Теперь ты мне веришь?

Прошло всего две недели, и успевший все обдумать (читай: забить хуй на все терзания) Слава вдавливал палец в звонок двери Мирона Яновича, сжимая свой телефон в другой руке. Ему на удивление быстро открыли. Сонный помятый Мирон вылупился на него, будто впервые видел. Секундное непонимание на его лице сменилось раздражением: – Чего тебе, Гнойный? – надменный голос Яновича сочился пренебрежением. Слава, заготовивший целую речь, растерялся. Он перебирал несколько вариантов их разговора. Он думал, как будет выглядеть, произнося все те ужасные фразы, которые запланировал. Минуты молчания тянулись, как слайм: Слава и Мирон пялились друг на друга. Один растерянно и болезненно, другой – раздраженно и презрительно. И Гнойный не нашёл ничего лучше, чем врубить запись на телефоне. Мирон побелел, услышав их с Шокком переговоры, и, ловко схватив Карелина за локоть, втащил того в квартиру, захлопнув дверь. Телефон продолжал вещать запись компромата, у Мирона тряслись руки, а Слава просто неотрывно изучал взглядом своё наваждение, сжимая в руках смартфон и пропуская вдохи от близости Яновича. – Откуда?! – звонкий голос Окси врезался в сознание, приведя Машнова в чувства. Он, наконец, отмер, выключая запись и внимательно изучая выражение любимого лица. В данную минуту искаженного паникой. – Догадайся, – усмехнулся Слава, не ожидая от себя такого внезапного похуизма и отторжения. Он уже понял, что не может ни на что рассчитывать. Он уже принял мироновский игнор как данность. Он уже смирился, что Федоров никогда не посмотрит на него, как на равного. Слава никогда не добьётся его расположения, как бы не старался. Мирон его даже за человека не считает. Слава существует на периферии сознания Мирона как нечто отвратительное, на что внимание обращать – себе дороже. И именно поэтому Слава растягивает губы в своей фирменной издевательской усмешке и ядовито произносит: – Ах, Ваше Высочество, простите! – он шуточно кланяется, отмечая, как хмурится Окси. – Холоп пришёл каяться, и просить милостыни!.. – Хватит паясничать, Гнойный!! – Мирон жёстко перебивает бывшего оппонента, судорожно сжимая кулаки, явно желая ухватить Машнова за грудки и хорошенько встряхнуть, но сдерживается из последних сил. – Чего ты хочешь? – он внезапно переходит на деловой тон, меняя линию поведения, складывая руки на груди и вопросительно-пренебрежительно выгибая свою блядскую бровь. – А ты, вижу, дипломатично подходишь к проблемам, – Слава неприятно усмехается и продолжает, – я хочу тебя.. Окси смеётся, перебивая. Заливисто-истерично хохочет, держась за грудь и живот, после чего разгибается, смотря на Гнойного совершенно безумным взглядом: – Хочешь меня?! Как это, блядь, неожиданно! Неудивительно, что ты с Димой фит записал, вы друг друга стоите! – Он обнимает себя руками, покачиваясь с пяток на носки, стараясь успокоиться, перебирает пальцами края рукавов футболки, на этом движении Слава тут же залипает, отключаясь от реальности. – Как же вы меня заебали, – болезненно произносит Мирон, продолжая обнимать себя руками. – Уж прости, ля-ля, – издевательски тянет Машнов, отмечая, как Окси дёргается. С трудом давит в себе желание спрятать Яновича в своих объятиях, защищая от всего мира и... От себя самого. Поэтому он продолжает тем же глумливым тоном: – Месяц, Мирон. Мы целый месяц живём вместе, ебемся только друг с другом. Я живу у тебя, – Слава скинул с плеча рюкзак, который Окси до этого не заметил. Гнойный по-хозяйски скинул кеды и нагло притиснул Яновича к стене. – Я хочу не просто ебли, а чувств и любви. Отношений. Короче, если ты изменяешь, я публикую видюху. Ты же хороший актёр, да, Оксан? Ты можешь сыграть в любовь так, чтобы я забыл, что ты играешь?! Сделай так, чтобы этот месяц я чувствовал себя любимой Сонечкой... Мирон удивлённо приподнял брови после последней реплики, и Машнов поспешил пояснить: – Ты не ослышался, ляля! Чтобы ты не говорил, я не похож на Шокка. Я добровольно подставлю свою жопу, – он склонился к уху Яновича и горячо прошептал, – и даже рот. Надеюсь, ты запасся мармеладками для Сонечки? – и тут же отстранился, продолжая игриво ухмыляться. – Ты мне омерзителен, – спустя пару секунд молчания ответил Окси на Славину тираду, – трахать тебя целый месяц? Ты издеваешься?!! – Нет, я серьёзно, – перебил Слава. Взгляд его сделался жестким, стальным даже. – Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Оксан. Я не понимаю, чем ты не доволен?! – Машнов сложил руки на груди, издевательски повторяя позу Мирона. – Я не претендую на твою жопу. Наоборот, сажусь своим очком на пики амбразуры. Цени это, пока я не опубликовал твой зашквар. Мирон ударился затылком о стену, скривив лицо так, будто его заставили сожрать лайм целиком. Он вцепился руками в плечи, беззвучно повторяя: "Только не снова". У Славы сжалось сердце, но он с большим трудом справился с этим, даже не приложив ладонь к левой стороне груди. Он уже решил все, пути назад не было, поэтому, растянув губы в саркастичном оскале, Слава самым своим глумливым тоном произнёс: – Снова-снова. И не раз, Окси... – Ладно, – внезапно перебил его Янович, положив ладони на Славину грудь, уверенно надавив, выталкивая его из своего личного пространства, – я согласен. Он снова скрестил руки на груди: – Но где гарантия, что ты удалишь видос по истечении месяца? Откуда я знаю, что ты не сделал копий, мистер сисадмин? Почему я должен тебе поверить?! – А почему ты так просто поверил Шокку? – Слава повторил позу Федорова, склонив голову на бок. – У него как раз могло что-то остаться... – Потому что я знаю Диму, – снова перебил Мирон, – он шантажист, мудак и скотина, но я знаю его мотивы и причины. И его ограниченность тоже знаю. О тебе же я не знаю ничего, – он снова в отвращении сморщился, – и не горю желанием знать. И твои мотивы для меня загадка... – Мой единственный мотив – всепоглощающая любовь к твоей жидовской персоне! – Любовь, как же, – хмыкнул Янович, – рассказывай эти байки в кругу своих дружков. Твоя тупая клоунада никому, кроме них, не интересна!.. В Славиных глазах на секунду мелькнуло что-то такое, что заставило Мирона прервать свою пламенную речь. Что-то сильное и непонятное для Окси, но оно очень быстро исчезло, под действием глумливой улыбочки, и Мирон не стал заострять на этом внимание, брезгливо дернув плечами. – Я удалю видос спустя условленный месяц, – серьёзно, в противовес выражению лица, сказал Гнойный. – Я не делал копий, потому что в рот ебал запариваться с такой хуйней. Гарантии? А какие гарантии могут быть лучше, чем то, что я не нагибаю тебя прям здесь, пользуясь очевидным преимуществом в силе, а торгуюсь, предлагая свой зад? – Машнов коротко хохотнул и продолжил, – ну ты пиздец, конечно, Оксан! Я тут тебе взаимовыгодное сотрудничество предлагаю, требуя взамен только хорошо отыграть свою роль, а ты морозишься, как ебаная девственница! – Мне даже ебать тебя зашкварно, не то, что изображать чувства. Но у меня нет выбора... – Мирон тяжело вздохнул, удаляясь, очевидно, в сторону кухни. – Проходи, располагайся, сейчас выпьем и обговорим все. Полку в шкафу я тебе, так и быть, предоставлю, только завтра. – Какая невиданная щедрость, – усмехнулся Слава, ногой задвигая рюкзак в угол и следуя за Яновичем, – только вот не думай, – он плюхнулся на стул, окинул быстрым изучающим взглядом стильную кухню и тут же переключил внимание на разливающего коньяк по стопкам крайне нервного Окси, – что ты благополучно пробухаешь весь месяц. Я хочу забыть, что ты играешь в любовь, а не утешаться бухими подкатами и еблей в невменозе. – Спасибо за пояснение, – ядовито процедил Мирон сквозь зубы и, не дожидаясь, что Гнойный возьмёт рюмку, опрокинул в себя свою порцию, тут же наливая ещё. – А то я не понял, – он выпил вторую и нервно хихикнул, – мне нужно настроиться и переварить все это, – неожиданно, даже для себя, откровенно пояснил он. – Я только начал привыкать, что меня никто не шантажирует, а тут ты... Давай начнём с завтрашнего дня? – он поднял глаза на Гнойного, который неотрывно смотрел на него каким-то не поддающимся идентификации взглядом. Мирон на этот взгляд лишь непонимающе поморщился, заставив Славу, наконец, отмереть: – Ладно, завтра так завтра, Ваше Величество, – снисходительно сказал Гнойный, поднимая свою рюмку и чокаясь со стоящей на столе рюмкой Окси, – но сильно не наебенивайся. Официально, так уж и быть, все с завтрашнего дня, но этой ночью я хочу тебя. Настраивайся, Отелло! – Бля-я-ять, – страдальчески протянул Янович, делая пару глотков прямо из горла, отставляя бутылку и растирая ладонями лицо. Он пару минут сидит не шевелясь, все так же спрятав лицо в ладонях, потом резко вскакивает со стула, хватает Славу, который успел чуть подбухнуть, пока Окси рефлексировал, за закрытое толстовкой предплечье, и тащит его из кухни в комнату. Там толкает к кровати, приказным тоном командуя: – Раздевайся! – и сам начинает стаскивать с себя одежду. Охуевающий Слава залипает на этой картине, как заворожённый. Оголяющийся перед ним Мирон – чего ещё можно желать? Красивый и властный, великолепный Оксимирон. Он мечтал о нем так долго. Так давно хотел его. Столько времени добивался хотя бы крупицы его внимания, что сейчас чуть приправленные алкоголем мозги напрочь отключились. Слава уже не обращал внимания на полный брезгливости взгляд Мирона. На его грубость и пренебрежение. Машнов даже забыл, что девственник... Но Окси напомнил ему об этом. – Чего залип, расчехляй дырку! – жестко сказал Фёдоров, избавляясь от штанов и трусов, – хотя погоди, – он окинул Гнойного оценивающим взглядом и, сморщившись, констатировал, – поработай ртом для начала, – тут же грубо схватил его за подбородок, вынуждая открыть рот, и бесцеремонно вогнал полувставший член почти наполовину, игнорируя подавившегося от внезапности Карелина. Чуть двинул назад и тут же вперёд, закрывая глаза и не обращая внимания на жалобное мычание. Он заставит этого имбецила сожалеть о шантаже. Сожалеть о том, что вообще посмел приблизиться к нему со своими гнусными предложениями. Любовь ему изобрази, ага! Ублюдок! Он грубо трахал податливый рот, вкладывая в движения всю ненависть. Однако ограничиваться лишь минетом он не собирался, поэтому через несколько минут отстранив Машнова за волосы, Мирон резко перевернул его спиной к себе и, наспех надев найденный на прикроватном столике презерватив, без малейшей подготовки и жалости вставил в жаждущую дырку. Член вошёл с трудом, но Мирону было плевать, он сразу принялся двигаться, не дав вынужденному любовнику даже привыкнуть. Он совершенно не жалел Гнойного. Тот сам этого хотел. Он ясно обозначил свои условия, так пусть теперь терпит, привыкая к тому, что Оксимирону нравится пожестче. А, может, после этой экзекуции этот уебок съебёт в страхе, удалив свой сраный компромат, не пожелав больше связываться с Мироном, в перспективе перестав доставать его своей физиономией. Воодушевленный этими мыслями, Федоров задвигался ещё резче, желая быстрее кончить. Ему предстоял трудный месяц. *** Слава, давясь, одеревеневшими пальцами цеплялся за бёдра Окси, а, стоя раком – за простыню, зажимая кончик подушки в зубах, чтобы не кричать. Прилагая все возможные силы, чтобы даже не мычать болезненно. Потому что больно было адски. Он дома, конечно, подготовился, понимая, что Окси с ним церемониться не будет. Он был готов ко всему, но такой боли он не ожидал. Мирон явно вымещал на нем злость и ярость. Слава понимал и принимал, но физических страданий это не отменяло. Машнов в какой-то момент поймал себя на том, что молится, чтобы эта пытка скорее закончилась. Потом мысленно рассмеялся, что Бог ему вряд ли поможет, потому что Окси еврей, а пока его молитва дойдёт наверх, Янович наверняка успеет кончить. Потом пришло понимание ситуации и смирение: ты сам хотел этого, получи теперь! Ты доставал его столько лет, посмел осквернить его личное пространство своим присутствием и шантажом. Ты сам поставил условия. Поэтому терпи теперь. Терпи, мудозвон, тер-пи!! Сожми зубы на запястье до крови, сморгни слезы в подушку и терпи. Ты сам этого хотел, поэтому терпи. Это же Мирон. Ты же так его любишь. Ты же так хотел его. Терпи, Слава. Когда Мирон, наконец, вышел из него, падая рядом на кровать и тут же отрубаясь, Слава ещё несколько минут не менял позы, уткнувшись лицом в подушку и выставив вверх растерзанную жопу. Потом с трудом поднялся и медленно проковылял в ванную. Там он уперся руками в умывальник, переживая дрожь во всем теле, после чего поднял голову, смотря на свое отражение в зеркале. И тут же отшатнулся, увидев там того самого себя-подростка, который кинулся под машину две недели назад, расхуячив Славин плеер, на котором были Оксимироновские треки. Слава знал, что плеер надежно спрятан дома, а это лишь его галлюцинация, но все равно испугался. Подгнивающий от разложения – гнойный, мысленно усмехнулся этакой иронии – подросток в отражении растянул в улыбке остатки разбитых губ и исчез. Оставив после себя отражение мужчины с красным распухшим от слез лицом, мокрыми от пота волосами и обкусанными до крови губами. Слава с минуту попялился на это жалкое зрелище и, поспешно стянув с себя так и не снятые потные вещи, залез под горячий душ, закрывая глаза и позволяя себе расплакаться, как истинному мужику, которого грубо поимели в жопу. Он закрыл глаза, обнимая себя руками, как Окси в коридоре, и тут же опустил их, сжав в кулаки. Верно. Яновичу было хуже. Его шантажировали уже дважды, он, наверняка, много хуйни пережил ещё до этого, а Славу тут один раз поимели, и он уже нюни распустил. Позорище, недостойное Оксимирона! Пострадать, в конце концов, можно и после, а сейчас надо сполна насладиться этим месяцем с Мироном. Впитать его образ, эмоции и чувства в себя, чтобы потом было, что вспомнить... Слава уверенно кивнул, соглашаясь со своим решением, быстро обмылся, вероломно использовав гель, стоящий на полке, подавив свой фанатский вопль, что пахнуть он теперь будет как Окси, свежий и смиренный выполз из душа, проследовав в комнату и плюхнувшись рядом с возлюбленным храпящим телом, нагло отжимая часть одеяла.