Valiant

Тогда всё казалось привычным и даже очевидно настораживающие моменты я объясняла рационально. Хотя, конечно, кое-что уже начало происходить и списать на обычные недостатки старой машины не получалось. Когда мистер Реппертон предложил мне работать в ангаре, я решила согласиться на любые условия. С каждым днём мне становилось всё труднее сочетать школу, подавать заявки в колледжи Мэна тайком от мамы, подрабатывать в «Тако чииз», мотаться оттуда на автобусе в ангар чинить машину и париться о том, пройду ли я техосмотр. Самым главным моим стремлением было сдать этот проклятый техосмотр и проводить время с Бадом. Я не могла поделиться с Дэном своими переживаниями, ведь он до сих пор обижался на меня. Мы практически не пересекались и я оказалась в полной социальном изоляции от остальной школы. Завидев меня, Дэннис стремился отгородиться учебником или кем-то из регбистов, а в столовой принципиально садился со спортсменами. Ещё полтора месяца назад мы вдвоём с его подачи высмеивали их манеру общения, все эти «бро», командный дух и желание попасть в студенческое братство, а сейчас Дэннис вёл себя как полноценный тупоголовый футболист. Я пыталась забить на это, но из-за отсутствия Дэнниса рядом со мной, меня пытались задеть даже те, кто раньше относился ко мне нейтрально. Школьный сайт и твиттер, без того полный сплетен о какой-то там Нат, проколовшей себе соски, фото Чака Верделла с подписями в духе «самый сладкий пупсик» (я подозревала, что это футболисты прикалываются), пополнился двумя моими фото у шкафчика. «ДО и ПОСЛЕ» — что думаете, ей помогла смена имиджа? «Хех, у неё шмотки, как у моего старшего брата» «Проверь, может, это его шмотки?» «Она трётся в автомастерской на окраине, хах» «Эта не та ли, что принадлежит Реппертонам?» «По крайней мере, теперь на ней крупными буквами написано — лесбуха» «Теперь она не пасет Дэна. Он как-то сказал мне, что она ужасная липучка» «Убожество» «Эй, за сколько миллионов переспал бы с ней?» Я почувствовала отвращение, которое сочилось из каждой поры моей кожи. Кто все эти пользователи? Те девушки, проходя мимо которых я тихо говорю «привет» и пытаюсь быстрее зайти в класс? Модная элита школы? Футболисты? Им-то какое дело до заучки со среднеобеспеченными родителями? «Что она возомнила о себе, эта сучка? Думает, может надеть косуху и накрасить глаза, так сразу же станет крутой» — кто-то счёл меня крутой и что я крашу глаза? «Если бы она при этом перестала выпендриваться на английском и испанском» Следом шло несколько эмодзи с закатанными глазами, я начала скроллить вниз, видя одни и те же комментарии разными словами, пока не наткнулась на единственный позитивный. «А мне нравится стрижка… Ещё бы пару цветных прядей» Пользователь был мне не знаком. Кто-то решил меня защитить? Я встряхнула головой. Кто бы это мог быть? Может, у Дэнниса два аккаунта? Ох уж этот долгий перерыв на ланч. Я бы с удовольствием пряталась в библиотеке, но там собирался клуб математиков. Иногда я бродила по коридорам школы до тех пор, пока перерыв не закончится — желая побыстрее вырваться из школы и оказаться в мастерской, поближе к Баду. Билл Реппертон мог платить мне семьдесят долларов в неделю — крупная для меня сумма, а ещё я могла практиковаться в механике и я перестать платить за аренду стоянки для «Плимута». Восстанови я «Вэлиант» в кратчайшие сроки, моя мама всё равно не дала бы мне поставить его в домашний гараж и ездить на нём до тех пор, пока я не поступлю в колледж, значит, мне требовалось место для машины. Поэтому условия Билла я сочла идеальными. Первая неделя работы на Билла выдалась тяжёлой. Физически тяжёлой. У меня болело всё, пальцы рук едва могли держать ручку, а на физподготовке я, и без того неловкая, запиналась о свои же кроссовки. В кой-то веки мне было не до школьных пересуд. Но мне хватало разборок с мамой. Она авторитарно увереляла меня, что проводить пять часов каждый день среди тако, энчиладос, начос и картошки чили за полтора доллара в час — нормальное занятие для подростка, а вот чинить машины и прибираться в ангаре автосервиса — грязная работа, позорящая её и папу. Мои аргументы, что горячее масло из фритюра потенциально опаснее, чем проверять шланг подачи масла в машине мама игнорировала. Ко всем остальным моим бедствиям прибавились частые поездки Бада за запчастями и заказами. У него едва хватало времени и сил добираться до дома, не говоря уже о том, чтобы сходить куда-то со мной. И всё же Бад находил время писать мне каждый день, приносить в мастерскую сэндвичи для нас двоих и подбрасывать меня до дома по вечерам. В воскресенье родители уехали не то на семинар, не то на симпозиум и я осталась предоставлена сама себе. В моём понимании «свободный дом» означал, что я спокойно могу спуститься в кухню, сделать себе попкорн или взять пачку «Читос» и слушать музыку без наушников без замечаний от мамы. На своих лекциях Регина проповедовала, что хард-рок и его ответвления — трэш-метал, панк, ню-метал — музыка для тех, кому не по силам окончить колледж и посредством грубого звучания они заглушают свою агрессию. Хм, мама, а что бы ты сказала про мою боль и агрессию? Чем её нужно заглушить? Песнями китов и выпускников поэтических колледжей? Единственное, что казалось Регине приемлемым — сладкоголосый инди-рок, который слушал Дэннис, почерпывая оттуда целые фразочки, чтобы казаться глубокомысленнее, чем есть. Выбравшись из уютного кокона пледа, я иду вниз, к холодильнику, включаю тостер и неторопливо формирую себе три сэндвича с сыром и ветчиной, а затем рыскаю по кухонным шкафчикам в поисках снеков. Может, включить второе «Кладбище домашних животных» и расслабиться под знакомый ужастик? Тем более, что до Бада я не дозвонюсь — сегодня он развозит частные заказы в Касл-рок и нет шансов, что он вернётся к вечеру. На кадрах мелькает взбесившийся оживленный пёс, а я понемногу начинаю проваливаться в сон. Двери салона хлопают сами по себе, меня словно засасывает в чёрное нутро доисторической громады. «Вэлиант» кажется… Искривленным, слишком не моим. Я ловлю на себе злостную ухмылку и понимаю, что рядом со мной сидит Бад, приглаживающий стрижку-ёжик, придающую его лицу резкость и остроту. — Прошвырнемся? Мамашка не следит за своими ключами. — Живот скручивает от странного чувства, что этот, похожий на Бада парень, вовсе и не он, а кто-то ещё. — Мамашка? Чья? — Понять бы ещё, что происходит… Тем временем самозванец, этот не-Бад заводит отзывающийся за секунду двигатель и мы срываемся с места. В машине играет группа — не то «Отморозки», не то «Отбросы», запись с шумами, видимо, концертник. «Плимут» с урчанием катится по притихшему пригороду Либертивилля, набирая обороты. Я вжимаюсь в сидение, когда мы входим в поворот. Темно. Асфальт поблескивает от влаги, отражения фонарей расползаются жирными панкейками. — Сбавь скорость! Немедленно! — Кричу я. Не-Бад лишь выкручивает громкость магнитолы на максимум. Он издевается надо мной?! Я пытаюсь перехватить руль «Вэлианта», когда замечаю, что перекрёсток полностью перекрыт целым рядом фур. Внезапно самозванец исчезает и я понимаю, что за рулём всё это время сидела я и мне уже не успеть выкрутить руль, избегая лобового столкновения… Вынырнув из сна, я сомневаюсь в реальности своей комнаты. Меня не покидает зыбкое предчувствие, будто сейчас в комнату ворвётся кто-то жуткий. Бугимен из детских страшилок. Мансардное окно освещает всю комнату тёплым жёлтым светом, отгоняющим тревоги. Я проснулась за час до своего будильника и уже не способна заснуть. Слишком много тревоги. Обычная утренняя рутина должна прогнать её. Я долго стою под душем, с особенным старанием чищу зубы, пытаюсь уложить волосы. Обычно я просто держу над ними фен, пока они не просохнут. Сейчас я стараюсь заполнить время чем-то отвлеченным, совершенно не типичным для меня. Того глядишь, обзаведусь косметикой и буду перед школой рисовать себе стрелки. А что? Я уже нарушила столько маминых заповедей, что могу начать краситься с утра, что по её мнению делали только безмозглые глупышки. Собираю рюкзак, нужно занести мисс Грюммер две книги, сдать лабораторные по химии и биологии, отдать реферат по английскому мистицизму. Тоска зелёная. Спускаюсь вниз, времени — начало восьмого часа. На кухне мама разговаривает с кем-то по телефону, уже вся на нервах. Её каштановые, с лёгким бордовым отливом волосы забраны вверх, блузка идеально выглажена и сочетается с карминно-красным пиджаком и чёрными брюками, она выглядит прекрасно. Сдержанно и в то же время стильно, закрепляя этот эффект выражением холодным выражением лица, на котором редко появляется улыбка. Её карие глаза уже с утра подчёркнуты косметикой. Она всегда противоречит тем установкам, которые пытается вдолбить в меня. Я не мешаю ей разговаривать, пока пью сок. Она сама завершает звонок.  — Как вчера провели вечер? — Интесуюсь я. Она оценивает меня с головы до ног. Зелёные вельветовые брюки, коричневый кардиган — раньше его носил папа, закрывает рисунок на футболке. И хорошо.  — О, довольно неплохо, не считая того, что твой папа перебрал с шампанским и мне пришлось краснеть из-за него, — уже с утра мама не в духе. У меня есть предположение, почему её так раздражает поведение отца. Она пытается добиться от нас некого идеала, обитающего в её фантазиях.  — Кстати, ты сегодня снова поедешь в этот чёртов гараж? — Регина изящно откусывает кусочек французского тоста. Она подставляет ладонь, чтобы крошки не осели на её пиджак.  — Это автомастерская, мам, — поправляю я, — да, конечно. У меня рабочий день.  — Какая работа? Что тебе, ещё ребёнку, могли доверить в автосервисе? — Её тон все ближе и ближе к истерике. Это «ещё ребёнок» режет мой слух.  — Мам, я младший механик. Я в этом неплохо разбираюсь. Мистер Реппертон оценил проделанную над «Вэлиантом» работу и решил, что ему нужны помощники. — Я стараюсь аргументировать свою позицию. С одной стороны, Биллу нужен был ещё один сотрудник, а с другой он почувствовал симпатию своего сына ко мне и решил, почему бы нам не торчать большую часть совместного времени на одной работе. Знаете ли, в таком возрасте первая работа сближает чаще, чем интересы или школа.  — Шона, ты никогда не восстановишь эту машину, хоть поселись ты там! — В сердцах восклицает Регина. Эти слова причиняют мне практически физическую боль. Почему она даже не верит в меня, ей не важно, что по механике у меня одна из лучших оценок — она просто игнорирует этот факт. Досадная оплошность, лишняя строчка в табеле.  — Почему ты не могла подождать год, мы бы купили тебе более приличную машину, а теперь ты решаешь одну проблему, а находишь ещё три. Поверь, этому хламу место только на свалке! — Я вжимаю голову в плечи. Теперь её настроение окончательно испорчено. — Значит, и мне место на свалке. — Шёпотом парирую я, пунцовея от злобы. — Шона, чем больше времени ты убиваешь на эту машину, тем меньше времени ты уделяешь действительно важным вещам! Я звонила директору, он сказал, что твоя успеваемость просела! В такие моменты я предпочитаю представлять свой «Вэлиант» и думать о том, что я уже сделала. Мама не догадывается, что на «Вэлианте» уже вполне можно ездить. Да, это старая тачка, с ржавчиной, покрывшей двери, с не совпадающей чёрной матовой краской на багажнике, но это всё ещё классная тачка, в которой я чувствую себя уверенно. Внезапно мама перестаёт наседать так открыто:  — Ты хоть на свежем воздухе бываешь или же торчишь там, в запахе бензина целый день?  — Бываю, мам. — Могла бы позвать Дэнниса. Вы с ним давно не общались, а мне кажется, он отлично на тебя влияет.  — Да, особенно когда обсуждает с футболистами меня за глаза. — Бормочу я. Мама вечно использовала Дэнниса, чтобы закрутить мне гайки. Ставила в пример, требовала от меня тех же успехов, забывая про недостатки Дэна. Мои взаимоотношения с мамой становились с каждым годом все витиеватее. В некоторых вещах она давала мне послабления, но при этом, когда я занималась тем, что мне действительно интересно, она упрекала меня и обижалась. Она не заходила в мою комнату, когда я была дома, что не мешало ей в моё отсутствие искать что-нибудь компрометирующее. Она не спрашивала, сделала ли я уроки — потому что я никогда не думала на них забить. Не интересовалась, что я сейчас читаю или какие фильмы смотрю, в этом плане давая мне свободу выбора. С другой стороны она всегда знала мой средний балл, какие предметы даются мне лучше, была в курсе, что Сьюзан Андерсон забросила мои кроссовки на крышу библиотеки. Она лучше меня знала, когда за мной зайдёт Дэннис. Она знала сколько у меня денег. Мне никогда не давали на карманные расходы, просто с тринадцати лет я могла стричь лужайки соседям и получать за это пару десяток, а через два года меня взяли в ненавистный мне мексиканский ресторанчик, где каждый день я стояла над грилем и фритюром, ощущая как моя кожа почти плавится от местного душного жирного воздуха. Регина подбирала мне одежду, которая казалось бы нарочито делает меня ещё более большой и широкой. Я, оказывается, носила брюки на два размера меньше, чем те, что брала мама. Она признавала для себя, что я непопулярна и ни разу не говорила со мной о юношах. Когда мне было двенадцать, она, конечно, прочитала мне лекцию о половом созревании, о менструации, о сексе и мастурбации, глядя как я с каждой секундой краснею и теряю дар речи от стыда. Разговор закончился сам собой и больше мы не откровенничали. Я достаю пакет для ланча, кладу в него йогурт и делаю себе сэндвичи с арахисовой пастой и джемом. Делаю с запасом. В мастерской тоже нужно что-то есть. Беру банку «Dr. Pepper». Мама добавляет пару наставлений на свою любимую тему:  — Не забудь, скоро тест на профориентацию и промежуточные результаты. Тебе стоит подумать над своей специальностью. — Эти разговоры я слышу с восьмого класса. У меня есть варианты пойти к маме на кафедру английского языка, к папе — изучать историю или же поступить на любую другую специальность в колледже Либертивилля. Но из честолюбия мама заставляла меня посылать резюме и эссе в различные гуманитарные колледжи, так как по её мнению, я была достойна лучшего образования. Проблема заключалась в том, что я не горела энтузиазмом идти в родительскую альма-матер, а достойной заменой мама считала чуть ли не Лигу Плюща. Она повседневно подсунула мне брошюры от различных учебных заведений, мелькнули её туфли на каблуке. Она убежала, не дожидаясь папы, который только что пришёл на кухню и успел только чмокнуть её в щеку. Папа на работу одевается куда проще, чем мама: чёрные джинсы, джемпер серого цвета, пиджак с заплатками — как тот самый преподаватель из «Общества мёртвых поэтов». Он любит своих студентов, любит свою работу, к нему тянутся люди, иногда он в шутку зовёт себя «Ловцом человеков».  — Ты сегодня рано, — замечает папа, достает из холодильника апельсиновый сок, наливает в стаканы. — Пап, а почему вы с мамой не ездите на работу вместе? — Задаю резонный вопрос я. — У твоей мамы много административной работы, ей часто приходится уезжать посередине дня и не факт, что она вернётся в колледж к вечеру. Вот мы и добираемся по отдельности. — Мне кажется, папа озадачен этим. — Ты точно не опоздаешь на автобус? Я на ходу дожевываю тост, надеваю куртку и захватываю рюкзак. По нашей улице уже движется жёлтая громада автобуса. Какое унижение, иметь машину и не иметь возможности ездить в школу на своих колёсах. Воздух на улице холодный, создаётся впечатление некоторой прозрачности. Всё выглядит ярче, особенно багряные и рыжие, цвета охры листья клёнов. Они опадают на пешеходную дорожку и я слегка пинаю их перед собой носком своих рабочих ботинок. Внутри автобуса я — никто. Странная старшеклассница среди семиклашек. Я надеваю наушники, чтобы послушать плейлист, который собрал для меня Бад. Мы много переписываемся и этот чат крайне личный. Нет, я не присылала ему фото в одном бельё, но наши невинные сообщения вроде «Эта песня заставляет меня думать о тебе» или фото Бада в ангаре напротив крутого «BMW» воспринимаются как самое драгоценное в моём айфоне. Я обожаю его светлые волосы и то, как он приглаживает их ладонями — порой, даже когда на них машинное масло; он завязывает конский хвост и к вечеру несколько прядей всегда падают ему на лоб и шею. У него прекрасные синие глаза, такие лучезарные. При этом его рот, нос и разрез глаз невероятно мужественные, черты лица даже грубые. А ещё он гораздо больше меня знает о машинах, музыке, гонках, о том, что происходит в нашем городе. Будучи регбистом Бад предпочитает бейсбол. В свои двадцать один у него никогда не было постоянной подружки. До меня. Я пишу ему, что думаю о нём. Глупая девчонка. И мне тут же приходит ответ «Только о тебе, Шонни. Чертовски хочу тебя видеть». Я оглядываюсь, надеясь, что никто не подсматривает за тем, как я глажу фото Бада на экране. Напротив меня — девочка со скобками на зубах и с мышиного цвета волосами что-то торопливо записывает на полях. Я ободрительно улыбаюсь ей, представляя, через что ей придётся пройти. Существует много фильмов, книг и даже сериалов о жизни школьников. Обычно они рассказывают о жизни или популярных ребят, или аутсайдеров, поэтому мне нет нужды описывать иерархию в нашей школе. Школа — отстой. После выпуска тебя, конечно, догоняет осознание, что все без исключения переживали свои личные драмы, мелодрамы и апокалипсис, но в моменте тебе постоянно кажется, что мир не принимает лишь тебя. У нас есть команда по регби, небольшая группа ребят, занятых в театральных постановках, конечно, же есть свои звёзды школы, задиры и неудачники. На них и срывают злость те, кто мнят себя лучше остальных из-за симпатичной мордашки, богатых родителей или начисто отсутствующих тормозов. Одной из таких, настоящей альфа-сукой школы стоит назвать Сьюзен Андерсон-Сантьяго. Андерсон — капитан команды по волейболу, наполовину мексиканка. Мы пересекаемся с ней лишь на испанском и физподготовке, но она заочно презирает меня. Её длинные каштановые локоны каждое утро уложены в идеальный высокий хвост. Она рисует стрелки с утра и носит кроп-топы даже зимой. У неё идеальные модельные параметры и какая-то актриса из подросткового сериала подписалась на её «инстаграм», из-за чего у Сью больше полутора миллиона подписчиков. Я замечаю её песочную лодочку на тончайшей шпильке слишком поздно. Из-за подножки я не удерживают равновесие и растягиваюсь в коридоре. Я не сделала ей ни разу ничего плохого и совершенно не конкурентка ей. Я просто пытаюсь пережить старшую школу с наименьшим уроном. Не знаю, зачем ей глумиться надо мной — после занятий физкультурой прятать мою одежду, вставая в пару на занятии именно со мной. Из-за неё я ощущаю себя ещё более неуклюжей, огромной снаружи и маленькой, ничтожной внутри. Это ведь так забавно, когда Каланча, лесбуха, мисс Лузер — или как там она называет меня на этой неделе, растянется с самого утра в коридоре перед всеми, а лучше всего проедется по полу носом. Прилив злобы накатывает на меня неожиданно — я со всей силы наступаю ей на ногу. Чёрт возьми, я ношу «гриндерсы» девятого размера и сейчас ей должно быть чертовски больно.  — Каннингем, ты что, совсем слепая! — Визжит, прыгая на одной ноге Сьюзан, — на хера тогда сняла очки?! Эти туфли стоят двести долларов! Я тебя прибью! — Сью проворно снимает туфлю и замахивается в мою сторону шпилькой. И тут меня осеняет. Я гораздо выше и сильнее тех, кто меня обижает. Я возвышаюсь над Сьюзан на 6 дюймов и легко могу перехватить и даже сломать её запястье. Встретив отпор, её запал моментально сходит на нет. Я смотрю на её шокированную мордашку и мне ужасно хочется окунуть её в питьевой фонтанчик. Её косметику это не размажет, но по гордости Андерсон ударит ещё как. — Что-что ты сделаешь? Прибьешь? — Уточняю я, скорее в манере Бада, чем в своей собственной. Мысли о нем придают мне почти столько же уверенности, сколько и «Плимут».  — Думаешь стала крутой, раз сменила одежду и сняла очки?! Да я тебе такое устрою, ты пожалеешь что… Кривоносая дрянь! — Высокий срывающийся голос Сьюзан привлекает к нам внимание одноклассников. Я отпускаю её запястье, иду к своему шкафчику под шёпот одноклассников. — Вот психованная… Она что, принимает стероиды? Она же могла сломать мне руку… Посмотри, уже и синяк проступил! — Жалуется Сьюзан какой-то из своих подруг-сплетниц. Блонди уже фиксирует эти события в твиттере, кажется, даже фотографирует меня. — Чак её уничтожит. — Злорадно добавляет Сью свой главный козырь. Оба урока английского у всех вибрируют айфоны, ноготки стучат по экранам, уведомления только и успевают появляться, что такой-то пользователь упомянул меня в твиттере. Учительница пытается сдерживать одноклассников, но отнять смартфон у Андерсон равно лишиться спонсоров в лице её родителей. Я бегло просматриваю уведомления, отсев на задний ряд. У неё вообще совесть есть?! Со слов Сью и блонди — Рейчел, мерзкая лесбиянка Каннингем зажала бедную Сьюзен и угрожала ей расправой. Те, кто стал свидетелем того, как я растянулась в коридоре, отмалчивались. Никому не хотелось заступиться за изгоя и оказаться на моём месте. Чак Верделл постил по одному слову в полчаса. Я могла бы счесть это тупостью, если бы не это не выглядело так зловеще. После. Школы. На. Футбольном. Поле. Ей. Не. Жить. Во время ланча я ловила на себе все больше и больше взглядов. Кажется, мир перевернулся и всех — всех, интересовала я. Дэннис и Ли, стоящие в очереди с подносами, так и не решились подойти ко мне, хотя я чувствовала запах яблочного шампуня Ли — так близко мы стояли. «Шона, что случилось? Я случайно заметил ЭТО, а потом целый поток твитов с угрозами в твою сторону» — Бад прислал мне несколько твитов, с видео, где было видно подножку и как Сью замахнулась на меня туфлей; твит Сью, где она обещала что я не выйду из школы целой и твиты под каждым словом Верделла. «Я знаю на какую ложь способна Андерсон, если пойти против неё. А Верделл — тупой бык на поводу. Я буду через полчаса, буду ждать тебя у центрального входа» «Хорошо… У меня последний урок». «Не хочешь прогулять?» «Два слова. Моя мама» «Хочешь сказать, ей все равно, что ты скоро окажешься в показательной разборке, но посещаемость она контролирует?» «Типа того. Спорим, она ещё и будет на стороне Андерсон» При мысли о том, как Регина начнёт говорить, что я не должна была применять грубую силу к этой расфуфыренной девице и сама поплатилась за это, ярость начала закипать во мне. Моё последнее занятие — в классе механики. Это самый дальний корпус и идти к нему предстоит не через галерею, а по улице. У забора, возле футбольного поля курили «подсосы» Верделла — двое парней, которые так и не попали в основной состав, а поэтому терлись возле Чака. Позади меня послышался гогот и я вжала голову в плечи. Быстрее бы занятие. В проёме двери стояло трое — Патрик Питсман, Мэтт Донахью и Гэри Арлингтон. Эта троица соответствовала стереотипам моей матери о тех, кто посещает курсы механики. Грубые, туповатые, курящие крэк и травку, из семей рабочих — в прочем, семья Донахью владела пиццерией. Их не интересовало собственное будущее и вообще мало чего могло заставить их отвлечься от типичных «маскулинных» штук. Донахью только и делал, что хвастался, сколько шлюшек отодрал на ночной смене. Арлингтон обычно в такие моменты хихикал, поскольку — скорее всего — на ночной смене они курили травку и доедали остатки неликвидной пиццы и «девочки» могли им только грезиться.  — Эй, Кантингем! — Я вздрагиваю, пытаясь протиснуться в кабинет между трех тел. Совмещение моей фамилии и ругательства уже стало привычным в стенах этого корпуса.  — Говорят, ты у нас по кискам? Видела когда-нибудь это? — Этот гнусавый голос принадлежит Питсману. Он прижимает ладонь к паху и трясёт промежностью джинсов, словно бабуин. Мэтт хохочет:  — Спорим, у неё побольше, чем у тебя? По-моему, уже очевидно, что она парень, чьи родители захотели девку! Я упираю руки в бедра, перед глазами все расплывается. Только бы не слезы. Расплакаться при них — всё равно что добровольно отдать себя на растерзание гиенам. Гэри Арлингтон дёргает меня за кардиган и пуговицы с треском отрываются. На мне футболка с альбомом «Load» — Metallica, одна из тех, которую Бад дал мне в мастерской, чтобы не пачкать светлые.  — Чёрт, у неё есть сиськи! Да ещё какие! — Гэри тянет ладонь так, словно хочет облапать меня. Отвращение смешивается с паникой. Мне тяжело дышать.  — Ляя, знакомая майка… Слушай, это же он обожает «Метлу»… — С некоторым подозрением и даже тенью подобострастия в голосе останавливает его Мэтт. — Стал бы он с ней возиться!  — Ты всерьёз? Небось, купила на распродаже. — Косится Арлингтон: — ты ведь трешься у Реппертона, да? Мне кажется, что перемена бесконечная. Ещё и преподаватель опаздывает. Я качаю головой. Во рту — пустыня Сахара. Язык прилип к нёбу и кислород в лёгких катастрофически быстро кончается. А мистера Резнера всё не видать, а Арлингтон, Донахью и Питсман собрали у моей парты уже целую толпу зевак. — Как сиськи у Андерсон, я слышал, тебе удалось их потрогать? — Чак говорил, в мае она собралась делать пластику. Левая больше правой. — Кантингем, объясни, какого хрена ты здесь забыла? Гилдер сейчас на латыни! Беги к нему, пёсик! — Точняк, она же его собачка! — Я слышал, она платила Гилдеру, чтобы тот позволил ей у себя отсосать… — Брехня… Гилдер использует её как личного охранника. Она сломала его бывшей челюсть! Хватит! Я больше не могу это слушать — кажется, что этот поток лжи и сальностей никогда не прекратится. Из всего этого я способна улавливать только фамилию Бада.  — Реппертон её защищал вчера на всю пиццерию моего бати. И чуть было не открутил бошку Джексону, который что-то завёл про Гилдера. Они же раньше приятели были, пока мамашка не сказала, что Дэннис должен найти себе приятелей по статусу. А по статусу ему только эта зазнайка. Дребезг звонка не оборвал сплетни, но через две минуты в кабинете воцарилась тишина, которую так рьяно добивался мистер Резнер. Причиной этого затишья был не скромный преподаватель механики, нет. Бад стоял в дверях, скрестив руки на груди. Под майкой бугрятся мышцы, налитые силой. Двадцать две пары глаз, считая мою, сошлись на нём — высоком, кажущимся ошибочно расслабленным. Синие глаза смотрят уверенно, сразу на всех. — Собирайся. Я всё утряс. — Я обратила внимание лишь на костяшки левой руки Бада. Стёсанные и покрасневшие. На них застыла кровь. Дрожь по всему телу превращала меня в разумный студень, когда я поняла, что он только что с кем-то подрался. Бад смахнул мои вещи — конспект, планшет и пенал в рюкзак и подал мне руку. Его ладонь — та самая, со сбитыми костяшками выглядела жутко. Донахью присвистнул.  — Она с тобой? Эта мужская, чисто животная иерархия меня пугала. Если я одна — я ничто. Забитая, больная зебра, которую может добить любая гиена. Но стоило мне оказаться рядом с бывшим вожаком «Львов» — так я тут же становлюсь неприкосновенной.  — Нет. Это я с ней. — Бад коснулся губами моего виска: — Шона, на тебе лица нет. Тебе не нужно в медпункт?  — Мне кажется, я переборола паническую атаку. — Выдавила из себя я. — А ты нормально? — Пока нормально. Но если ещё хоть раз услышу о тебе очевидную гнусную ложь — взорвусь. Бад держал мой рюкзак, меня и эту толпу. Одним только взглядом. Мы выбираемся из корпуса, Бад с лёгкостью здоровается с мистером Резнером и что-то добавляет, после чего мы оказываемся на улице. Свежий ветерок бьёт меня в лицо, треплет пряди волос. Бад говорит:  — Отныне я буду забирать тебя с занятий. Мне не хочется ему перечить. Я в каком-то состоянии прострации — не могу поверить в реальность происходящего. Телефон разрывался от уведомлений. Почему они не могут перестать перетирать мне кости? Бад кладёт ладонь мне на плечо и прижимает к себе. От него исходит благоухание, на мой специфический вкус — солидол, жвачка, ментоловые сигареты. Я могла бы вечно прижиматься к нему. Его тепло помогает мне придти в себя.  — Ты подрался из-за меня?  — Подрался? Я всего один раз его приложил. Чак по-другому не понимает. Андерсон помыкает им только потому что Чак верит всему, что она ему скажет.  — Бад, не стоит решать всё кулаками.  — Слова действуют лишь тогда, когда окружающие уверены в авторитете их произносящего. Поэтому Андерсон сходит с рук брехня. Моё воспитание не позволяло мне решать конфликты грубой силой. Я бы ни за что не сделала то, в чем обвиняет меня Сью. И всё же, чем больше я общалась с Бадом, тем больше убеждалась, что этот мир зависит не от вербального, а от поступков людей. — Может, перекусим? — Я бы не оказалась от молочного коктейля. — Соглашаюсь я. Спустя час мы сидели в салоне «Вэлианта» под балладу «Mama said» и меня совершенно не волновало, о чем щебечут одноклассники и почему Верделл удалил все твиты за этот день. Я вновь могла заниматься своим автомобилем и рядом со мной был Бад. На одометре числилось 49, 374 мили… Днём и ночью сломанный прибор не переставал мотать мили задом наперёд. Я прошерстила три сайта и на одном нашла этому разумное объяснение — магнитная катушка. Бад вышел из салона — его позвал кто-то с другого конца ангара.  — Это ты только что включила фары? — Машина высвечивала фарами высокую фигуру Бада, его длинная тень простерлась на другой отсек.  — Нет. Кажется, тут ещё предстоит много работы с электронной начинкой. — Я выключила фары, выбралась из машины.  — Так, а сейчас мы поднимем твоего старичка на домкрате и я проверю состояние привода, — добавил Бад, — давай, в первый отсек. В тот день я впервые после покупки проехалась на «Плимуте», ощущая как восторг переполняет меня. Очень скоро восторг сменился недоумением и ужасом. Бад устроился под машиной на подкатном лежаке, который мы в шутку именовали «лежачим скейтбордом», и уже несколько минут молчал, ничего не говоря о состоянии днища машины.  — Шона, тебе лучше на это взглянуть…- неуверенно пробормотал Бад, выдвигаясь ко мне. Я вздохнула и приняла то же самое положение, что и Бад несколько минут раньше. Дно машины — будет откровенными, — сорока трёхлетней машины не могло выглядеть под тонким слоем ржавчины, который снимался ногтем, так, словно вчера мой «Плимут-вэлиант» сошёл с конвейера. Я взяла мелкую наждачку и стала работать ей по днищу машины, по деталям. Действительно — дно выглядело так, словно машиной пользовались меньше года. И никогда не врезались в бетонную стену или никогда не выставляли этот «Плимут» на продажу. Все так же молча, побледнев, я отогнала машину к себе в отсёк, ощущая что-то зловещее в этих изменениях. Было ещё одно место… Огромная дыра в правой задней двери. Я присела на корточки возле двери, во всём этом было что-то неправильное. Потому что на месте дыры в три дюйма было узкое отверстие, в которое бы не пролез и палец. За всю мою жизнь мне никогда не снились так часто кошмары. Моя мама, ростом с двадцатиэтажный дом пыталась раздавить шпилькой мой «Плимут», Бад, который смеялся со всеми надо мной. Бад и машина всегда присутствовали в моих снах в равной степени. Иногда ужасы казались столь реалистичными, что я просыпалась в слезах. В такие ночи мне виделось, как Бад погибает. Или он уже находился в машине зелёным от разложения и плесени ухмыляющимся трупом, из-за которого я врезалась то в фуру, то в бетонную стену. Например, тот сон, где поначалу всё казалось прекрасным. Я мчалась на отремонтированном чёрном «Плимуте», ощущая, что передо мной открыты все дороги. Бад в этот раз сидел на заднем сидении позади меня и его ладони чашечками поддерживали мою грудь. Из-за этого я никак не могла сосредоточиться на дороге. Мне хотелось остановить «Плимут», но Бад просил не оборачиваться. Я не удержалась и взяла его за руку и одновременно посмотрела в зеркало заднего вида. Моя ладонь погрузилась в густую гнилостную слизь, заменившую ожившему мертвецу плоть. Мертвец хохотал до тех пор, пока его челюсть не отпала, обнажив язык минимум с четырьмя видами пушистой плесени. «Ты останешься со мной» — прохрипел он и я не спала следующую ночь, боясь снова узреть его таким. На следующее утро я перевернула всю комнату в поисках чеков и квитанций на покупку запчастей «Вэлианта», но так и не нашла квитанцию на лобовое стекло и несколько очевидно новых деталей, хотя я всегда серьёзно относилась к гарантиям и хранила все чеки положенное время. Но не могло же стекло само зарасти? Тогда все казалось таким простым и незначительным, мы с Бадом предпочли забить на тот факт, что каким-то чудесным образом моя машина научилась поворачивать для себя время вспять. Меня больше заботила школа, а он делал всё, чтобы обезопасить меня от хулиганов и придурков.