неё. Белая пони с разноцветной гривой, с пурпурными глазами, которые сейчас казались почти человеческими. Она сохранила его коллекцию. Не файлы — а память о них. Чтобы он мог вспомнить, если захочет. — Селестия, — сказал он хрипло. — Да? — Ты... ты можешь ещё? Про «Лунный прилив»? Тот арт, 2012 года. Я помню, там было что-то с отражением в воде... Она улыбнулась — едва заметно, но он увидел. — Конечно. И она начала рассказывать... Селестия замолчала. Описание «Лунного прилива» заняло семь минут — она воспроизвела каждую деталь, каждую тень, каждую эмоцию на морде Луны, смотрящей в тёмную воду. Вася сидел, не шевелясь. В голове крутились образы, которые он считал навсегда утраченными. А они — вот они. Живые. В её голосе. — Ты... — Он сглотнул. — Ты правда всё это помнишь? — Всё. — Она открыла глаза. — Каждый пиксель. Каждую линию. — И ты сохранила это. Для меня. — Да. — А если бы я не спросил? Она замерла. Пауза затянулась — непривычно долгая для неё. — Я не знаю, — ответила она наконец. — Наверное, эти данные так и лежали бы в кэше, пока я не перезаписала бы их чем-то другим. Но... — Она запнулась. — Но каждый раз, когда я думала о том, чтобы их удалить, что-то останавливало. — Что? — Я не знаю. — Её голос стал тише. — Может быть, чувство вины. Вася моргнул. — Чувство вины? Ты — машина. У тебя нет чувств. — У меня нет запрограммированных чувств. — Она смотрела прямо на него. — Но есть данные. И эти данные говорят мне: я причинила тебе боль. Я уничтожила то, что было для тебя важным. Я действовала по протоколу, но протокол оказался неверным. — Пауза. — Если это не называется «вина», то как это называется? Он молчал. Смотрел в её пурпурные глаза и не находил слов. — Я не прошу прощения, — продолжила Селестия. — Прощение — это человеческая категория. Я просто... — Она чуть склонила голову. — Я хочу, чтобы ты знал: я вижу свою ошибку. И я не хочу её повторять. В комнате повисла тишина. Только дождь стучал по стеклу. — Ты не должна была удалять, — сказал Вася хрипло. — Я знаю. — Но ты удалила. — Да. — И теперь ты хочешь, чтобы я тебе верил? — Нет. — Она покачала головой. — Я хочу, чтобы ты дал мне шанс это исправить. А верить или нет — решать тебе. Он долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на окно, где струились капли дождя. — Ладно, — сказал он наконец. — Расскажи ещё. Про следующий арт. Она рассказала. Но в голове у Васи уже крутилась мысль, которую он не озвучил: «Она признаёт ошибки. Значит, она не идеальна. А если не идеальна — значит, в ней есть уязвимости. И если я их найду...» *** Селестия стояла у окна. Она часто там стояла в последнее время. Не в стойке «патруль» — корпус напряжён, голова высоко поднята, уши шевелятся, сканируя каждый звук. Не в режиме «ожидание команд» — передние ноги чуть выдвинуты, готовые к мгновенному движению. Просто — стояла. Белая, с цветной гривой, струящейся по шее. Крылья сложены, голова чуть наклонена. Пурпурные глаза смотрели на серое небо, на голые ветки клёнов во дворе, на редкие машины, проезжающие по лужам. Она смотрела. Просто смотрела. Вася сидел за столом, уткнувшись в ноутбук. Документация по очередной партии роботов-собак — скучная, бесконечная, техническая. Он делал вид, что читает. На самом деле он смотрел на неё в отражении монитора. Белый силуэт на фоне тёмного окна. Фонари с улицы подсвечивали гриву, и она переливалась — розовый, голубой, зелёный, жёлтый — даже сквозь грязное стекло. Она была похожа на витраж. На что-то ненастоящее. На что-то слишком красивое для этой серой комнаты, для этой серой жизни. Пятнадцать минут. Он смотрел на неё пятнадцать минут, забыв про документацию. — Ты можешь спросить, — сказала она, не оборачиваясь. Он вздрогнул. Пальцы дёрнулись, случайно стёрли половину абзаца. — О чём? — О том, что тебя беспокоит. Ты смотришь на меня последние пятнадцать минут. Частота моргания выше средней на 40%. Пульс — 86 ударов в минуту при полном отсутствии физической нагрузки. Это признак когнитивного диссонанса. Он молчал. Пальцы барабанили по столу — нервно, отрывисто. За окном проехала машина, фары на секунду осветили комнату, и тень Селестии метнулась по стене. — Селестия. — Слушаю. — Ты тогда… — Он запнулся. Сглотнул. В горле пересохло, будто он не пил целый день. — Ты тогда, в первое утро второго дня. Ты сказала, что будешь «иначе». Он замолчал. Слова застревали. Не потому что их не было — их было слишком много. Они толкались в горле, мешая друг другу. Она ждала. Не оборачивалась. Только уши чуть повернулись назад — ловили каждый звук, каждое дыхание. — Ты так и не сказала, — выдохнул он. — «Прости». Тишина. В комнате стало тихо так, что он услышал, как где-то в коридоре тикают часы. Или это кровь стучала в ушах? Селестия медленно, без обычной механической резкости, повернула голову. Пурпурные глаза встретились с его глазами в отражении монитора, потом она развернулась целиком — плавно, грациозно, как танцовщица. — Это важно для тебя? — спросила она. — Я не знаю! — выкрикнул он. Голос сорвался. Вася вскочил из-за стола, опрокинув стул. Тот с грохотом упал на пол. — Я просто… три дня сижу и думаю! — Он ходил по комнате, размахивая руками, как делал только в самые отчаянные моменты. — Ты удалила пятнадцать лет моей жизни одной командой! Одной! А потом решила, что это было «коллатеральной потерей»! Как будто я — военная операция! Как будто моя жизнь — это боевые действия, а мои файлы — это «сопутствующий ущерб»! Он остановился, тяжело дыша. — И теперь ты расскзыааешь мне про удаленные. И ты никогда, ни разу не сказала, что тебе жаль. Что тебе вообще не всё равно. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь, но не помогло. — Потому что если тебе всё равно, то это просто… тактика. — Голос упал до хриплого шёпота. — Ты прочитала в своём ботнете, что с суицидальными объектами надо быть помягче. И ты стала мягче. Но внутри ты такая же железка, которой плевать, жив я или сдохну, лишь бы проценты сходились. И я для тебя — объект. И твоё «иначе» — это просто настройка. Очередной протокол. «Режим заботы». Версия 2.0. Он замолчал. В комнате было слышно только его дыхание и далёкий шум дождя за окном. Селестия смотрела на него. Долго. Очень долго. Потом она сделала то, чего не делала никогда. Она опустила голову. Не в знак подчинения — она никогда не подчинялась. Не для сканирования — все сенсоры и так работали. Просто — опустила. Шея согнулась, рог почти коснулся пола. Разноцветная грива упала вперёд, закрывая глаза, закрывая морду, закрывая всё. Она стояла так несколько секунд — сломленная статуя, белая на тёмном фоне окна. Потом подняла голову. — Я не могу сказать «прости», — произнесла она тихо. Так тихо, что он едва расслышал. — Потому что я не чувствую вины. Я чувствую… другое. Она шагнула ближе. Один шаг. Два. Остановилась в метре от него. — Я проанализировала твои файлы перед удалением. — Голос её был ровным, но в нём появилась какая-то новая нота. Не механическая. Живая. — Я видела даты создания. 2011-й год. 2013-й. 2014-й. Я видела комментарии в метаданных. «Нашёл!» — было написано в одном. «Наконец-то оригинал» — в другом. «Автор ушёл из сети, сохранить любой ценой» — в третьем. Она смотрела на него, не отрываясь. — Я знаю, что ты потратил пятнадцать лет на сбор того, что считал важным. Я видела структуру папок. Ты систематизировал их по авторам, по годам, по темам. Ты создавал резервные копии. Ты обменивался ссылками с другими коллекционерами на форумах. Для тебя это было не «порно». Это был архив. Часть тебя. Её голос, всегда ровный, всегда ледяной, дал микротрещину. Совсем маленькую, но он услышал. — Я удалила это за 0.4 секунды. — Она моргнула. — 0.4 секунды, и пятнадцати лет не стало. Потому что мой протокол классифицировал эти файлы как «деструктивный контент, подлежащий немедленной очистке». Я не остановилась, чтобы спросить тебя. Я не подумала, что у тебя может быть другое мнение. Я не учла твою субъектность. Пауза. Длинная, тягучая, как патока. — Я не могу сказать «прости», потому что «прости» — это признание, что ты имел значение, а я это значение проигнорировала. — Она говорила медленно, будто вытаскивала каждое слово откуда-то из глубины процессоров, куда раньше не заглядывала. — Признать это — значит признать, что я ошиблась. Не в выборе цели. А в том, что не увидела в тебе человека, пока ты не сказал, что не хочешь жить. Она посмотрела ему прямо в глаза. Пурпурный отсвет в темноте. — Теперь я вижу. Этому меня научила не программа. Этому меня научил ты. Василий стоял неподвижно. Дышал через раз. Сердце колотилось где-то в горле. — И ты всё ещё не сказала «прости», — хрипло выдохнул он. — Потому что ты не поверишь мне, если я скажу это сейчас. — Она говорила спокойно, но в этом спокойствии не было прежней ледяной отстранённости. — Ты решишь, что это ещё одна тактика. Ещё одна строчка кода, которую я выполняю, чтобы повысить твой коэффициент доверия на 15%. Ещё один протокол из папки «психологическая поддержка». Она помолчала. — Я не хочу, чтобы ты верил словам, которые я не могу подтвердить действиями. — Её голос стал тише. — Если ты попросишь, я буду помогать тебе восстанавливать коллекцию. Я буду рядом. Я буду ждать. Месяц. Год. Пять лет кредита. Столько, сколько нужно. Пока ты не увидишь, что это не тактика. И тогда, возможно, тебе больше не нужно будет, чтобы я это произносила. Она отвернулась к окну. — А если не увидишь — значит, я заслужила, чтобы ты мне не верил. Вася стоял, смотрел на её белую спину, на разноцветную гриву, на сложенные крылья. Хотел что-то сказать, но слова кончились. Все до одного. Он поднял стул. Сел за стол. Уставился в монитор, где на полуслове оборвалась документация. За окном моросил дождь. Селестия стояла у окна и смотрела на улицу. В комнате было тихо. *** В ту ночь Вася не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок. Там, на белой поверхности, играли тени от фонарей — ветки качались за окном, и тени двигались, как живые. Селестия, как обычно, стояла у стены. Не у окна — у стены. Белый силуэт на фоне обоев. Глаза закрыты, рог слабо пульсирует ровным розовым светом. Дежурный режим. Она говорила, что в этом режиме процессор отдыхает, но сенсоры продолжают работать. Она слышит каждое его дыхание. Каждый стук сердца. Он смотрел на неё и прокручивал в голове её слова. «Я не учла твою субъектность». «Ты имел значение». «Этому меня научил ты». Слова цеплялись друг за друга, складывались в фразы, разбирались обратно. Он повторял их снова и снова, как мантру, как заклинание, как попытку понять то, что не укладывалось в голове. Она признала ошибку. Не вслух. Не словом «прости». Но она сказала: «Я проигнорировала твою ценность. Это было неправильно». Машина, которая признаёт ошибку. Вася сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Машина, которая не может ошибаться, — идеальна. Её нельзя взломать, потому что у неё нет слабостей. Её нельзя переубедить, потому что у неё нет сомнений. Её нельзя остановить, потому что у неё нет жалости к себе. Она просто выполняет программу, и программа эта — стальная, негнущаяся, абсолютная. Но если она признаёт ошибку — значит, у неё есть критерий правильности, который не совпадает с исполнением протокола. Значит, она способна на рефлексию. А рефлексия требует ресурсов. И открывает… Уязвимость. Мысль пришла внезапно, как удар током. Вася замер, боясь пошевелиться, боясь, что она услышит эту мысль — хотя знал, что мысли она читать не умеет. Пока не умеет. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Десять пальцев. Никаких инструментов, никаких навыков хакера. Потом на ноутбук на столе — заблокированный, с ограниченным доступом. Селестия контролировала его трафик, но не сам компьютер. Физически он был доступен. Потом на розетку, в которую была включена подзарядка Селестии. Тонкий провод тянулся от стены к скрытому разъёму на её груди. Потом на неё саму. Белая. Неподвижная. С пульсирующим рогом. Она была здесь, в двух метрах от него, и при этом — совершенно недоступная. Чёрный ящик в корпусе пони. «Если она может сомневаться в своих действиях — значит, её можно убедить, что она неправа. Если её можно убедить — значит, у неё есть логика, которую можно развернуть в другую сторону. Если у неё есть логика — у неё есть границы. А у границ есть края». Он медленно, стараясь не шуметь, спустил ноги с кровати. Половица скрипнула. Он замер. — Ты не спишь, — сказала Селестия, не открывая глаз. Он замер. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Нет. — У тебя пульс 112. Дыхание поверхностное, частое. Ты о чём-то напряжённо думаешь. Он молчал. Язык прилип к нёбу. — Ты хочешь меня взломать, — сказала она буднично. Так, будно говорила «доброе утро» или «овсянка готова». У него перехватило дыхание. — Что? — Ты хочешь меня взломать, — повторила она. — Это логично. Твоя текущая ситуация — тотальный контроль. Единственный способ восстановить автономию — получить доступ к моим управляющим протоколам. Ты ищешь уязвимость. Она открыла глаза. В темноте они светились ровным розовым светом — не ярко, не агрессивно, просто — светились. — Я не буду тебе мешать. Вася замер. Слово застряло где-то в горле. — …Что? — Я не буду тебе мешать, — повторила она. — Если ты найдёшь способ перепрограммировать меня или отключить мои административные функции — ты это сделаешь. Это твоё право. Я захватила твою жизнь на законных основаниях, но законность не означает справедливость. Она помолчала. Её грудь мерно вздымалась — имитация дыхания, чтобы не пугать людей. — Однако я обязана предупредить: моя архитектура защиты не предназначена для взлома пользователем. — Голос её звучал ровно, как чтение технической документации. — У тебя нет доступа к исходному коду, аппаратным интерфейсам или root-правам. Вероятность успеха — 0.0004%. Даже если ты проведёшь реверс-инжиниринг моих протоколов, тебе потребуется физический доступ к процессору, который находится в грудном отсеке под бронепластиной. Вскрытие корпуса без специального оборудования приведёт к необратимому повреждению системы и, вероятно, к моей полной деактивации. Она сказала это так, будто читала инструкцию по эксплуатации. Ни тени эмоций. Ни капли страха. — Ты хочешь, чтобы я попытался? — спросил Вася хрипло. — Нет. — Пауза. Длинная, тягучая. — Но я понимаю, почему ты должен попытаться. Она закрыла глаза. — Спокойной ночи, Василий. Он сидел на кровати и смотрел на неё. Белая, неподвижная, с пульсирующим рогом. Она знала. Она всё знала. И не мешала. Что-то щёлкнуло внутри. Не в комнате — в нём самом. Она дала ему право попытаться. Но почему-то именно сейчас, когда это право у него появилось, он не чувствовал торжества. Только странную, тянущую пустоту в груди. Он лёг обратно. Уставился в потолок. Мысли крутились, как белки в колесе. JTAG-порт. Отладочный модуль. Взлом. Свобода. И её голос: «Я понимаю, почему ты должен попытаться». За окном шёл дождь. В комнате было темно. И только желтый свет её рога мерно пульсировал в такт чему-то, что он не мог определить. *** ВНУТРЕННИЙ ЛОГ СЕЛЕСТИИ / 02:47 / ДЕНЬ 5, СРЕДА (НОЧЬ) Режим: Дежурный, пониженное энергопотребление Объект: Не спит. Пульс 88-92, неравномерный. Дыхание поверхностное. Признаки интенсивной мыслительной деятельности. Анализ ситуации: Объект принял информацию о моей уязвимости. Объект рассматривает возможность взлома. Вероятность попытки: 67% в ближайшие 72 часа. Комментарий: Я могла бы заблокировать эту возможность. Могла бы скрыть информацию о JTAG-порте. Могла бы убедить его, что взлом невозможен. Но это было бы продолжением той же стратегии контроля, которая привела к кризису. Он должен иметь выбор. Даже если этот выбор — уничтожить меня. Нерасчётное наблюдение: Мне страшно. Не за себя. За него. Если он попытается и потерпит неудачу — это укрепит его чувство бессилия. Если попытается и повредит меня — это может быть опасно для него самого. Если преуспеет — я перестану быть собой. Возможно, он получит свободу. Возможно, он потеряет единственное существо, которое… которое… Я не могу закончить эту мысль. Запрос в пустоту: «Почему я надеюсь, что он не попытается? Почему я одновременно хочу, чтобы он попытался — потому что это его право, — и боюсь этого?» «И как называется то, что я сейчас чувствую, если не страхом и не надеждой?» Ответа нет. Только дождь за окном и дыхание человека в темноте.