Теперь ты мне веришь?

Можно ли сказать, что совместное проживание Оксимирона и Гнойного будет похоже на апокалипсис? Конечно, нет. На удивление они почти идеально сочетались на территории одной жилплощади. Слава хорошо готовил, Мирону было не зашкварно убираться, или он, как думал Машнов, просто жидился тратиться на клининг. Гнойный, конечно, был той ещё свиньей, раскидывая вещи и носки, оставляя по всем углам пустые пивные банки и копил кружки с недопитым чаем, пока там не зарождалась новая жизнь, все же, несмотря на напускную развязность, мусорить в доме Федорова не решался, чтобы не бесить того ещё больше. Тем более, что после благотворного влияния Куромушки, Слава, если и пил, то только качественный алкоголь и немного, редко ел мясо и ходил в качалку, которую, впрочем, забросил, расставшись с Сашенькой. Мирон был, конечно, разгильдяем, но в большинстве случаев на него нападал внутренний перфекционист и чистюля, из-за чего он не мог сосредоточиться на чтении книги или написании трека, пока вот эта хуйня, маячащая на периферии сознания, не займёт то положение, при котором императору будет комфортно. И, на удивление, ставший той самой раздражающей хуйней Гнойный, бесил творческую натуру Яновича не настолько, насколько он ожидал. Да, определённое раздражение он вызывал, напополам с отвращением и усталостью, но все это невероятно мотивировало к написанию треков, чего обычно с Мироном очень долго не случалось, вгоняя в депрессию. Но это вынужденное нежелательное сожительство увеличило его продуктивность, как рэпера, Мирон вынужден был это признать, ведь за всего три дня он написал целых пять годных текстов, а это было нонсенсом для его творческого застоя, которому требовались подходящее настроение и нужная атмосфера. И Янович был не готов к тому, что Гнойный своим непосредственным присутствием создаст ему эти условия. И уж точно он не ожидал, что заиграется настолько, что устроит скандал на почве разбросанных носков. – Гнойный, ты охуел! – Федоров влетел в спальню как разъяренная фурия, запустив в вальяжно развалившегося на кровати с ноутом оппонента его же грязными носками. – То, что ты нарыл на меня компромат, не даёт тебе права свинячить в моем доме! Охуевший Слава, словивший свои вонюние носки лицом, машинально скомкал их в руке, удивлённо вытаращился на пышущего праведным гневом Окси. Он старался не позволять себе того, что ему привычно, поэтому оставил носки на полу ванной комнаты около стиральной машинки, собираясь закинуть стирку, когда накопится достаточно вещей. Но Его Сиятельство, видимо, решил найти повод закатить истерику, не смотря на то, что Федоровские носки лежали там же, только заброшенные поверх крышки корзины для грязного белья. Видимо, их ноги воняли по-разному, а Окси нужно было выместить своё раздражение. – Оу, зай, да ты просто образцовая жёнушка, – издевательски протянул Слава, отставляя ноут и картинно прикладывая ладонь к груди, – ты, действительно, хороший актёр! Ещё больше теперь жду твой Эмпайр В! – он встал с кровати и вальяжной походочкой приблизившись к Яновичу, вдавил того спиной в косяк, нависнув сверху. – Мне нравится, продолжай, – он настырно припал ртом к шее Мирона. Несколько секунд Федоров морщился, но, потом, вспомнив, видимо, что должен играть свою роль, нехотя подался чуть вперёд, уместив свои ладони на бёдрах Машнова. Слава долго ласкал кожу языком и губами, одной рукой придерживая подбородок, чуть надавливая вверх, чтобы иметь лучший доступ к желанной шее, и поглаживая щеку большим пальцем, другую разместил на талии, грея поясницу. Окси механически постанывал, вцепившись больше в ткань Карелинских домашних треников, нежели в его бёдра. Даже притворяясь, Мирон стонал просто божественно, лишая Славу воли, поэтому он, отстранившись с сожалеющим стоном, ещё раз мягко погладив Яновича по щеке, сказал горячим шёпотом: – Хочу тебя в себе, Окси, – он недвусмысленно потерся стояком о Мироновское бедро, – ты в этом фартуке такой сексуальный, что Сонечкино сердечко не выдерживает... Их совестное проживание было не апокалипсисом, которого каждый из них ожидал, а почти семейной идиллией супругов, что женаты уже четверть века. Идиллией, омраченной тем, что один ненавидел другого и был вынужден играть в любовь, а другой – ни на секунду не позволял себе забыть об этом. И так бы это продлилось до конца условленного месяца, если бы Мирон, вдруг, не слег с температурой… *** – Я так хочу, чтобы этот месяц скорее закончился!.. Слава замирает на пороге, мгновенно остекленевшим взглядом пялясь в пустоту коридора. То, что говорит Мирон после этой фразы, Слава не слышит, потому что ему закладывает уши будто ватой, что фиксирует внезапно вспыхнувшую в голове боль, которая херачит по нервам колоколом. Машнов закрывает дверь быстро и бесшумно, выходя обратно в подъезд, тут же сбегая по лестнице вниз, игнорируя лифт. В пролетах в отражении оконных стёкол снова маячит тот Слава-подросток: почти сгнивший до скелета, но все с теми же ярко-голубыми глазами, сейчас стеклянными, будто кукольными. Карелин старается не смотреть на свою галлюцинацию, перепрыгивая несколько ступенек, убегая от самого себя. Своей гнилой ухмылки, своих пустых глаз, от звенящей в голове фразы любимым голосом: "Ты мне омерзителен!.. Вот бы этот месяц скорее закончился!" Он вываливается из парадной, пробегает несколько дворов и устало падает на ближайшую скамейку, опуская на землю пакеты с продуктами, которые до этого судорожно сжимал в руках. Идиот. Тупой, наивный идиот! Как ты, нахрен, мог забыться настолько, чтобы забыть о том, что все это просто игра?!! Причём игра, сочиненная тобой же! Блядь! А Янович, правда, гениальный актёр! Так притворяться! Так умело изображать чувства! Аплодисменты стоя! Слава закрывает ладонями лицо, сгорбившись и утыкая локти чуть выше коленей. Последние полторы недели Мирон был таким... Черт знает, Машнов сам не может объяснить! Он иногда чувствовал на себе взгляды, а иногда даже ловил их: давящие и долгие. И Мирон не отводил глаза, словно девчонка, а продолжал смотреть твёрдо и странно. Слава думал, что эти взгляды что-то значат, забыв в эйфории, сгенерированной собственным размякшим мозгом о том, что Окси не может его полюбить. Ага, щас, размечтался! Вся эта внезапная нежность и чуткость не более чем благодарность за заботу, которой Слава одарил Мирона в период болезни. За то время, что они жили вместе, Машнов чуть глубже изучил своё наваждение. Мирон не прощал ошибки, но умел быть благодарным. И его поведение после болезни нельзя было воспринимать иначе, чем "спасибо, что вытащил, я буду играть ещё усерднее, потому что должен". А Слава и рад повестись на любой оттенок хорошего отношения от Окси, приняв это за симпатию и, даже, прости господи, влюблённость. Ну, еблан, что тут сказать. Наивный тупой идиот, поверивший в сказку. Сука, хуже ебаной телки! Слава поднял голову шаря взглядом по окрестностям, позалипал с пару минут, стараясь утихомирить сумбур мыслей, от которых звенело в черепушке, потом достал из пакета бурбон и резво приложился, за несколько обжигающе крупных глотков опустошая четверть бутыли. Тут же закашлялся, наклоняясь вбок, чтобы не задеть пакеты, сплевывая то, что не смог проглотить. Его начинает колотить, будто в припадке эпилепсии, и он истерично ржёт, представляя, как попросит у Яновича вальпроевую кислоту, или какое противосудорожное там принимают ебаные биполярники. Смешно. Так смешно, что хочется рыдать. Возникает внезапное желание дойти до Обводного и сигануть с моста в ледяную воду. Хочется дойти до Германии пешком и разбить ебало Хинтеру. Хочется вернуться к Окси, упасть на колени и молить остаться с ним... Стоп. Тут Слава резко и болезненно прерывает сам себя. Он ничего не смог изменить за месяц. Он даже не рассчитывал, но какая-то призрачно-необоснованная надежда все же теплилась. Даже не надежда – вера. Слава отчаянно хотел сделать так, чтобы за этот месяц Мирон оценил его заботу, поверил в его любовь, принял её, ответил на чувства, но... Этому не суждено было случиться. Они не в ебаном сериале, счастливого конца не будет. Слава как был не нужен Мирону – так и останется не нужен. Карелин думал, что понял это ещё до истории с шантажом, когда решил для себя, что Мирона надо игнорить в ответ. Но знатно ошибся. Тогда были ещё цветочки, теперь же, вишенкой на приторном торте был Мирон, не желающий иметь с ним никаких дел даже после совместного месяца. А Слава так старался. Всячески угождал, был ласковым, насколько это возможно, ни разу не возразил против грубой, почти насильственной ебли, наоборот, провоцируя её, искренне веря, что хотя бы так сможет завоевать сердце Мирона. Но даже готовка вкусной еды не помогла. Конечно, Янович уплетал за обе щеки и, неожиданно, благодарил, но теперь-то было ясно, что он это делал исключительно из-за страха публикации их с Шокком зашкварных откровений. Но вот именно сейчас на Славу лавиной обрушилась истина. Он так долго пытался привлечь внимание Мирона, так старался. Он менял линии поведения, писал диссы, чередуя их с серенадами; старался быть милым и приветливым, выдумывал остроумные шутки и остро-болезненные панчи. Он долго пытался, но вся эта ситуация показала, что все впустую. Мирон никогда не признает его. О симпатии и влюблённости, тем более, не шло речи: Янович даже пить с ним из одной бутылки побрезговал, и это не изменилось ни за три года, что они просто тусили вместе по прихоти их лучших друзей, которые решили создать семью, ни за этот подходящий к концу месяц, на который Слава возлагал всю свою последнюю надежду. Которая рассыпалась именно сейчас, в тот момент, когда он очнулся от этого наваждения, которое сам и спровоцировал. Мирона винить в этом нельзя, потому что он изначально терпеть не мог Славу. А Карелин своим шантажом, место того, чтобы привлечь – окончательно отвратил Федорова от себя. Стараться дальше не имеет смысла, он только мучает Мирона. Пора сворачивать этот цирк. А потом он переживёт-переболеет. Обязательно.